Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау

Ожидая пока Берлин утвердит приговоры, Гесс приказал узницам оставаться в шеренгах. Наконец, пришел ответ, что узницы должны остаться в живых, но их головы следует обрить. «Нас охватило неописуемое смятение, – рассказывает Тося Пентковска. – Эти женщины, мужественно ожидающие смерти, не выдержали. Они кричали, что не хотят терять волосы, впадали в отчаяние и рыдали. Больше всего другого они боялись оказаться обезображенными».

Сенокосная команда в сопровождении Aufseherin Эльфриды Рунге и «черных треугольников» из Равенсбрюка была отправлена в деревню Буды в 5 км от Освенцима, превращенную в лагерь для наказаний. Полек обрили, а на следующий день отправили чистить пруды, рыть канавы и выдергивать камыш.

Гесс распространил этот приговор на всех польских женщин – как тех, кто уже находился в лагере, так и тех, кому предстояло туда попасть. Но Брасс совершил невозможное, фотографируя своих сестер по несчастью, – наделил их красотой святых.

Только одна привилегия теперь отличала полек от евреек: полосатая лагерная форма.

Конвой из Дранси

В сумерках 24 июня конвой № 3 из Дранси прибыл в Освенцим. Слишком занятые охотой за беглой Яниной Новак, эсэсовцы не разгружали поезд до раннего утра. Наконец открыв двери, они обнаружили среди тысячи пассажиров 66 женщин, определенных в тюрьму Турель капитаном СС Даннекером, доверенным лицом Адольфа Эйхмана[92], отвечающим за депортацию французских евреев.

Обнажившись перед парикмахерами и эсэсовцами, они произвели фурор. Клодетт Блох (7983) вспоминает: «Гесс покинул свой кабинет в Kommandantur, чтобы полюбоваться на это диво – покрытые лаком ногти французских евреек с обритыми головами». Женщины подвергались саркастическим замечаниям и издевкам со стороны эсэсовцев, которые с идиотской ухмылкой повторяли: «Ach, Paris. Ach, Paris».

Женщины из третьего конвоя были зарегистрированы как «француженки», несмотря на то, что некоторые из них родились в Берлине, Франкфурте или Кишиневе. «СС интересовала только страна, из которой тебя депортировали», – объясняет Рая Каган (7984).

Рая родилась в Харькове (Украина), ей было семь лет, когда родители после погрома бежали в литовский Вильнюс. Получив степень магистра в области истории христианских культов, выйдя замуж, разведясь и год изучая древние рукописи в монастыре, в 1937-м она переехала в Париж, чтобы получить степень доктора философии в Сорбонне. Ее судьбу решило письмо, забытое в комнате, где во время изготовления бомбы были убиты два бойца Сопротивления. И гестапо поместило ее в Турель. Выйдя на Lagerstrasse, Рая в изумлении остановилась: «Какие-то девушки танцевали “хору”[93]», – пишет она в своих воспоминаниях[94].

Семь бараков, отведенных под спальные помещения, были переполнены. Женщин, прибывших из Дранси, отправляли в одну из деревянных построек, которые Лангефельд распорядилась возвести между кирпичными блоками для размещения своих работниц. Блоковой у «француженок» стала Роза Циммершпиц (1487), в обязанности которой также входило бегать по лагерю с криком «Lagerhutte!», извещавшем узниц о наступлении комендантского часа.

На следующий день 14 женщин, прибывших из тюрьмы Турель, выстроились в три ряда перед четвертым блоком. Им приказали ждать Oberaufseherin, которая придет их допрашивать.

Наконец Лангефельд решила покинуть свой кабинет. «Высокая, пожилая, седовласая, она была похожа на директрису школы», – вспоминает Рая Каган. Лангефельд спрашивает у сидящих в первом ряду: «У тебя есть диплом вуза? Ученая степень? Ты работала в конторе? Обескураженная Рая несколько секунд медлила с ответом. Лангефельд дала ей пощечину. Узница пробормотала по-немецки, что у нее «диплом по философии». Лангефельд отмахнулась от нее. Несмотря на докторскую степень по биологии, Клодетт Блох не прошла отбор. Врач Тамара Иссерлис, 24 года, родившаяся в Сен-Клу в русской семье, и философ Соня Вейсбейн, 49 лет, уроженка Кишинева, также получили отказ. «Нам нужны секретарши со знанием немецкого», – говорит Лангефельд, которая в итоге выбирает Раю Каган, говорящую на пяти языках, Генриетту Болотин, уроженку польского Прушкува, владеющую тремя языками, а также Хелен Мела и Леонору Кауфман, уроженок Франкфурта, владеющих двумя языками. Остальные получают назначение в команды, занимающиеся работами на улице.

Четыре женщины, выбранные Лангефельд, приняли душ и облачились в полосатые платья и черные фартуки. Надев на голову белые чепцы, они отправились в Kommandantur с одной из Aufseherin, которая растолковала им, как вести себя в присутствии начальника Politische Abteilung: «Выходите вперед, вытянув руки вдоль тела, и слушайте, что он говорит, не задавая никаких вопросов».

Женщин представляют Грабнеру, который вскакивает на ноги и вглядывается в них. На Франкфуртском процессе Рая Каган укажет: «Он сказал нам: “Все, что вы здесь делаете, слышите и видите, должно оставаться тайной. Я запрещаю вам рассказывать о своей работе в лагере или даже говорить о ней между собой. Если вы нарушите этот запрет, мы вас уничтожим!”» Грабнер оставляет Элен и Лоретту в Kommandantur, а Раю Каган и Генриетту Болотин отправляет в Standesamt, бюро регистрации актов гражданского состояния. Для Раи бюро с подобным названием – служба, которая регистрирует рождение, браки и смерть. Но для чего, спрашивает про себя девушка, оно нужно в Освенциме[95]?

Женщины переступают порог Standesamt – казармы, выкрашенной в зеленый цвет. Первая комната, у входа, используется как помещение для допросов, проводимых следователями Politische Abteilung, которые подвергают заключенных пыткам.

В бюро регистрации актов гражданского состояния

В этом отделении оставались работать два поляка: капо команды, Клеофас Крупка (727), худой и желчный Volksdeutsch[96] в очках, по прозвищу Лео, и Роман Тауль (1108), 25 лет, бывший командир скаутов и патриот. Тауль пылает ненавистью к эсэсовцам, но ему удается обманывать их выражением покорности на лице.

В бюро под охраной двух эсэсовцев и техническим руководством капо Лео, которому приходилось выносить значительное давление начальника отдела, эсэсовца Вальтера Квакернака, 35-летнего уроженца немецкого Зенне, работали десять евреек. Светловолосый, с квадратным лбом и голубыми глазами, Квакернак[97] выносил смертные приговоры, любуясь фотографиями жены и четверых детей, водруженными на его столе.

Очень скоро секретарши Standesamt связали число регистрируемых ими смертей с парой белых перчаток, которые Квакернак надевал перед тем, как уйти на час-другой. Роман Тауль подтвердил их подозрения, шепнув, что Квакернак казнит заключенных в одиннадцатом блоке, что два-три раза в неделю в большом зале крематория он участвует в rozwalka – массовых убийствах мирных жителей – мужчин, женщин и детей, согнанных в группы по 200 человек при помощи гестапо в городе Катовице.

Эльза Вальднер (3923), 26 лет, столкнулась с ним, пролив три капли чернил на документ и испортив его. Квакернак прокричал: «Кто это сделал?». Лео Крупка вынужден был назвать имя виновной. Квакернак с ходу влепил Вальднер пощечину, после чего вернулся в свой кабинет. Эльза Вальднер рухнула в кресло, ее барабанная перепонка была разорвана. При мысли о том, что ее снова отправят в песчаный карьер – огромный раскоп, кишащий женщинами-заключенными, Вальднер испытала ужас, который был сильнее боли. Она уже отработала там несколько недель и знала, что, ослабев от голода, больше в нем не выдержит. «У меня не было другого выбора, кроме как подчиниться и стараться изо всех сил», – говорит она.

Секретариат возглавлял заместитель Квакернака, 20-летний Unterscharführer Бернхард Кристан. Небольшого роста, темноволосый и голубоглазый, Кристан руководит Лео Крупкой и секретарями при помощи дубинки. Он никому не доверяет и подозревает секретарш в саботаже. «Он подслушивал, ходил как волк по коридору и без предупреждения заскакивал в комнаты, чтобы наброситься на всякую девушку, которая поднимет глаза от работы», – вспоминает Рая Каган.

Садист и преступник, Кристан питал страсть к цветам. Лили Рейнер, 24-летняя уроженка Прешова, рассказывает: «Окно его кабинета было украшено растениями. Садоводство было его хобби. Рядом со своими цветами он заново открывал в себе искру человечности».

«Секретарши смерти»

Кристан смотрит на Раю Каган и Генриетту Болотин, и этот взгляд унизителен для них не меньше, чем тон вопросов. Он повторяет предупреждение Грабнера и поручает Крупке присматривать за девушками.

«Мне потребовалось несколько дней, чтобы уловить суть нашей работы, – поведала Каган на суде над Эйхманом в Иерусалиме и на Франкфуртском процессе, посвященном Освенциму. – В свидетельстве о смерти[98] и в письме с соболезнованиями семьям за подписью коменданта мы должны были написать, что отравленные газом, убитые инъекцией фенола в сердце или расстрелянные узники скончались по причине болезни».

Чтобы помочь секретарям составлять эти лживые письма, врачи СС подготовили список из пятидесяти смертельных заболеваний (не считая заразных, таких как тиф): остановка сердца, пневмония, туберкулез, менингит, септицемия, астма, аппендицит и тому подобные.

Лили Райнер подчеркивает жадность эсэсовцев: «В письме, адресованном семьям, мы должны были добавить, что урна с прахом будет отправлена им за 25 рейхсмарок. Но в урну засыпали не прах конкретного погибшего, а горстку пепла из горы праха кремированных».

В дни, когда списки умерших в Standesamt поступали в большом количестве, секретари получали указание фальсифицировать дату и время смерти жертв. Происходящее в Освенциме должно было оставаться государственной тайной.

Бюро работает по принципу конвейера. «Редакторы» получают полное досье умершего и должны составить проект письма, сплетя воедино биографию заключенного и причины его смерти. Этот черновик передается «корректорам». Эльзе Груен (2084) объясняет: «Мы должны были проверить правильность написания имени и места рождения, сопоставить возраст покойного и причину смерти. Например, в бланке, подписанном врачом СС, в качестве причины гибели маленькой девочки значилось “слабость от старости”. Малейшая пропущенная ошибка считалась саботажем».

Лист отправлялся на утверждение Лео Крупке. После этого черновик передавали машинистке, которая вставляла бланк лагеря в валик печатной машинки и поправляла в соответствии с указаниями Кирхнера поля, интервалы, шрифт.

Шесть месяцев спустя Рая Каган присоединится к Сопротивлению. «Каждый раз, когда в рапорте (Meldung) было написано “застрелен’, я писала “сердечный приступ”».

Эти женщины, называвшие себя «секретарями смерти», жили в состоянии полной психологической подавленности. Они знали число ежедневно умирающих в лагере людей (от всех причин) и работали под крики тех, кого пытали в комнате для допросов.

В конце этапа существования бюро в лагере секретарей перевели в блок № 4, «немецкую казарму», где они подвергались притеснениям и где женщины из Равенсбрюка даже грабили их. Но были и плюсы: помещение для сна было чистым, а на кроватях лежали простыни.

После ночи, проведенной в 5-м блоке, четыре женщины, прибывшие из Дранси, были ошеломлены привилегиями, которые предоставлялись заключенным по линии Politische Abteilung. Заведующая блоком, темноволосая немка невысокого роста по имени Мария Мауль, семь лет провела по тюрьмам и лагерям. Она рассказала новеньким, что они освобождены от переклички на Lagerstrasse: их пересчитывают внутри блока. Одежду им меняют каждое утро, так как эсэсовцы требуют полной гигиены. И в заключение Мауль добавила: «Следите за тем, чтобы не заболеть. Вы потеряете и работу, и место в бараке».

Еда не была обильной, но узниц обслуживали спокойно, в то время как в соседних блоках очереди за супом были местом ссор, слез и обмана. Во время раздачи супа Рая Каган приметила чешскую заключенную Анни Биндер, и женщины обнаружили, что обе увлечены историей и филологией.

Анни Биндер и Йоахим Цезарь

Анни Биндер (725), 30 лет, владеет пятью языками и говорит по-французски с небольшим акцентом. Уволенная после подписания Мюнхенского соглашения[99] из Министерства иностранных дел Чехии, она решила «забыть» сдать свой дипломатический паспорт, чтобы помочь друзьям-евреям вывезти деньги из страны. Она доехала до Швейцарии, чтобы положить эти деньги в банк, где познакомилась с еврейским врачом Йиндрихом Эпштейном. Пара была арестована 2 ноября 1941 года за Rassenschande (осквернение расы). Они смогли попрощаться, смотря друг другу в глаза напряженным, горящим взглядом в коридоре штаб-квартиры гестапо, в наручниках, когда его, толкая, вели в одну, а ее – в другую комнату. Эпштейн прокричал ей: «Не забывай меня!» Он был депортирован в Терезин; ее, после нескольких недель тюрьмы, в феврале 1942 года отправили в Равенсбрюк, где приписали к швейной команде, а месяцем позже – в Освенцим.

Голосом, осипшим от тревоги, Каган вспоминает девушек из своего конвоя. Как их спасти от работ в других командах?

Анни Биндер предлагает свою помощь. Она стала личным секретарем Иоахима Цезаря, очень влиятельного офицера СС, столь же влиятельного как Рудольф Гесс. И все потому, что Цезарь подчиняется Гиммлеру, который ожидает от него славы. Заключенные прозвали его Цезарем в честь римского диктатора из-за самоуверенности и того «царства», которое предложил ему Гиммлер. Его власть распространяется на деревни Буда, Харменсе и Бабица, но жемчужина владений – деревня Райско. Этот доктор агрономии в звании генерала пользовался в Освенциме такой же властью, как и Гесс. Гиммлер поручил ему наладить производство натурального каучука из семян кок-сагыза, разновидности одуванчика, украденного у русских во время реализации плана «Барбаросса». Семена привезли в Освенцим для высадки в теплицах Райско. Эта задача настолько секретна, что про нее говорят, только упоминая кодовое название – «4711». И, указывая на пятерых польских узниц[100], сидящих в отдалении, Анни Биндер добавляет: «Эти женщины имеют дипломы в области сельского хозяйства. Их перевезли из Равенсбрюка специальным поездом по просьбе Цезаря для посадки этих семян». Рая Каган бормочет: «Мои подруги – тоже ученые». «Назовите мне их имена и номера», – отвечает Анни Биндер.

Анни Биндер удалось вытащить несколько француженок из «внешних» команд. Так, она добилась, чтобы доктора Тамару Иссерлис приняли в качестве медсестры в блок № 3. Перед тем, как Иссерлис арестовали за то, что она прятала французский флаг под своей желтой звездой, врач опубликовала научную статью о желтухе у детей[101].

По рекомендации Анни Цезарь принимает на работу биологов Клодетт Блох и Аню Литвак, Эммануэль Фремиет, бывшую ассистентку в Коллеж де Франс, но отказывается брать химика Эллу Шлиссер. И все же Анни не сдалась, попросив Шлиссер предоставить ей больше аргументов, чтобы убедить Цезаря.

Элла Шлиссер, 31 год, рассказывает Анни свою биографию. Дочь берлинского мясника, она сбежала из дома в 16 лет, вращалась в среде коммунистов и стала актрисой кабаре. Поняв, что к власти приходят нацисты, в 1930 году Элла бежала в Париж, чтобы изучать химию. Французская полиция арестовала ее в сентябре 1940-го. Пока ее переводили из тюрьмы в тюрьму, Элла поддерживала себя, декламируя стихи Гёте[102].

Анни Биндер обратилась к Иоахиму Цезарю, который выслушал ее с ироничной улыбкой. Разве химия не полезна в агрономии? Разве с ее помощью нельзя рассчитать кислотность почвы или количество азота, необходимого растениям? Цезарь знает, что он всемогущ; одной заключенной в его команде больше, одной меньше – какое это имеет значение, когда сотни женщин умирают в лагере? Он отстраняет Биндер со словами: «Что ж! Попробуем! Если она не подойдет, мы отправим ее обратно».

И вновь благодаря Анни, Каган получает возможность организовать собеседование с Лео для Сони Вейсбейн. Но когда капо из Standesamt диктует ей несколько предложений, а потрескавшиеся пальцы Сони пытаются сомкнуться вокруг карандаша, рядом раздаются крики. В соседней комнате гестапо Катовице ведет допрос. Кнут свистит, жертва кричит, и уверенность философа в себе сходит на нет. Лео говорит: «Нет, у тебя ничего не получается. Ты не можешь сосредоточиться». Соню возвращают в ее блок. Она спрашивает Каган глухим голосом: «Как ты это выносишь?».

В тот вечер Клодетт Блох, Аня Литвак и Элла Шлиссер собрались в комнатушке Анни Биндер и Раи Каган.

Красный Крест Ципи

Запасы военной формы красноармейцев в конце концов заканчиваются. На полках склада одежды осталось менее пятисот единиц обмундирования. А поезда все еще прибывают. Капо склада предупреждает Лангефельд: «У нас больше нет одежды для новоприбывших». Поэтому со складов «Канады» на грузовиках эсэсовцам доставляют горы невероятного тряпья, которое сваливают у входа в женский сектор: платья из шелка, шифона и кружева, прямые и с драпировками, складками, облегающие, разноцветные, юбки и подъюбники. Поскольку узницам также требуется обувь, в распоряжение эсэсовцев поступают туфли, балетки, мокасины, сапоги, сабо, бальные туфли, лодочки и тапочки, которые выдаются новым девушкам независимо от формы, материала, цвета и размера обуви.

После погружения в цистерну с застоявшейся водой еврейским девушкам наугад выдают слишком тесную, слишком просторную или слишком длинную одежду, с низким вырезом или оборками, а у стойки выдачи обуви – туфельки и сабо, балетки и сандалии. Женщины вынуждены работать, пока их тело сковано этими кандалами, и уже на следующий день их ноги покрываются волдырями, в которые проникает инфекция.

Эсэсовцы насмехаются над тем, что лагерь превратился в карнавал, в огромный цирк за заборами из колючей проволоки. Но Грабнера и Аумайера беспокоило, что женщины носили гражданскую одежду, – они опасались побега. Необходимо было пометить узниц, чтобы их можно было отличить от гражданских. Но как?

Тут-то Хелен Шпитцер и использует свой шанс. Хелен Шпитцер, 24-летняя уроженка Братиславы, в девять лет осталась без матери. Ее отец, портной, снова женился и оставил у себя пятилетнего Сэма, а Хелен отправил жить к бабушке в квартиру на том же этаже. Во втором браке у него родились еще два мальчика[103]. Юная девушка, занимавшаяся гимнастикой, плаванием и лыжами, вступила в ряды сионистского молодежного движения «Ха-шомер ха-цаир», но вскоре СС запретило евреям посещать школы и спортивные учреждения. В июне 1942-го Хелен все еще работала в команде по сносу зданий. Она была маленькой и крепкой, но, как и все ее подруги, которые маршировали босиком в Биркенау, таяла, как свечка.

Хелен, которую в лагере звали Ципи[104], старалась вести себя жестче, она научилась избегать ударов и укусов собак и старалась работать в ритме, который диктовали эсэсовцы. До того дня, когда камин рухнул на девушек, несущих таран. Ближайшие к камину женщины были раздавлены валом кирпичей и либо погибли, либо были тяжело ранены.

«Вернувшись в лагерь, я попросила у Евы Вайгль разрешения работать в другом месте. Вмешалась ли Lagerälteste?» Тем же вечером, во время переклички, Rapportführerin Тереза Брандль предложила художникам откликнуться. Ципи выкрикнула свой номер, и Брандль разрешила ей выйти из шеренги. Хелен объяснила, что она выпускница Братиславской академии изящных искусств и может доказать, что у нее есть талант, создав эскиз.

Ее берут на работу. Приняв душ, переодевшись и повязав на покрасневший от палящих лучей солнца череп платок, Ципи переезжает в блок № 4, потому что теперь она относится к Politische Abteilung. Вручив ей банку красной краски и кисти, Брандль приказывает девушке рисовать на спинках платьев евреек кресты. Работать она должна в отделе регистрации. «Я смешала киноварь со скипидаром и сиккативами[105], чтобы получить хороший цвет. Поначалу я при помощи линейки выводила полосы шириной два сантиметра на спинах моих подруг по несчастью, сверху вниз, от шеи к ногам».

Но метод с линейкой пришелся не по вкусу Брандль, которая приказала Ципи найти другой, если она хочет сохранить работу. Вертикальная линия от затылка до ягодиц, горизонтальная между лопаток, готово. Следующая! Быстрее, быстрее, быстрее. Помечать нужно было тысячи женщин.

Бывшие заключенные Равенсбрюка, которые, переходя из тюрьмы в лагерь, сами становились жертвами жестоких и глупых замыслов эсэсовцев, смеялись, смотря на уходящих еврейских женщин, чьи платья были пропитаны краской. Хорошо, что эсэсовцы не навязывали это унижение им, немкам.

Тереза Брандль также принесла Ципи отрез льна и портативный печатный станок. От словачки требовалось нарезать ткань на узкие полоски и печатать на них регистрационные номера для 7000 узниц, которые должны были исхитриться пришить эти ярлыки к своей одежде. Женщины бросятся лихорадочно искать иголки и нитки – удача для швейной команды, которая воспользуется ситуацией, чтобы «организовать» себе дополнительное питание, установив цену на эти принадлежности в размере половины куска хлеба.

4 июля 1942 года: первая селекция на пандусе

Поезд, отправившийся из Братиславы, 4 июля, в День независимости Словакии, прибывает в Освенцим. В раскаленном вагоне Лилли Зонненфельд, уроженка Брно, которой через двадцать дней должно исполниться 29 лет, прижалась к Эугену, своему любимому мужу. На перроне вокзала брат Эугена вручил им документ за подписью министра внутренних дел Александра Маха[106], в котором говорилось, что чета Зонненфельд «должна быть выведена из состава конвоя по прибытии». Лилли цепляется за это обещание, которое, по ее мнению, даст ей право находиться в Германии и позволит жить в лагере с супругом. Молодая женщина не знает, что их разлучат, как только они покинут вагон, и что она проведет два долгих года, веря в то, что Эуген все еще жив, находясь под защитой документа. Не знает, что будет смеяться над предсказанием цыганки, которая настоит на том, чтобы прочитать линии на ее руке и скажет ей, что «она уплывет за моря, выйдет замуж и родит сына». «Но я уже замужем!» – воскликнет Лилли. Цыганка, которая также прочитала линии на руках спутниц Лилли, уйдет, ничего не ответив. Лилли побежит за ней, упрекая в том, что она отказывается предсказывать судьбу остальным. Цыганка прошепчет: «Как я могу сказать этим женщинам, что они, как и я, никогда не покинут этот лагерь, что они умрут в Освенциме?»

Но в ночь на 4 июля ни будущее, ни настоящее еще не известны, и когда двери вагона наконец открываются, пассажиры, обливаясь потом и погибая от жажды, выходят из вагонов, заваленных трупами.

До этого дня эсэсовцы довольствовались тем, что делили толпу на две шеренги. Женщины и дети на одной стороне, мужчины и подростки – на другой. Затем шеренги направлялись в соответствующие лагеря. Но в тот день эсэсовцы ввели новую систему, которой они станут придерживаться вплоть до эвакуации лагеря. Каждая шеренга должна будет подойти к врачам СС – фон Бодману, Фридриху Энтрессу и Бруно Китту. На пандусе также присутствуют Иоганна Лангефельд, Грабнер, Аумайер, Штарк и три Rapportführer мужского лагеря.

Грузовиков Man[107], припаркованных перед поездом, больше, чем обычно, а машина скорой помощи (Sanka), украшенная красным крестом, стоит на самом пандусе[108]. «Увидев логотип Красного Креста на грузовиках, я успокоилась. Как же я была наивна!» – говорит Лилли Зонненфельд[109]. Узники из команды «Канада», ответственные за сбор чемоданов с пандуса и укладку их на грузовики, поражены. Почему так много врачей? И почему так много машин? Неужели в этом поезде узников намного больше, чем в предыдущих?

Сначала эсэсовцы ведут колонну женщин и детей вперед к врачам, которые мановением руки отправляют пожилых женщин и матерей с детьми в одну сторону, а здоровых и крепких – в другую. По рядам работников «Канады» пробегает слово «селекция». Sortierung! По одну сторону – слабые. По другую – рабы, пригодные для работы. Эсэсовцы больше не хотят тратить время, принимая в лагерь бесполезные рты.

Поначалу селекция проходит гладко. Затем ситуация ухудшается. Женщины отказываются разлучаться со своими престарелыми матерями. Эсэсовцы нервничают из-за жары и света прожекторов. Они несколько раз стреляют в толпу, которая успокаивается в надежде на пощаду.

Эрвин Бартель (17044), секретарь в мужском лагере, расскажет на Франкфуртском процессе, что прибытие конвоя 4 июля опустошило его, потому что с того дня «записи» должны были измениться. «Штарк вошел в кабинет, его глаза остекленели, а мундир был покрыт пылью. Он опустился на стул и приказал подать себе воды. Затем он велел мне написать телекс, чтобы проинформировать бюро Главного управления имперской безопасности Рейха[110] о том, что конвой прибыл. РСХА хотело быть в курсе всего происходящего, и переписка между Ораниенбургом и Освенцимом велась ежедневно и непрерывно».