Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау

Хустек-Эрбер собрал команду эсэсовцев для надзора за женщинами-заключенными, работающими на конторской службе: 34-летний Йозеф Хофер, бывший сержант[146], Бруно Альбрехт, Volkdeutsch, и румын Владимир Билан, 38 лет, бывший машинист поезда. Все эти мужчины изводят женщин и участвуют в селекции на пандусе.

Штеффи Кунке в бюро трудовых ресурсов

Маргита Швальбова сообщает, что Штеффи Кунке занимала в Биркенау должность Rapportschreiberin, но не уточняет дату ее назначения. Произошло ли это еще в основном лагере – в Освенциме? Или когда женщин перевели в Биркенау? Как правая рука Rapportführerin, Штеффи должна была организовывать административную работу кадровой службы, дважды в день проводить сверку количества узниц в лагере, обновлять списки находящихся в заключении и вновь прибывших, вести подсчет умерших и больных, поддерживать постоянный контакт с начальницей лагеря, служащими бюро труда и блоковыми, не забывая о главной капо и ее помощнице, отвечающими за труд женщин. Этим заключенным было известно больше, чем СС: где работают узницы, живы они или мертвы. Помимо этого, в штабном отделении были еще заведующие кухней, больницей и складом одежды. Все эти женщины проживают и ночуют вместе.

Такие должности эсэсовцы отдавали самым безжалостным заключенным, но Штеффи Кунке собиралась найти способ спасти евреек. Она начала с того, что распределила самых уязвимых узниц в команды легкого труда. Затем, в соответствии со своей идеологией коммунистки-активистки, она решила перейти на более высокий уровень – дезорганизацию.

Штеффи без труда убедила коммунисток своего отдела заняться саботажем. Они путали, рвали, комкали карточки. Ничего опаснее быть не могло. Но Штеффи была уверена, что эсэсовцы никогда не осмелятся отправить немок в газовую камеру; в худшем случае, повторяла она, мы окажемся в команде наказанных или в камере 11-го блока.

Виновницы «бюрократического мошенничества» обедали, когда Aufseherinnen получили срочный вызов в кабинет Мюллера. Коммунистки обменялись короткими взглядами, когда вернулись их надзиратели, удрученные и молчаливые, выслушавшие яростные крики Schutz, который жаловался на хаос.

Маргита Швальбова взволнованно говорит: «Штеффи старалась помочь евреям как могла».

Уметь использовать свой шанс

Одним жарким утром Мария Мауль, блоковая поселения секретарей, после переклички прибыла в Биркенау. Эсэсовец Кристан поручил ей доставить в Освенцим узницу, которую рекомендовали его секретарши. Мария не знает ее номера, все, что ей известно, – имя и фамилия: Регина Лебенсфельд.

Капо отправляет Марию к еврейке-блоковой, которая громко зовет: «Регина Лебенсфельд! Регина Лебенсфельд, Регина Лебенсфельд!» Но Регины нигде нет. Мария Мауль начинает нервничать. Эсэсовец Штевиц ждет ее у входа в лагерь, и она знает его характер. «Найдите мне секретаршу или нескольких. Иначе вы дорого заплатите за это!» Ее нервозность передается блоковой, которая кричит: «Девушки, послушайте меня! Если вы говорите по-немецки, если вы машинистки… Подходите сюда!» Регина Хайновиц (2061), 22 года, назначенная в команду прачечной, поднимает руку, распухшую от мыла и воды. До войны она работала бухгалтером на бумажной фабрике «Текла» в Братиславе. «У меня то же имя, что и у девушки, которую искали! Это уже было хорошим аргументом». И Мария Мауль была рада! На всякий случай она захватила с собой еще четверых.

У Регины хорошо подвешен язык. Она знает, как изобразить и пробудить призраков, потерявших свои жизни и имена в лагере уничтожения. «Мы все пятеро были из Братиславы: Ида Унгар, 40-летняя воспитательница детского сада; Ирен Ловингер, некрасивая, но очень умная; Аранка Поток, потрясающе красивая, которую эсэсовцы прозвали Schön, красавица. Никто не знает, что сталось с ней после войны, говорят, работала моделью в США. Наконец, Клари Вайс, 14 лет, дочь выдающегося врача из Братиславы, единственная выжившая в семье, подвергшейся селекции на пандусе».

Команда секретарей удочерила Клари Вайс, стройную, белокурую и голубоглазую. То, что она была слишком юна, расстроило польского заключенного Романа Таула, который при любой возможности угощал ее хлебом и признался, что хотел предложить ей бежать вместе с ним. Все пятеро приняты на работу: четыре женщины присоединяются к команде регистрации актов гражданского состояния, а в задачи Клари, взятой на место уборщицы, входит поддерживать чистоту в помещениях.

Когда 27-летняя Регина Лебенсфельд (10626) – та самая, которую не смогли найти, вернулась из туалета, подруги передали ей, что она упустила свой шанс. Молодая женщина разрыдалась. Она родилась в словацком городе Бучаны, в семье, где было десять детей, окончила коммерческое училище и стала секретарем крупного юридического бюро. С июня она работала в одной из внешних команд. Регина в конце концов присоединится к команде секретарей вместе с восемью другими женщинами – это произойдет 21 сентября. Ее подруги повторяли ее имя Кристану каждый раз, когда эсэсовцам нужно было набрать новых секретарей.

«Девизом было – молчать. Ты должна была подчиняться или погибнуть. Моей первой рабочей задачей была сортировка досье на умерших в Kommandantur. Там я и узнала, что Эдвард, мой любимый муж, умер в августе, предположительно от болезни. Я разрыдалась. И больше никогда в жизни не плакала».

Эти девять женщин, среди которых была участница Сопротивления Дуня Уриссон, месяцами ходили на работу из Освенцима в Биркенау, и им не удалось добиться разрешения ночевать в Stabsgebäude, так как там было слишком тесно.

Ханка Шиллер и команда «Картофелечистка»

Полька Ханка Шиллер, 24-летняя студентка юридического факультета, была заключена в тюрьму Монтелупич за участие в Сопротивлении. Ханка признается, что присоединилась к движению из любви к своему избраннику, который позабыл ее и женился на другой, пока она истекала кровью и потом в Биркенау. Темноволосая, стройная, солнечная, Ханка думала, что вскоре сможет выбраться из тюрьмы Монтелупич. Так и произошло: 17 августа 1942 года ее увезли в Освенцим в тюремной машине вместе с 66 другими женщинами – две из которых были еврейками. Пройдя все формальности регистрации, но без нанесения татуировки, Ханка Шиллер (17524) с подругами были направлены в блок для полек, где Läuferin прошептала им непонятные слова: «Будьте осторожны, здесь есть газ!» Когда они спросили, что она имеет в виду, Läuferin произнесла еще более загадочное: «Мы все окажемся в дымоходе».

На следующий день Ханка с подругами были определены в команду «Картофелечистка» [Schelkueche]. Эта команда, встающая раньше других, не участвовала в перекличке. Картофельный склад и кухня были окружены проволочным забором, и нужно было пройти через ворота, охраняемые обладателем черного треугольника. Одна из девушек прошептала Ханке: «Капо на кухне разрешают нам выпить стакан воды, а то и два в течение дня». Еврейки не получают ничего, ни капли. Если ты умная, сможешь спрятать в одежду несколько картофелин.

Женщины сидят перед пирамидой из полусгнивших клубней и ведром, которое нужно заполнить. Через два часа руки немеют. В лагере находятся тысячи заключенных, и им нужен картофель. Ханка объясняет: «В этом блоке с гниющими овощами воздух был непригоден для дыхания, и мы задыхались. Каждая из нас должна была наполнить картофелем десять больших ведер, затем вынести отходы на улицу и высыпать их в тележку». Ослабевшие женщины спотыкаются, когда несут огромные горшки с кожурой. Тех, кто падает, оскорбляют. Все пытаются украсть картошку, но капо следят за ними. Если их ловит Aufseherin, на девушек составляется Meldung, рапорт, за который полагаются десять ударов дубинкой.

В сумерках женщины наконец покидают склад. Ханка Шиллер обнаруживает толпу мучимых жаждой женщин, притаившихся за забором. Польки смогли утолить жажду, но им не разрешают вынести ни одного стакана воды. Они минуют эту толпу и идут быстрее, опустив глаза, преследуемые скелетами с кровоточащими губами, всхлипывающими «Wasser, Wasser, Wasser».

Вода любой ценой

Чтобы воспретить ночные блуждания узниц, эсэсовцы назначали женщин-охранниц. В их обязанности входило хлестать всех тех, кто хотел выйти из блока, чтобы испражниться у стены, и тех, кто имел смелость набрать воды из корыта. Началась торговля: миска воды за кусок хлеба. Однако ночь длинна. И все очень устали. Как только охранницы засыпают, «тени» поднимаются на ноги, спрыгивают с нар и идут к воротам: девушки готовы на все, лишь бы добежать до воды, несмотря на то, что в них стреляют часовые, стоящие на сторожевых башнях, которым каждую ночь удается подстрелить несколько человек.

Ливия Меллер (4559), 16-летняя уроженка Вранова-над-Топлёу, блондинка со светлыми глазами, тонкая, как тростинка, была арестована вместе со старшей сестрой Циби (4560). Ливия каждую ночь бросает вызов смерти ради чашки воды. Стараясь держаться у стены, она идет к сточной канаве, которую называет «бассейном». Притаившись в темноте, Ливия ждет, пока капо, зеленый треугольник, вооруженная дубинкой, не уснет. Затем, быстрая, как ласка, она бежит, а за ней следуют другие. Каждый вечер Ливия приносит миску с драгоценной жидкостью, называемой на лагерном жаргоне «умывальник». Эту миску с водой продают узницам, дрожащим от жажды, за кусок хлеба. Лица этих женщин так распухли от отеков, что глаз почти не видно.

В лагере появились два новых вида больных: девушки, превратившиеся в скелеты из-за голода – «мусульманки», и распухшие от жажды, которые больше не могут дышать.

Однажды вечером Ливия Меллер обнаруживает, что кто-то украл ее одеяло. «Того, кто потерял одеяло, избивают! Того, кто потерял миску, избивают! Тех, кто испачкался, наказывают!» – говорит Аранка Фельдбранд (1190), которая пытается выжить в лагере вместе с двумя сестрами.

Ливия и Циби Меллер больше не в состоянии терпеть побои! Они решают пойти и вместе умереть на электрическом ограждении. Девушек спасает словачка Бланка Прессбургер, которая обнимает их: «Погодите убивать себя, девочки, дождитесь меня. Я скоро». Бланка появляется с двумя одеялами. Ливия будет мучиться вопросом: кто из женщин из-за нее и из-за Циби остался без одеял? Но чтобы выжить, нужно заглушить угрызения совести, подавить их глубоко внутри себя.

Sonderaktionnen доктора Кремера

Палящий зной, обрушившийся на регион, продлится до середины сентября. Подтверждение этому можно найти в дневнике врача и преподавателя анатомии, 59-летнего Unterscharführer СС Иоганна Пауля Кремера, уроженца Штельберга.

Кремер вступил в СС в 1934 году. 29 августа 1942-го он получил приказ отправиться в Освенцим, чтобы заменить заболевшего доктора Китта, и спустя два дня прибыл к месту назначения. Обустраиваясь на новом месте, он получил приглашение в гостиничный номер от главного врача лагеря. Тот сообщил Кремеру, что в лагере объявлен карантин из-за тифа и малярии, и напомнил, что все относящееся к Освенциму следует держать в абсолютной тайне. Иоганн Кремер кивает в знак согласия, но решает продолжать вести свой дневник в уверенности, что никто и никогда в него не заглянет. Он просто зашифрует некоторые слова, и все.

Во время ареста Кремера англичанами в августе 1945 года его дневник был изъят и использован в качестве доказательства на проходивших тогда судебных процессах. Кремер, исследовавший разрушительные последствия недоедания, присвоил номера всем узникам, за которыми наблюдал, и даже записал лагерный номер еврея, чью селезенку и печень изъял, как только тот испустил дух.

На следующий день, 1 сентября, Кремер записал: «Температура, как в тропиках, – тридцать восемь градусов в тени, пыль и бесчисленные мухи! Вода заражена, но мы пьем воду (Mattoni[147]), которую раздают бесплатно».

2 сентября в 3 часа ночи Кремер стал свидетелем Sonderaktion – отравления газом пассажиров, отобранных на пандусе. Он записал: «По сравнению с этим дантовский “Ад” кажется мне почти комедией. Недаром Освенцим называют лагерем уничтожения! 5-го числа «<…> еще одна Sonderaktion в FKL [Frauen Konzentrationlager – женский концлагерь], на этот раз “мусульманок”. Ужас из ужасов! Haupsturmführer Тило прав, когда говорит, что мы здесь находимся в anus Mundi[148]».

Две выжившие, Берта Фальк и Маргита Швальбова, рассказывают, как проходили эти операции. До этого момента в женском лагере селекции проходили относительно спокойно. В тот день отряд эсэсовцев и врачей направился в больничный корпус. За ними ехали грузовики.

По прибытии в лагерь Берта Фальк благодаря Тамаре Иссерлис получила место помощницы медсестры. На Краковском процессе она свидетельствовала: «В больнице находилось шестьсот женщин, большинство из которых умирали. Нам приказали отобрать пятьдесят пациенток и вывести их из больницы. Медсестры отказались, и через час всем нам приказали явиться на перекличку. Мы насторожились, потому что это было необычно для больницы»[149].

Медсестры отказались производить отбор пациенток, но они не могут освободить их от переклички, которая входит в лагерную рутину. Поэтому все, кто посильнее, поддерживая слабых, пошатываясь, встают со своих коек.

Берта продолжает объяснять, что медсестры должны были выстраивать больных в шеренги по десять человек перед блоком, но они позаботились о том, чтобы спрятать выздоравливающих. «Все это было напрасно, потому что Аумайер в сопровождении свиты эсэсовцев, мужчин и женщин, осмотрел наш блок, чтобы узнать реальное число пациентов. Тех, кто спрятался, погрузили на грузовики, припаркованные на Lagerstrasse. По мере того, как этот процесс затягивался и приближалось время ужина, – продолжает Берта, – эсэсовцы колотили медсестер дубинками. Мертвых узниц бросали в грузовики вместе с больными и здоровыми. Все это длилось три часа. <…> В блоке осталось всего около десяти женщин из медицинского персонала. Начиная с этого дня, селекции стали проходить каждую неделю».

День Иоганна Пауля Кремера еще далеко не закончен. Он набирается сил после сытного обеда в столовой Освенцима, чтобы направиться к пандусу на селекцию пассажиров нового поезда. «Вечером, около 8 часов, пришел еще один поезд из Нидерландов. Мужчины спорят о том, кто будет участвовать в этих акциях, из-за спецпайка, который за них полагается и в который входит немного шнапса, пять сигарет и 100 граммов сосисок с хлебом».

Лагерь опустошается тифом

7 сентября Кремер записал в своем дневнике: «Погода дождливая и прохладная». Обезумевшие от жажды узницы выбегают из бараков, вытягивают руки, открывают рты, чтобы отведать воды, льющейся с неба. Женщин сотни, тысячи, их платья промокли, их ноги увязли в грязи во время этого грозового танца.

Первый дождь прекращается. И энтузиазм сменяется унынием. Приходится ждать новой грозы, чтобы умыться и напиться. Ирка Анис вспоминает: «Когда вечером возвращались женщины-заключенные, приписанные к внешним командам, они бросались в лужи и боролись за каждую каплю этой грязной, зараженной воды». Анис добавляет: «Неудивительно, что в женском лагере вспыхнула эпидемия марсельской лихорадки».

Многие из заболевших скончались. Они умерли не от голода, не от жажды. И даже не от истощения. Они умерли от лихорадки. К тому времени, как их на одеяле доносят до больницы, уже слишком поздно. Они угасают буквально за ночь. Врач Эдита Бокова сначала подозревает эпидемию малярии. Но уже через несколько дней начинается массовая гибель узников.

«Проверка документов скончавшихся показывает, что первыми заболели работницы бельевых складов. Речь шла о тифе», – говорит Маргита Швальбова. Эти женщины заразились от вшей и крыс, которыми кишели горы одежды, отнятой у депортированных». Эдита Бокова не хотела бить тревогу. Она знала, что любые решения вопросов у эсэсовцев всегда сводятся к газовой камере. В июне в Освенциме таким способом «очистили» мужскую больницу, убив пациентов.

Эпидемия набирала обороты. «Каждый день заражались сотни женщин. Наши подруги мерли как мухи», – рассказывает Швальбова.

Узнав, наконец, о происходящем, Лангефельд вызывает врачей-заключенных Освенцима. Они также пребывают в нерешительности: знают, что эсэсовцы не проявят милосердия. Наконец они шепчут: «Это тиф. И эпидемия только началась».

Женскую медицинскую бригаду вызывают в штаб-квартиру СС. Прислонившись к стене и сложив руки, там бесстрастно сидит новый главный врач лагеря – эсэсовец Эдуард Виртс.

Лангефельд постановила: больные тифом должны быть направлены к врачам СС, которые будут принимать решение в каждом конкретном случае. Лекарств от этой болезни не существовало. Но даже если бы таковое и было, о том, чтобы предлагать его еврейкам и полькам, не могло идти и речи.

Врачи и медсестры держат совет. СС будет бороться с эпидемией, уничтожая больных. Медики решают сообщать в СС только о тех женщинах, которые умирают, так как их уже ничто не может спасти, а про остальных писать, что у них лихорадка.

Медсестра Эна Вайс, чье влияние на СС продолжает расти, была одной из тех женщин, которые нашли нужный «тон», чтобы обмануть эсэсовцев, – тон, который всегда был легким, почти игривым и не выдавал ни ее страха, ни ее страданий[150].

Приказ СС облетает лагерь: больные должны явиться в лазарет. Тогда, в порыве любви, узницы поднимают своих лихорадящих подруг из коек и поддерживают их во время переклички. Ослепшие, оглохшие, в бреду, больные не в состоянии сделать и шага. Но система передвижения в шеренге по пять спасет десятки жизней[151]. Больных помещали в середину ряда, их несли, иногда почти 3 км. Их прятали на строительных площадках, под горой одежды в «Канаде», в задней части блока для уборщиц, сажали на стул и вручали им карандаш, если они работали в секретариате, или всовывали в руку нож, если они работали на чистке картошки. Из теплиц Райско воруют лимоны и продают втридорога, за огромные пайки хлеба, потому что женщины убеждены, что капля лимона на языке или на губах может вылечить тиф. Магда Хеллингер делится: «Маленькая Розинка осталась без хлеба, чтобы купить мне помидор».

Женщины умирают, и лагерь захлестывает эпидемия. «Людям из Sonderkommando[152] было приказано прибыть в лагерь, чтобы собрать трупы в грузовик», – рассказывает Этта Циммершпиц.

«Откуда она знала этих людей?» – спрашивают журналисты, которые записывают ее показания. «Знала, потому что они были словаками. И я могу сказать, что большинство мужчин в этой Sonderkommando были из Попрада, моего родного города».

Переносчики трупов

Однажды утром Антон Таубе объявляет, что ищет добровольцев для сбора трупов, разложившихся от жары. Таубе утверждает, что предлагает хорошие условия. Женщины хранят молчание. Когда раздается свисток разойтись, несколько словачек начинают спорить.

Сильвия (Силька) Вахтер, 19 лет, и ее сестра Сара, 18 лет, родились в городе Жиралтовце в семье с шестью детьми. Они прибыли в лагерь со вторым словацким конвоем. Саре удалось выпрыгнуть из поезда, Силька последовала за ней. Светловолосые и голубоглазые сестры думали, что смогут затеряться. Их нашли, заперли в тюрьме города Бардейова и отправили в Освенцим за три недели до закрытия женского отделения в мужском лагере. Они были назначены в команду по осушению болотных земель. Искусанная водяными крысами, зябнущая в своем мокром платье, Сара погрузилась в молчание. Она, сбежавшая из поезда, теперь пыталась броситься на электрический забор, и потребовалась вся любовь Сильки, чтобы остановить ее.

Пока Таубе обещает избавить переносчиков трупов от двух ежедневных перекличек, выдавать им дополнительный паек, привилегию получать в Revier маленькую таблетку аспирина и, прежде всего, освобождение от селекции, сестры решают вызваться на эту работу вместе со своими подругами-словачками. Таубе выдает им носилки, перчатки, повозки и собирает их в блоке № 27.

Для этой работы требовались сильные ноги, чтобы передвигаться по лагерю, и крепкое сердце, чтобы подбирать трупы, бросать на носилки и нести в здание морга. Команду возглавила пожилая женщина, Frau Нини Поллак, которая сумела выжить в самых суровых командах. Сидя в ангаре, известном как «морг», Frau Поллак принимала трупы, которые приносили с территории четырнадцать девушек, работавших в парах. Их можно было узнать по красным нарукавным повязкам с белыми точками, без которых они бы оказались в газовой камере, – участь женщин, которые избегали работы, оставаясь в лагере.

Все они знали, что их поджидала смерть. Всех их терзали мрачные видения. Эти женщины жили согласно девизу: «Сегодня ты, завтра я».

Бюрократия смерти

В лагере продолжает свирепствовать тиф. 20 сентября эсэсовцы «отметили» Йом-кипур[153], отправив сотни больных евреек в газовую камеру. Стратегия медицинского персонала поддедывать диагнозы и прятать выздоравливающих не принесла результатов. Врачи СС собрали карточки и составили две стопки: одна – оставить в живых, другая – отправить на смерть. Переносчицу трупов Рейчел Фаркас всю жизнь будут преследовать крики женщин на грузовиках: «Они убивают нас в Йом-кипур!». Больничные блоки были очищены, эсэсовцы решили опустошить жилые бараки, чтобы разместить в них женщин из новых конвоев. Но они столкнулись с проблемой. Когда газовые камеры были переполнены, истощенных женщин, отобранных в лагере, туда не принимали; пока они были почти пусты, эти женщины должны были ждать, когда они наполнятся.

Гесс, Аумайер и Грабнер вызвали каменщиков и поручили им возвести стену вокруг блока № 25. Женщины, непригодные к работе, ожидают прибытия грузовиков. Селекция производится незамедлительно.

Под крики «Achtung! Sortierung!» блоковые выстраивают своих узниц в ряд по пять человек. Узницы обнажены, куртки в одной руке, штаны в другой. Жестом руки и кивком головы эсэсовские врачи указывали на тощих, с распухшими ногами, одутловатыми лицами и телами, покрытыми гнойниками, фурункулами и укусами вшей женщин. Записав их номера, узниц, несмотря на крики, отправляли в 25-й блок, который уже был введен в эксплуатацию. «Слабым и больным не разрешалось жить в Биркенау», – утверждает Ванда Мароссаньи.

Заключенные в блок № 25 узницы иногда кричали целую неделю, голые, без хлеба и воды.

Почему эсэсовцы заставляли этих женщин терпеть муки, прежде чем убить их? Только секретарши Politische Abteilung имели ключ к разгадке зверской системы, разработанной Гессом и Грабнером. Эта система делилась на несколько этапов: блоковые записывали на листках бумаги регистрационные номера девушек, отправленных в блок № 25. Эти бумаги передавались Rapportschreiberin Штеффи Кунке и попадали на стол секретарше из бюро трудовых ресурсов. Там печатали список номеров – без имен, затем одна из Läuferinen передавала его в Освенцим. Список доставлялся Грабнеру, который должен был заверить его своей подписью. Теперь наступает очередь секретарей из отдела регистрации. «Наша работа в Politische Abteilung заключалась в том, чтобы достать досье на этих людей», – говорит Рене Веселы.

Грабнер требовал сообщить, на кого из этих женщин имеется «досье гестапо». Потому что те, у кого было криминальное прошлое – воры, убийцы, вне зависимости от того, евреи они или нет, – не подвергались умерщвлению в газовых камерах. Если их отправляли в 25-й блок, Антон Таубе забирал их оттуда. Эсэсовцы даровали им право на выздоровление в больнице, а затем назначали на должность капо.

Лагерные номера тех, на кого у гестапо было досье, удалялись из списка, и составлялся новый. Список передавался Грабнеру, который подписывал его и отправлял обратно в бюро трудовых ресурсов женского лагеря. После этого Рене Веселы могла помечать угол карточки крестиком или буквой SB.

Пока список не подписан, женщины остаются в 25-м блоке, между жизнью и смертью. Благодаря этой системе Грабнер каждый день знал точное количество заключенных в лагере[154]. На следующий день он приказывал отправить за этими несчастными грузовики.

Положение женщин, помещенных в блок № 25, было душераздирающим. Там не было кроватей, на которых они могли бы спать. Ведра стояли, но как их найти в темноте? Сначала узницы стоят, отказываясь ложиться на пол, покрытый испражнениями. Но очень быстро у женщин происходило помешательство. «Блоковой в 25-м была девушка лет 18, в высоких черных сапогах, которая бегала по своему живому кладбищу, смеясь каждый раз, когда подъезжал грузовик. Из-за чего эта молодая девушка вела себя как ненормальная?» – спрашивает Ирка Анис.

В сотнях свидетельств очевидцев упоминается блоковая Силька, депортированная в возрасте 16 лет из Кежмарока с третьим словацким конвоем. Спутницы описывают ее как «Персефону» из Биркенау. Однако все они отказываются называть ее фамилию. «Когда ее мать отобрали для газовой камеры, Силька целовала сапоги Таубе, умоляя сохранить той жизнь. Таубе отправил мать на смерть, а Сильку повысил в должности, назначив блоковой 25-го блока», – вспоминает Вера Фишер. «После войны Сильку ждала жестокая расплата, – утверждает Магда Хеллингер. – Русские приговорили ее к 10 годам сибирской каторги». Эти слова подразумевали: она за все заплатила и имеет право на прощение.