Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау

Ванда Мароссаньи осуждает извращенность эсэсовцев: «Было большим невезением, что блоком смерти управляла еврейка». Благодаря своей должности в бюро трудовых ресурсов Ванда знала имена и номера женщин-заключенных, которым удалось получить «должности». Но она тоже отказалась доносить на Сильку ради ее потомков. «Я забыла ее фамилию. И я должна сказать, что она не убивала женщин, не била их, не делала им ничего плохого. Она была просто узницей, у которой не было сил отказаться от отвратительной должности, на которую ее поставили».

Когда грузовики въезжали в лагерь, эсэсовцы устанавливали перед задней дверью каждого из них деревянную лавку. Затем перед дверью блока № 25 эсэсовцы выстраивались в два ряда. Женщин выгоняли дубинками, требуя вытянуть руки, чтобы секретарь из заключенных, присланный из Kommandantur, мог записать их номер и поставить галочку в свой список. Когда блок пустел, секретарь склонялся над трупами, чтобы переписать их номера. Грузовики отъезжают. Карточки женщин вынимают из картотеки больницы и передают работницам Гертруды Фринке.

Ирка Анис вспоминает: «Мы должны были указать время и дату смерти каждого заключенного в лагере. Руководство разрешало только одну смерть каждые две минуты. После вечерней переклички, в 19:02, голландский еврейский заключенный X умер от пневмонии. В 19:04 польский еврейский заключенный Y скончался от туберкулеза на Lagerstrasse. Карточку требовалось заполнять тщательно, даже если информация в ней не была правдивой, поскольку причиной смерти всегда было отравление в газовой камере. Гертруда Фринке изводила нас: “У нас сегодня четыреста пятьдесят известий о смерти. Вы должны обработать их к пяти часам утра. Тот, кто неправильно напишет имя или ошибется в цифрах, может собираться в блок № 25”». Это предупреждение услышали все.

Утром врач СС тратит несколько минут на то, чтобы подписать эти свидетельства о смерти, которые доставляются на первый этаж Kommandantur. Там Рене Веселы выполнит предпоследнюю процедуру процесса: поставит штамп SB на карточки узниц, хранящиеся в больших ящиках Регистра, и впишет дату «официальной» смерти. Свидетельство о смерти и личное дело узницы отправляют в бюро записи актов гражданского состояния, где начинается заключительный этап административного цикла: оформление письма с соболезнованиями семье[155].

Когда блок № 25 переполнился, эсэсовцы изменили тактику. Блоковые продолжали фиксировать номера узниц, выбранных врачами. Но некоторых женщин в 25-й блок не отправляли. Поверив, что эсэсовцы совершили ошибку, те, кто уже считал себя обреченными, с облегчением вернулись на свои койки. Но бюрократический процесс неумолимо продолжался. «Целая группа женщин, сотни, иногда в добром здравии, считались мертвыми, хотя они все еще были живы и дышали. И они не знали, что на следующий день их убьют», – объясняет Ципи. После подписания списка Антон Таубе поручает блоковым извлечь номера тех, кто готовился отправиться в свои команды.

Сезон дождей

Погода изменилась. Буря сменяет бурю. Биркенау был построен на болотах, и вода проливных дождей, которые обрушивались на лагерь, не впитывалась в почву. Дороги развезло. Столь долгожданные во время летней жары осадки стали бичом для женщин, выстраивавшихся в ряды в темноте, на рассвете и на закате. Узницы, несущие тяжелые бочки с продуктами, с трудом тащатся по Lagerstrasse, которая превратилась в сплошную грязь. Отягощенные своей обжигающей ношей, они едва поднимают из грязи ноги в деревянных башмаках. Магда Хеллингер вспоминает: «Рвы заполнились водой. Когда девушки возвращались с супом, они не видели ям. Они падали, но были слишком слабы, чтобы выбраться: кричали, барахтались». «Я видела голландок, таких хрупких, застрявших в грязи и не способных пошевелить ногой. Эти женщины мерли как мухи», – вздыхает Маргарет Беккер (1955), 20 лет, уроженка города Гуменне[156].

Даже ночью узницам нет покоя. Дождь просачивается в бараки через трещины в крыше. Нары, расположенные на уровне земли, затоплены водой. Тогда женщины находят решение. Тося Пентковска говорит: «Мы попросили девушек из отряда по сносу зданий каждый вечер приносить кирпич, чтобы закрыть грязную землю и защитить своих подруг по несчастью, лежащих на самых нижних койках».

Мала Циметбаум, еврейская героиня Биркенау

15 сентября 1942 года прибывает конвой из бельгийского Мехелена. Под проливным дождем на пандусе, в лучах прожекторов и под крики эсэсовцев, проводится селекция. Женщины, отобранные врачами, отправляются в лагерь. Изможденные, рядами по пять человек, они шагают по щиколотку в грязи.

После того как они преодолевают под ливнем восемьсот метров, их запирают на ночь в сарае с разбитыми окнами, где из мебели имеется лишь большой стол и несколько табуретов.

На рассвете, после переклички, врывается Ципи со своими этикетками и печатным станком, и видит девушку с великолепными глазами и лицом, обрамленным черной гривой, которая возвышается на столе и призывает своих подруг к восстанию. «Я бросилась к ней и приказала немедленно спуститься со стола. Я крикнула: “Ты понимаешь, где ты? Ты в Освенциме!”» Гнев Ципи делает свое дело. Девушка подчиняется и спрыгивает на пол. Давно пора было это сделать. На склад стекаются эсэсовцы, за которыми на расстоянии трех метров следуют заключенные, отвечающие за регистрацию.

Начинается процедура регистрации: девушкам приказывают раздеться, загоняют в душ, обривают, наносят татуировки.

Решив наброситься на бунтарку при первых попытках протеста, Ципи не сводит с нее глаз. Она знает, что эсэсовцы не станут тратить время на то, чтобы выяснить, кто из них покорный, а кто – мятежник. Все женщины, избежавшие селекции на рампе, будут безжалостно отправлены в газовую камеру.

Ципи берет бланк, который девушка закончила заполнять. Ее зовут Мала Циметбаум (19880), она владеет немецким, польским, фламандским, французским и английским. «Я сказала себе, что она еще наделает дел. И я не ошиблась!» – сообщает Ципи в своих показаниях.

Малу Циметбаум поселяют в еврейский барак. При виде мертвенных лиц жительниц барака – бледных, с болезненными глазами – ее бунтарские настроения усиливаются. Она не может сидеть сложа руки. Не может не действовать. Всего за несколько дней Мала побывала везде и со всеми. Она переводит на немецкий язык слова узницы, которая говорит только по-французски или по-польски, поддерживает больную, которая спотыкается, делится хлебом с той, у которой его украли. Помогать людям – в ее натуре. Она делает это не для того, чтобы получить деньги или работу, а потому что убеждена: солидарность – единственный способ пережить лагерь и действия эсэсовцев.

Блоковая рассказывает Ципи: «Я только что порекомендовала в управление СС девушку, которая говорит на нескольких языках. Эсэсовцы наняли ее переводчицей». Судя по описанию, девушка красива, располагает к себе, и зовут ее Мала. Ципи понимает, что это и есть та бунтарка. «Ну и хорошо!» – бормочет Ципи, уходя. Затем она замечает, что Мала уверенным голосом и ловко переводит ответы, которые дают узницы, допрашиваемые эсэсовцами, что она умеет улавливать существенные детали, которые могли бы спасти девушку от порки или перевода в команду наказаний. Мала с мягкостью обращается со своими подругами. Она подбадривает каждую или дает совет, призывая помыться, надеть обувь и позаботиться о себе.

Имя «бельгийка Мала» распространяется по всему лагерю. Сотни женщин шепчут один и тот же совет: «Сходите к Мале. Она может тебе помочь. Она даст тебе хлеба». «Мы полюбили ее! – подводит итог одна женщина. – Она была с нами, она разделяла нашу боль!» – вторят ей десятки полек и евреек. Очень быстро женщины поняли, что и сами эсэсовцы уважали Малу.

Кто же была эта девушка, которая вошла в историю как одна из главных еврейских героинь Биркенау? Мала родилась 26 января 1918 года в Бжешко, местечке на юге Польши. Она была младшей из пятерых детей. Ее отец, бродячий торговец, решил уехать из страны, чтобы обеспечить будущее для своей семьи. Он остановился в Германии, а затем продолжил путь в Антверпен, где к нему присоединилась семья.

Мале было 10 лет, когда она переехала в Бельгию. Она обладала способностью к языкам. Дома ее родители говорят по-польски, ученики в школе – на фламандском и французском. Немецкий и английский она выучила в процессе обучения.

Отец Малы ослеп. Чтобы помочь семье, девушка бросила учебу и работала в крупном доме моды, затем в алмазной компании в качестве секретаря. Она также была активисткой бельгийского отделения молодежного сионистского движения «Ха-шомер ха-цаир». Новости, пришедшие из Германии о приходе Гитлера к власти, заставили ее понять, что у евреев должна быть своя собственная страна. Но из-за войны она не успела перебраться в Палестину.

В Бельгию вторглись нацисты, и евреи оказались в ловушке. Чтобы найти убежище для своих родителей, Мала Циметбаум отправилась в Брюссель. По возвращении ее арестовали на антверпенском вокзале, через пять дней перевезли в лагерь Мехелен и депортировали в Освенцим.

Искреннюю преданность своему народу и Земле обетованной она продемонстрировала сразу же по прибытии в лагерь.

Действия, которые спасают жизнь

Газ. Газ. Газ.

Женщины живут, преследуемые этим страхом. В тревоге они встают по утрам и идут на работу, изматываемые беспокойством. Они дрожат за свою жизнь и за жизнь тех, кого любят, – сестры, подруги, родственницы.

Чтобы избежать селекции, наиболее трудоспособные решают действовать. Те, кому посчастливилось достать шарф или носовой платок на складе СС или на черном рынке, используют его, чтобы прикрыть свою бритую голову. Головной убор становится одним из способов избежать газовой камеры. Завязывая платки узлами и перекручивая, перекрещивая концы, женщины пытаются себя украсить. На лицо мажут маргарин вместо крема, чтобы напитать обгоревшую на солнце кожу; мелкой кирпичной пылью и свекольным соком подрумянивают бледные щеки. Чтобы выжить, женщины должны обмануть своих палачей.

Все узницы знают, что в конце рабочего дня они могут недосчитаться близкого человека. Потому что сестра, родная или двоюродная, подруга, с которой они сидели в одной камере, в одном центре для интернированных, или ехали в одном вагоне поезда, могут оказаться в опасности. Некоторые клянутся никогда не расставаться.

Чтобы защитить свою мать, Вера Фишер передает блоковой Мальвине Циммершпиц подарок, украденный из «Канады». В течение нескольких недель словачке удавалось не попадаться при личном обыске. Пока однажды ее не поймали с бочонком варенья, спрятанным в недрах ее огромной синей робы. За наглость ее наказали двадцатью пятью ударами палками. Покрытая синяками девушка решила больше не воровать. «Я больше не могла ничего дать Мальвине, и она перестала защищать мою мать. Однажды вечером, возвращаясь с работы, я узнала, что маму отправили в газовую камеру».

Две сестры Лотты Франкл (2065), Эрика и Лили, заболели тифом. Их отправили в лазарет. Лотта прячется за дверью, подкупая вахтершу хлебом. Женщина соглашается показать ей блок № 25, куда увезли ее сестер.

Лотта подбегает к двум девушкам, которые выходят с носилками, полными одежды. Ее взгляд останавливается на знакомом номере, нашитом на куртке: 2063, номер Лили. Продолжая рыться в куче тряпья, Лотта обнаруживает куртку Эрики. Осознав, что она единственная выжившая в семье из шести детей, девушка бросается к электрическому забору. Лотту преследует женщина, выкрикивающая ее имя. Капо Урсула Рате (494) сумела удержать и успокоить ее. «Урсула отвела меня в свой блок, блок ариек. Она дала мне хлеб и воду и заставила поклясться, что я буду держаться. Она все время повторяла: “Мужайся, мужайся. Я найду тебе хорошую команду. Я замолвлю за тебя словечко секретарю Oberaufseherin”».

Урсула Рате[157] сдержала свое слово. Лотта Франкл была назначена в «Канаду», «элитную» команду, в которую мечтали попасть все и где на тот момент работало более трехсот женщин, разделенных на две 12-часовые смены.

Рожденные в лагерном аду

Медицинский персонал и лазарета, и больницы борется за спасение женщин. Если днем ухаживать за больными сложно, то ночью медсестрам приходится работать без воды и без света. Откуда доносится зов? Кто взывает о помощи? Маргита пишет: «Громкие, пронзительные, шепчущие голоса поднимаются из темноты, заполняя блок со всех сторон: “Ночной горшок! Ночной горшок!” Одновременно кричат от десяти до двадцати женщин. Две ночные дежурные спотыкаются о ведра, вляпываются в экскременты». В каждой кровати по две-три узницы – живых, мертвых, умирающих или в бреду. Они задыхаются, дерутся и топчут друг друга. Никто не спит, потому что ночью в Revier правит безумие. Медицинский персонал ночует в одном помещении с пациентками, отделенный от них лишь одеялами».

Но медсестры достигают апогея ужаса, когда узницы кричат, потому что рожают. Орли Райхерт рассказывает: «На полу лежит женщина. Она стиснула зубы. Ее руки пытаются опереться о грязь, которую мы здесь называем полом. Рядом с ней стоит санитарка, держит в руке бумагу и поджигает ее, по одному обрывку за раз. Зачем она это делает, чтобы поджечь барак? Нет, чтобы хоть немного осветить помещение. Потому что ребенок родится здесь, и это весь свет, который у нас есть. Если ты внимательно присмотришься, увидишь, что женщина лежит без одеяла или простыни, на грязной земле. Ты увидишь, что рядом с ней нет таза с водой, потому что вода у нас бывает только во время дождя».

Скольким женщинам пришлось рожать в темноте и грязи? Орли продолжает: «Врач опускается перед ней на колени. Она быстро работает своими тонкими молодыми руками. <…> Она без стерильных резиновых перчаток, голова обрита, а лицо бледное, отчаянное, и не только этой ночью. Последний крик, последнее усилие, и младенец появляется на свет. Измученная мать откидывается и закрывает глаза… она плачет. Оглянись вокруг, и ты этого больше не забудешь. Плачут все, кто находится рядом».

Швальбова кричит: «Дайте мне что-нибудь, чтобы перевязать пуповину!» Кто-то протягивает кусок кружева. Руки хватают ребенка, обтирают его платком и заворачивают в грязные тряпки. Когда наконец раздается детский крик, потрясенные пациентки могут думать только об одном: в мир пришло новое существо.

Задыхающейся матери оказывают первую помощь; кровь и остатки плаценты вытирают тряпками. Матери придется подождать до утра, чтобы ее обмыли чаем.

«Волшебство в бараке, – продолжает Швальбова, – длилось всего минуту. <…> Родильница больше не кричит, не плачет, только глаза у нее большие и глубокие, как окружающая ее тьма. Ее младенец родился в безумную ночь».

Через два дня молодая мать и ее сын были отравлены газом.

Сколько еврейских и нееврейских детей было убито при рождении? Сколько матерей были отравлены газом вместе со своими детьми?

Ситуация стала трагической, когда 13 октября в лагерь прибыл доктор Гельмут Феттер. Получая деньги от компании «Байер» за тестирование лекарств, он внутривенно переливал здоровым людям кровь больных. Маргита Швальбова вспоминает: «Он был безжалостен, и любую роженицу отправляли вместе с новорожденным в газовую камеру. Каждый раз, когда здесь возникала новая жизнь, она рождалась для смерти, для своей собственной смерти и для смерти женщины, которая подарила эту новую жизнь».

Врачи-еврейки сговариваются. Чтобы дать матери шанс сохранить жизнь, они распространяют по лагерю сообщение: беременные должны сами сообщать о себе медсестрам-еврейкам. И посреди ночи, под свет горящих бумажных бинтов, они делают аборты, шепча: «Когда-нибудь ты выйдешь из лагеря. У тебя будут дети. А пока главное – выжить. Не плачь. Нет, не плачь!»

Вскоре врачи СС решили превратить блок № 22 в больницу и объединить его с блоками № 23 и 24.

Штаб-квартира управления трудовыми ресурсами переезжает в десятый блок.

Массовая резня в Будах

6 мая 1945 года Unterscharführer СС Пери Броад, захваченный англичанами, был заключен в лагерь Горлебен, расположенный в небольшом городке на берегу Эльбы. Месяц спустя англичане назначили Корнелиса ван хет Каара, сотрудника секретной службы (SIS), допрашивать двадцать пять тысяч немецких военнопленных. Среди них был и Пери Броад.

На Франкфуртском процессе Корнелис ван хет Каар вспоминал: «Через две недели после моего приезда Броад пришел ко мне и рассказал ранее неизвестную историю про Освенцим. Он сделал это по собственной воле».

Корнелис ван хет Каар приказал выпустить Броада из лагеря, выдать ему форму английской армии и предоставить жилье, а затем попросил его записать свои воспоминания об Освенциме. Броад знает, сколько скелетов спрятано в шкафах Освенцима. Он помогал их заполнять.

Пери Броад, 34-летний уроженец Рио-де-Жанейро, написал отчет на семидесяти пяти страницах и 13 июля 1945 года передал его Корнелису ван хет Каару. Броад был осторожен и не сказал своему защитнику, что служил следователем в Politische Abteilung. Он представил себя как очевидца, с ужасом наблюдавшего за мерзостями, которые творили эсэсовцы. Под впечатлением от этого отчета и личности Броада ван хет Каар нанял его в качестве переводчика, чтобы тот помогал ему выявлять солдат СС и вермахта. Они работали вместе на протяжении семи месяцев. Предал ли Броад своих бывших друзей или помог им бежать? Вопрос остается открытым.

Когда Броад предстал перед судом на Франкфуртском процессе, Корнелис ван хет Каар признал: «Броад скрыл от нас тот факт, что участвовал в событиях, описанных в его отчете. Если бы мы знали, никогда не согласились бы работать с ним».

Один из фрагментов отчета касается ночи 5 октября 1942 года, которая привела к многочисленным переменам в женском лагере. Ниже приведены факты[158]. В лагере Буды произошло массовое убийство. В течение ночи 90 еврейских женщин были забиты топорами, прикладами и дубинками. Один из эсэсовцев позвонил по телефону Рудольфу Гессу в 5 часов утра и сообщил, что в лагере произошло восстание, которое было подавлено: «В Kommandantur после этой новости всех привели в боевую готовность. <…> Место преступления выглядело настолько ужасно, что требовалось время, чтобы осмыслить увиденное. <…> На площади, расположенной позади школы и рядом с ней, лежат десятки окровавленных, изуродованных женских тел. <…> Живые корчатся среди трупов, их крики и стоны смешиваются с жужжанием огромных стай мух, кружащих над липкими лужами крови и разбитыми черепами. <…>. Несколько тел висят на заборе из колючей проволоки, очевидно, выброшенные из окна, которое все еще открыто. <…> Получившие легкие ранения женщины, омывающие свои раны у фонтана, будут казнены».

В ходе срочно проведенного расследования выяснилось следующее: Aufseherinnen, назначенные для охраны команд, поощряли немок из Равенсбрюка избивать «образованных евреек, студенток Сорбонны и художниц». Тем вечером капо Эльфриде Шмидт[159] заподозрила одну из заключенных в желании поднять бунт. Она позвала на помощь часового СС (своего любовника). За ним поспешили охранники. «С помощью капо они сталкивали евреек с лестницы и выбрасывали из окон <…>. Во дворе продолжалась резня: женщин рубили топорами, избивали дубинками, в них стреляли. Те немногие, кто пытались проползти под колючей проволокой, были убиты. Смертоносное безумие продолжалось, сопровождаемое зверствами».

Гесс спешит в Буды и с отвращением осматривает место преступления, в то время как эсэсовские фотографы из антропометрического отдела[160] делают снимки. Броад завершает свой рассказ: «Один отпечаток каждого кадра проявляют в фотолаборатории, затем пластины в присутствии Гесса уничтожают. Фотографии отдают в его распоряжение».

Рудольф Гесс надеялся использовать резню в Будах в качестве предлога для того, чтобы обвинить Лангефельд в этом «промахе» и избавиться от нее.

Отстранение от должности Йоханны Лангефельд

3 октября[161] 1800 узниц женского лагеря были умерщвлены в газовой камере. Но убийство 80 женщин из лагеря Буды, павших жертвами капо Равенсбрюка, привело к скандалу. Капо действовала без приказа. Пролилась кровь. Гесс отказался позволить капо присваивать себе права, принадлежащие лишь СС.

Гесс звонит Гиммлеру и требует заменить Лангефельд. Reichsführer наконец удается убедить; он соглашается на смену руководства, о которой его столько раз просили и от которой он отказывался. Эта борьба продолжалась семь месяцев.

Гиммлер сделал два телефонных звонка. Он сказал Лангефельд, лежащей в постели после операции на мениске в клинике доктора Карла Гебхарда в Хоэнлихене[162], что она будет отозвана в Равенсбрюк. Затем он сообщил Марии Мандель о ее новом назначении. После формальных поздравлений он приказал ей срочно выезжать в Освенцим.

Изменилась ли Лангефельд после Освенцима? Маргарет Бубер-Нойман пишет: «Она продолжала поддерживать идеи Гитлера о высшей расе и одобряла претензии нацистской Германии на превосходство. Она пламенно верила в гуманизм и идеализм Гитлера и Гиммлера, в то, что они не имели ни малейшего представления о том, что творится от их имени коррумпированными и морально разложившимися эсэсовцами, управляющими лагерями». Лангефельд также призналась ей: «Освенцим – самое ужасное место, которое только может представить себе человеческий разум. Я никогда не смирюсь с тем, что свидетельницы Иеговы, которых я туда привезла, погибли». Наконец, Лангефельд утверждала, что «ей удалось добиться возвращения в Равенсбрюк благодаря своему влиянию в высших кругах»[163].

В Равенсбрюке был незамедлительно сформирован эшелон с 622 заключенными, среди которых было 522 еврейки. Мария Мандель ехала в пассажирском вагоне вместе с пятью Aufseherinnen, чья жестокость войдет в историю женского лагеря: Эмма Циммер, 54 года, бывшая помощница Лангефельд[164]; Элизабет Хассе, 26 лет; Ингеборг Крюгер, 20 лет, уроженка Гамбурга, дрессировщица собак; Гертруда Злотос, 26 лет; и Иоханна Борман, 50 лет[165].

Правление Марии Мандель

Узнав имя новой Oberaufseherin, немецкие коммунистки забеспокоились. В Равенсбрюке Мандель боялись. Еврейкам, принятым в их круг, коммунистки рассказывали о ее злоупотреблениях. За замерзшие руки, засунутые в карманы платья, или плохо завязанную косынку Мандель била женщин по лицу, пинала в живот и охаживала плетьми. Если Лангефельд, по утверждению современников, была «слегка нацисткой», Мандель представляла собой гремучую смесь садизма и насилия.

Клодетт Блох заявила на суде в Кракове: «Одна полька из Равенсбрюка сказала нам: “Если Мандель назначили Oberaufseherin, это означает – они хотят, чтобы этот лагерь стал еще страшнее”».

Мандель родилась 10 января 1912 года в Мюнцкирхене, Верхняя Австрия, – деревне, расположенной в 200 км от Вены. Ей исполнилось 30 лет, когда ее назначили директором женского лагеря в Биркенау – невероятный карьерный рост для дочери сапожника с посредственным образованием. После начальной школы она поступила в коммерческое училище, но через год бросила его и пошла работать кельнершей в пивной. В 20 лет она переехала к сестре, вышедшей замуж за швейцарца, и зарабатывала на жизнь, трудясь горничной в отеле. Спустя два года Мандель вернулась в Мюнцкирхен и устроилась на почту. Ходили слухи, что она вернулась в деревню, чтобы ухаживать за матерью, страдающей нервным расстройством. Вскоре она потеряла место почтмейстера. Мандель была слишком неуравновешенной, чтобы удержаться на работе.

Все изменилось, когда войска Рейха в марте 1938 года аннексировали Австрию. Дядя Мандель, полицейский инспектор в Мюнхене, устроил ее на место Aufseherin в лагерь Лихтенбург с 15 октября 1938 года. Блондинка с голубыми глазами, Мандель была красива, но, похоже, не подходила для этой работы, потому что была невысокого роста.

Курс обучения, который она прошла вместе с 49 женщинами-охранницами, проявил ее характер: Мандель выделялась среди других жестокостью применяемых ею наказаний и издевательствами над жертвами. После расформирования тюрьмы Лихтенбург Лангефельд назначила ее начальницей лагерной тюрьмы – Zellenbau – в Равенсбрюке, и дала карт-бланш на то, чтобы «ломать» женщин, которые сопротивлялись. Мандель обливала их ледяной водой, била плетьми, закрывала окна в камерах, урезала хлебные пайки и лишала драгоценных писем родных. Польки прозвали ее «Mancia Migda

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Освенцим – комплекс концентрационных лагерей, в состав которого входил и лагерь смерти Аушвиц II (Биркенау). Нацистская администрация преимущественно использовала название «Аушвиц» (нем. Konzentrationslager Auschwitz), в справочных изданиях СССР и современной России используется название концентрационного лагеря «Освенцим». Автор книги использует название «Аушвиц-Биркенау». Нисколько не уменьшая трагический путь автора издания и всех узников лагеря, с большим трепетом относясь ко всем деталям повествования и к памяти о трагедии, нашему читателю мы предлагаем более привычное название «Освенцим», используя «Биркенау» для детализации. Освенцим был освобожден советскими войсками 27 января 1945 года. День освобождения был установлен ООН как Международный день памяти жертв Холокоста (прим. ред.).