Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау

В первой строке телекса Бартель записывает количество мужчин, женщин и детей: одна тысяча человек. Во второй строке указано количество заключенных, принятых в лагерь: 264 мужчины и 108 женщин. «Штарк приказал мне произвести вычитание и подвести итог на третьей строке, за которой последуют слова Gesondert untergebracht, написанные отдельно».

Сердце Бартеля бешено стучит, когда он выводит «628», затем формулу. Куда подевались эти люди? Но вопросы задавать запрещено. Штарк выхватывает у него бумагу и комкает ее, выкрикивая, что ему нужны только две буквы – GU, только GU!

Бартель повинуется. Штарк ставит на бланке свою подпись и передает его Грабнеру, который должен поставить свою. Результаты приводят в ужас. В этот день в лагерь приняты лишь 10 % от первоначальной численности конвоя. После аббревиатуры SB, означающей Sonderbehandlung (специальное лечение), слово-прикрытие, означающее «казнь», Освенцим вводит новый код в ежедневной переписке с Берлином для обозначения количества пассажиров, которые никогда не будут зачислены в лагерь, никогда не будут зарегистрированы как прибывшие на пандус. Они просто будут убиты в газовой камере, как только сойдут с поезда.

До самого своего отъезда из Освенцима Бартель писал телекс по каждому прибытию конвоя, в котором сообщал о количестве мужчин, женщин и детей, отправленных на смерть, и о количестве пассажиров, принятых в лагерь. Вскоре он заметил, что телексы, отправляемые из Ораниенбурга, были подписаны неким Артуром Либехеншелем[111]. «Когда он приехал в лагерь в 1943 году, мы поняли, что он собой представлял».

В июле 1942-го в переполненный женский лагерь конвои без устали следовали один за другим. Тысячи вновь прибывших высыпали на перрон, и эта масса делилась на три шеренги: две небольшие, состоящие из молодых и крепких мужчин и женщин, которых эсэсовцы отводят в лагерь, третью составляли все остальные, которых отправляют к грузовикам, направлявшимся в «красно-белые дома»[112], где людей травят газом.

Дежурные отряды СС вызывали к пандусу каждую ночь. Несмотря на ненависть к евреям, эсэсовские часовые мучились от невыносимой тревоги. Регулярно перед их глазами повторялись душераздирающие сцены с криками, лаем собак и светом прожекторов. Для поднятия морального духа эсэсовцев Грабнер решает выдавать тем из них, кого назначают на пандус, премию. Вместе с половиной бутылки шнапса, сигаретами и дополнительным пайком эсэсовцы «проглатывают» угрызения совести и сотнями вызываются добровольцами. Алкоголь удесятеряет их жестокость и цинизм. У всех них на уме только одно: отстоять наряд и напиться.

Визит Гиммлера

Лангефельд сообщает секретарям управления кадров, что Гиммлер объявил о своем визите в Освенцим. «Гиммлер едет!» – пронеслось по баракам. Словацкие девочки-подростки были заинтригованы. Этте Циммершпиц было 11 лет, когда эсэсовцы конфисковали у евреев радиоприемники. Она не знает, кто такой Гиммлер. Она спрашивает у капо, отбывавшей срок в Равенсбрюке, а ныне – в Освенциме за кражу велосипеда: «Кто такой Гиммлер?» Капо смотрит на нее, словно на сумасшедшую: «В каком мире ты живешь?» «В лагерном», – отвечает Этта.

Aufseherinnen приказывают убрать в бараках, потому что Гиммлер может захотеть осмотреть корпуса. Клодетт Блох вспоминает: «Нам приходилось немыслимо много убирать, в частности, драить плитку, в ущерб уходу за больными в лазарете».

17 июля 1942 года[113] в 15:15 самолет с Генрихом Гиммлером и немецкими бизнесменами на борту приземлился на летном поле аэропорта Катовице. Делегация была принята комитетом по встрече почетных гостей, сформированным Рудольфом Гессом и Иоахимом Цезарем; затем все расселись по автомобилям и направились в Освенцим, украшенный огромными флагами со свастикой.

Программа двухдневного визита была очень насыщенной: посещение завода IG Farben, который будет производить синтетический каучук, теплицы в Райско, а также остановка перед 2-м бункером[114] в Биркенау (фермерским домом, покрытым белой штукатуркой), чтобы присутствовать при отравлении газом голландского конвоя. Каждый этап визита запечатлен на память фотографами-эсэсовцами лагеря, Бернхардом Вальтером и Эрнстом Хофманом. Будут сделаны сотни снимков, но двум нацистам не разрешат фотографировать убийство голландских евреев. После этого этапа программы начнутся торжества. По дороге на прием Гиммлер прикажет Гессу впредь сжигать трупы, потому что, предупреждает он, санитарная обстановка может стать катастрофической.

На второй день Гиммлер посетит склады «Канады», конюшни, мясную лавку и пекарню, а затем пройдет через ворота с надписью «Arbeit macht frei» между Гессом и Цезарем, вместе с влиятельными промышленниками в летних костюмах, которые явились, чтобы договориться о стоимости труда рабов в день.

Чтобы развлечь Гиммлера, Лангефельд организовала избиение дубинками. Aufseherinnen поставили десять узниц перед десятью табуретами. Гнетущая тишина опустилась на ряды женщин. Рая Каган вздрагивает при виде одной из француженок из своего конвоя[115]. Этта Циммершпиц кусает губы, узнав «двух девушек из Попрада».

Раздаются крики «Achtung! Achtung!». В женский сектор входит маленький тщедушный человечек в черной эсэсовской форме, которая, казалось, висела на его теле, как на вешалке. Лангефельд поднимает указательный палец. Зеленые треугольники сгоняют узниц с табуреток, Aufseherinnen поднимают хлысты.

Прижавшись к окнам третьего блока, за поркой наблюдает персонал больницы. Маргита Швальбова пишет: «Женщин с поднятыми юбками привязывали к деревянной балке. Двадцать пять ударов кожаной плетью, оплетенной колючей проволокой. И тысячи узниц, которых заставили смотреть на это. Страшный свист, затем крик: раз! – С какой силой, с какой мощью Aufseherin наносит удары – два! Не знаю, что было хуже во время этой порки – звериный рев избиваемых женщин или молчание пораженных ужасом узниц, стоящих в шеренгах по пять человек».

Лицо Гиммлера озаряется сладострастной улыбкой. Порка доставила ему удовольствие. Что ж, в женском лагере все идет как полагается. Избитых женщин, лишившихся сознания, тащат за собой преступницы из Равенсбрюка; ноги жертв волочатся по земле. Позднее Гиммлер, по словам Гесса, рекомендовал, чтобы в дальнейшем порка производились не Aufseherinnen, а капо.

В тот день Лангефельд просит Гиммлера об освобождении шести заключенных из Равенсбрюка. Гиммлер хочет знать, изменились ли их убеждения. Он задает им лишь один вопрос: «Что вы думаете о национал-социализме?» Эмми Томас ответила: «С 1934 года все, что я вижу, – это тюрьма и лагеря. Какое у меня может быть мнение?[116]». Гиммлер обратился к Луизе Мауэр. Жена коммуниста ответила: «С 1933 года я не видела ничего, кроме тюрьмы и концлагерей, и у меня исключительно отрицательное мнение о национал-социалистическом государстве[117]». Двумя неделями ранее, когда Мауэр лежала в больнице, больная сыпным тифом, фон Бодман хотел убить ее, сделав укол фенола. «Я выжила благодаря Эмми Томас, которая уговорила его оставить меня в живых».

Вернуться в Равенсбрюк[118] разрешат только Берте Теге, с условием, что она будет молчать об Освенциме. Остальные, освобожденные год спустя с определенными ограничениями, еще год отбывали наказание за пределами лагеря. Эмми Томас проработает прислугой у фон Бодмана до 1944 года; Фридерика Молотокас покинет Биркенау в 1944-м, месяц проработав в госпитале СС в Освенциме; Эрна Кемперманн останется в Биркенау до декабря 1943 года, затем проработает, оставаясь под наблюдением, в городе Освенцим, откуда сможет помочь Еве Вайгль тайком отправлять письма 10-летней дочери.

На допросе у американцев в январе 1946 года Лангефельд написала: «Я показала рейхсфюреру несколько досье. Гиммлер отдал приказ майору Рудольфу Гессу, чтобы ни одному руководителю, заместителю руководителя или сотруднику СС не разрешалось входить в женский лагерь, и в особенности начальнику лагеря превентивного задержания Аумайеру.

О каких досье шла речь? В которых содержались документы об отношениях Гесса и Ходис, вызвавших скандал в лагере? О кражах, совершенных Гессом, Грабнером и Аумайером в «Канаде»? Ведь Лангефельд не возражала против селекции и применения газа. Единственное, что объединяло ее с Рудольфом Гессом, – патологическая ненависть к евреям. Маргарет Бубер-Нойман сообщает, что «лицо Лангефельд превращалось в гримасу, когда с ней заговаривали о евреях».

Визит Гиммлера подходит к концу. Под впечатлением от преобразований в лагере, который он в предыдущий раз посещал 1 марта 1941 года, Гиммлер повысил Гесса до Obersturmbannführer и напомнил ему о целях: расширять лагерь Биркенау, уничтожать непригодных для работы евреев, способствовать росту Райско и поставлять рабов для Круппа[119], который создавал в Освенциме оружейный завод.

Гесс попытался воспользоваться ситуацией. Он пожаловался на беспорядок в женском лагере, подчеркнул, что Лангефельд отказывается ему подчиняться, и потребовал ее заменить. Гиммлер категорически возражал против этого. «Женским лагерем должна руководить женщина. И нужно назначить одного из руководителей СС ей в помощь». Но кто из руководителей согласился бы работать под началом женщины? Гиммлер также сказал: «Если царит хаос, наведите порядок. Применяйте суровые наказания: женщин-заключенных, которые воруют, курят, попадаются вместе с мужчинами, следует пороть, приговаривать к блоку № 11, отправлять в карцер или беспощадно расстреливать[120]».

Последнее «Heil Hitler!» на летном поле аэропорта Катовице, и Гиммлер со свитой исчезают в недрах самолета.

«По собственной инициативе, – заключает Гесс, – я быстро перевел женский лагерь под ответственность Schutzhaftlagerführer»[121]. Этим «Schutz»[122] был Пауль Генрих Мюллер, командир 2-й Wachkompanie[123]. Мюллеру, уроженцу города Киля, было 46 лет, и он имел опыт боевых действий на полях Первой мировой войны. Когда смолкли пушки, он прошел курс обучения на электрика, немного поучился предпринимательству и в 1933-м вступил в СС. «Он был тираном и безжалостным убийцей», – утверждают оставшиеся в живых люди, работавшие под его руководством. Мюллер был полон решимости навести в женском секторе порядок.

Рая Каган вспоминает: «Мюллер созвал собрание немок-капо, чтобы объяснить им, как уничтожать евреек. Они вернулись в 4-й блок, возбужденные, как дикие звери. На следующий день капо стали обращаться с еврейками по методу Мюллера». Ципи подтверждает: «Я присутствовала при том моменте, когда Мюллер приказал капо проявлять жестокость». Буквально сразу начались беспощадные репрессии. «Во время переклички, – добавляет Рая Каган, – Мюллер вызвал десять свидетельниц Иеговы, пожилых женщин». Больше всего Каган удивилась, увидев, как эсэсовец обрушил свою ярость на седоволосых женщин. «Он бил их, после чего топтал сапогами».

Каган не знает, что этих женщин подвергали гонениям в Равенсбрюке, чтобы заставить их салютовать нацистскому флагу. Лангефельд решила перевезти их в Освенцим, чтобы защитить. Узнав об их привилегированном положении, Пауль Генрих Мюллер решил, что их сопротивление недопустимо. И пагубно. Выжили ли эти женщины? «Они были в таком состоянии, что я не думаю, что им удалось долго продержаться», – заключает Рая Каган.

Гесс писал в своих воспоминаниях: «После визита Reichsführer, Standartenführer Блобель[124] из службы Эйхмана принес приказ Гиммлера: все братские могилы опустошить, а трупы сжечь».

Гесс потребовал, чтобы братские могилы были вскрыты. Трупы были выкопаны командой, состоящей из молодых евреев, а затем сожжены под руководством Франца Хёсслера и Отто Молля.

По свидетельству Гесса: «В конце лета мы начали их сжигать. <…> Мы обливали тела отработанным маслом. Позже использовали метанол. Это продолжалось без перерыва, днем и ночью. К концу ноября все братские могилы были опустошены».

Инфекция из вскрытых ям распространялась по лагерю, вызывая эпидемии.

Секретариат перегружен

Вплоть до 8 августа конвои следовали один за другим, без перерывов. Женский лагерь был переполнен. Подвалы и чердаки завалены спящими на полу женщинами, на регистрацию стояли огромные очереди, а Aufseherinnen все больше нервничали. Чтобы справиться с этим наплывом, пришлось нанять десяток новых секретарей.

Дженни Шпритцер (1291), 35 лет, отправленная в землеройную команду, воспользовалась своим шансом. Ее история – свидетельство того, как целые семьи отчаянно бежали в надежде найти убежище. Уроженка Львова, Шпритцер выросла в Берлине. После прихода Гитлера к власти она бежала вместе с мужем и семьей деверя в Роттердам; а когда немцы оккупировали Голландию, мужчины семьи потратили целое состояние, чтобы получить визы на Кубу. Но чтобы добраться до острова, им нужно было сесть на судно, пришвартованное во Франции. Вся родня загрузилась на поезд, следующий в Марсель, до которого они так и не добрались, потому что их интернировали в Пуатье, где Дженни чудом удалось вызволить из лагеря сына. На следующий день она и ее семья оказались в поезде, загруженном в Анже, из которого они высадились в Освенциме 21 июля.

Дженни Шпритцер обнаруживает, что ее блоковая имеет определенный вес и относится к ней с уважением. «Я стенографистка и владею несколькими языками. Я бы хотела работать в управлении. Вы можете мне помочь?» Тронутая вежливостью Шпритцер, блоковая отвечает, что сделает все, что в ее силах. «Она дала мне чистое белье, белый платок на мою лысую голову и – я едва могла в это поверить – обувь и чулки».

Дженни начинает работать в отделе регистрации, где тридцать женщин трудятся в две смены, чтобы справиться с потоком новоприбывших. Необходимо было нанять больше секретарей, но Шпритцер тщетно умоляла капо Регину принять на работу свою невестку, племянницу и еврейку Дуню Уриссон (10308)[125], 32 лет, бойца Сопротивления из батальона Фоша, с которой она подружилась во время пребывания в поезде.

Нора Мейер Удевальд (10255), 17 лет, прибыла с конвоем Дженни Шпритцер и в последний момент была выбрана для работы в отделе, который занимался снабжением продовольствием и обмундированием гарнизона СС – TWL[126]. Нора, носящая короткую стрижку с аккуратным пробором, родилась в Гамбурге. Затем ее семья эмигрировала в Антверпен. Когда немцы вторглись в Бельгию, ее отец был отправлен в лагерь Сен-Сиприен в Восточных Пиренеях. Мать продала свои драгоценности и купила билеты на поезд, чтобы присоединиться к нему. Выданные одним из проводников, мать, Нора и ее маленький брат оказываются в тюрьме города Ангулем. В Освенциме мальчика сажают на грузовик. Нора умоляет сначальника бюро взять на работу свою мать. «Эсэсовец пообещал, но ничего не сделал».

Переезд в Биркенау

В начале августа Рудольф Гесс и Иоганна Лангефельд готовят женщин к переезду в Биркенау. Они решили выполнить эту задачу за четыре дня, так как нужно было организовать кухню и проконтролировать доставку продуктов питания из одного лагеря в другой. В Освенциме все уже было отлажено, тогда как в Биркенау еще не было ничего. Эсэсовцы планировали действовать быстро, потому что женщины продолжали бежать из подлагеря Буды[127]. Эсэсовцы даже опасались восстания, которое поддержали бы заключенные-мужчины.

В бюро трудовых ресурсов обстановка была напряженной, уровень стресса – невероятно высок. Секретари должны были регистрировать вновь прибывших, готовить бумаги к двум ежедневным перекличкам, инвентаризировать архив, маркировать и подшивать секретные документы и упаковывать досье на заключенных в коробки.

Регистратура Kommandantur вела свою картотеку, но женский лагерь должен был взять с собой собственную. Две команды секретарей по очереди, днем и ночью, разбирали бумаги под неустанным надзором капо, которые боялись, что их привлекут к ответственности за ошибки, допущенные их отделом.

Руководители лагеря договорились, что секретари покинут Освенцим последними вечером в воскресенье, 9 августа.

На следующий день грузовики доставят документы в 22-й блок Биркенау.

Какое количество женщин оставалось в живых в августе 1942 года в лагере Освенцим? Сколько из них умерли от голода, побоев или от пуль? Трудно оценить эти цифры. Мы лишь знаем, что последние 359 женщин, ступивших на землю Освенцима, прибыли 3 августа из Питивье[128]. В их числе была Берта Фальк (14148), 31-летняя уроженка румынского Галаца, имеющая степень бакалавра по общей химии. Берта, обладательница высокого лба и каштановых волос, проживала в Париже неподалеку от велодрома Вель-д’Ив[129] и была помещена в него перед тем, как ее отправили в Питивье.

4 августа, когда Рудольф Гесс решил, что 268 голландских женщин, отобранных из конвоя в Вестерборке, будут сразу отправлены в Биркенау, начались серьезные беспорядки. Для Гесса не имело значения, что кухни еще не были оборудованы: женщины просто попостятся четыре дня, и все.

Фрэнсис Манджел Тэк рассказывает историю этого провала. Она входила в одну из первых шеренг женщин, отправленных в Биркенау, где еще ничего не было готово и где к ограждениям, по ее словам, еще не было подведено электричество. «Эсэсовцы забросили нас в лагерь и ушли. Мы, заключенные, остались одни, совершенно одни. Оставался лазарет. Гертруда Фринке, блоковая больницы, была предупреждена: больных будут перевозить в новый лагерь на грузовиках».

Понимали ли Гертруда Фринке и Орли Райхерт, что эти женщины обречены? Немки утверждают, что они советовали еврейкам уходить из больницы. «Говорите, что выздоровели. Уходите!»

Шарлотта – Лотта – Френкель (2065)[130], 19 лет, одна из немногих, кто прислушался к их советам. Депортированные со вторым словацким конвоем, Лотта и ее сестры Эрика и Лилли были определены в команду по разбору зданий под началом бывшей проститутки, капо с черным треугольником, 26-летней Урсулы Рате (494). Как-то в июне Лотта раньше закончила свою работу. «Я побежала помогать сестрам. Но капо избила меня и отправила в команду наказаний».

Когда Лотта вернулась, Урсула Рате преобразилась. Девушка встретила Лотту с улыбкой. Лотта бросила на нее неуверенный взгляд, пытаясь понять, в чем ловушка. Но Урсула продолжила смотреть на нее благосклонно и стала поручать легкую работу. Однако Лотта недолго смогла пользоваться благосклонностью капо. Она заболела менингитом, «болезнью, – по словам Швальбовой, – которая приняла характер эпидемии и выкашивала заключенных». Лотта отказывалась ложиться в больницу, несмотря на мигрень и рвоту. Когда она упала в обморок во время переклички, сестры положили ее на одеяло и отнесли в третий блок.

Она все еще мучилась от боли, когда появился офицер СС и крикнул: «Кто тут способен бегать?». Лотта встала и назвала свой номер, ее примеру последовали еще около тридцати узниц. Эсэсовцы дали им разрешение покинуть больницу. Все остальные, у кого не хватило духу солгать, у кого не было сил бегать под солнцем, остались в кроватях.

Вернувшись в свой барак, Лотта Френкель узнала, что ее сестры отправились в Биркенау. «Как тебе удалось покинуть больницу? – спросила ее блоковая. – Ты счастливица, поверь мне!»

В дальнейшем, чтобы покинуть больницу, требовалось получить приказ за подписью фон Бодмана, который отказывался выпускать больных под предлогом того, что в лагере может вспыхнуть эпидемия тифа. Девушки с травмами рук, страдающие от солнечного удара или дизентерии или мечтающие об отдыхе, 15, 18 и 20 лет, были заперты в блоке № 3 и должны были уповать на свою счастливую звезду.

В четверг, 6 августа, Лангефельд объявила, что команды больше не будут выходить на работу на стройки в Биркенау. Не могло идти и речи о том, чтобы смешивать этих узниц с теми, кто там находился. Несколько тысяч женщин остались без дела. «В один из дней ни одна из шеренг не выполнила никакой работы. Никто не знал, почему. В любом случае перерыв шел на пользу. Женщины могли прилечь на матрас и отдохнуть в течение дня», – говорит Дженни Шпритцер.

«Многие были удивлены этой мерой, некоторые были в восторге, но я боялась. Женский сектор превратился в “лагерь кочевников”», – пишет Рая Каган.

Женщины снова могли перевести дыхание. После утренней переклички одни пользовались возможностью вычесать вшей, другие встречались с подругами. Толпа задерживалась, чтобы поболтать, на Lagerstrasse, пока эсэсовцы и капо продолжали опустошать лагерь, барак за бараком. К 9 августа в Освенциме остались только прачки и секретари. В полдень Рае Каган удалось уговорить охранника отвести ее в бывшее женское отделение. Она хотела увидеться с Аней Литвак, которая находилась в больнице, в постели.

Часовой пытался ее прогнать, но по волшебному слову Politische Abteilung ее впустили. Lagerstrasse была захламлена лохмотьями, мисками и одеждой. Рая вбежала в третий блок: «Аня горела в лихорадке. Я попыталась найти Тамару Иссерлис». Но на пороге больницы Рая в изумлении замерла, наблюдая дикую сцену, разворачивающуюся на Lagerstrasse: Аумайер, уперев кулаки в бедра, криками подбадривал капо, которые грузили полуголых пациенток на грузовик. Тех, кто сопротивлялся, обзывали «старыми козами, ослицами и шлюхами», их били и бросали в кузов, как мешки с мукой.

Вся команда больницы выстроилась у стены. Со слезами на глазах, сжав кулаки, медсестры смотрели на женщин, за которыми они наблюдали и ухаживали ночь за ночью. Рая встречает взгляд Тамары, веки той сужаются, чтобы предупредить Раю – капо ее заметили. Женщина толкает Каган: «Чего тебе нужно? Что ты тут ищешь?» Рая Каган убегает, эсэсовец, с которым она пришла, следует за ней по пятам. В это же время часовой сообщает Элеоноре Ходис, что ее ждут в доме коменданта. «10 августа Рудольф Гесс организовывал на своей вилле вечеринку в честь моего дня рождения».

III. Обустройство в Биркенау

Август – сентябрь 1942 года

Воскресенье, 9 августа 1942-го. Мужской оркестр начинает чествовать гостей Рудольфа Гесса и Элеоноры Ходис, когда последние женские команды, прачки, гладильщицы и секретари из Politische Abteilung покидают Освенцим.

Rechts, links, rechts. Женщины идут в свой новый лагерь. Один из эсэсовцев кричит: «Мы не на похоронах! Пойте!» Голоса узниц поднимаются в раскаленном воздухе. Перед ними простирается бесплодный, зловещий, без деревьев или домов, пейзаж, усыпанный сторожевыми вышками. Освещенная ослепляющими лампами, на фоне пейзажа выделяется башня Биркенау с двумя окнами, сверкающими, как глаза, с аркой, открывающейся, словно пасть.

Колонна проходит через ворота, которые узницы-коммунистки прозвали Бранденбургскими[131]. Шеренга за шеренгой женщины входят в лагерь, где стоит такая вонь, что им кажется, будто они проходят через огромный писсуар.

«Эсэсовцы в ужасе кричали: “Stinken nach Scheisse [Здесь воняет дерьмом!] ” Скорее, мы хотим вернуться в Освенцим!» – рассказывает Рая Каган.

В Освенциме у бараков были черепичные крыши и окна на каждом этаже; аллеи были залиты бетоном, с помощью бечевки на них была нанесена разметка. В Биркенау бараки были бывшими конюшнями, дороги представляли собой утрамбованную землю, и кругом простирались канавы.

Царство хаоса

«Условия в Освенциме были тяжелыми, но условия в Биркенау превосходили любые предположения. Лагерь представлял собой огромную строительную площадку», – рассказывает Катя Зингер.

Под заборами, к которым было подведено электричество, находились дренажные канавы, полные воды, которые служили канализацией, а таблички рядом гласили: «Осторожно, высокое напряжение. Смертельно опасно»[132]. Прибитые к столбам череп и скрещенные кости повторяли предупреждение.

Прачки и швеи направляются к кирпичным блокам для евреек. Секретари из Politische Abteilung присоединяются к сотрудницам управления кадров в блоке № 22. «Этот блок был деревянным, с трехэтажными кроватями. Каждой узнице полагалась кровать и два ватных одеяла. Первое использовалось как матрас, вторым мы накрывались. В бараке не был уложен пол, от грязной земли веяло сыростью, но блок № 22 в Биркенау был раем», – вспоминает Дженни Шпритцер.

Лагерь Биркенау, август 1942 г.

Немка-блоковая напоминает о правилах: не курить и не заходить в кишащие паразитами бараки для евреек. Как и в Освенциме, комендантский час объявлялся криком «Lagerhutte»!

Новоприбывшие поспешили выйти из барака. Нора Мейер Удевальд отправилась на поиски матери, Дженни Шпритцер – семьи, Рая Каган – женщин из 3-го конвоя, которых переместили из Освенцима тремя днями ранее.

Но как найти этих восьмерых женщин среди десяти тысяч обритых наголо, одетых в экстравагантные платья и советскую военную форму? И почему женщины лежат в мусоре, с потухшими глазами, кровоточащими губами, с язвами на ногах? Рая Каган наклоняется к одной девушке, к другой. Она спрашивает по-немецки, по-польски, по-словацки: «Französisch[133]? Francuski? Francúzsky?». Женщины молчат, потом одна из них указывает на вход в один из бараков. Рая Каган срывается с места. Но блоковая преграждает ей путь. «Это еврейский барак. На тебе белый чепец секретариата Politische Abteilung. Тебе сюда нельзя».