Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау

Эдита Фридман (1970) с сестрой Леей была приписана к «водной команде», отвечавшей за доставку воды из реки Вислы. «Мы должны были выложить илистое дно реки камнями. Это был бессмысленный труд. Через несколько дней нам приказали снова переложить камни». Каждый вечер эти измученные женщины выходили из реки и в своей мокрой одежде занимали места в строю, где их ожидала перекличка.

Швеи, прачки и гладильщицы

Aufseherin Эльфриде Кок, 27 лет, вступившая в ряды СС десятью годами ранее по совету тети, взяла на себя управление командой прачек.

Этта Циммершпиц и ее сестра Фанни (1755) маршируют в колонне из сотни заключенных, по пять человек в ряд. Они проходят мимо трех зданий – Kommandantur, административного корпуса и больницы, и доходят до Stabsgebäude, два этажа которого отданы под жилье для Aufseherinnen.

Узниц отправляют в подвалы, где комнаты, просторные и глубоко расположенные, с толстыми стенами, следуют одна за другой. Первую комнату превращают в мастерскую для команды швей, которая должна чинить русскую форму, выдаваемую вновь прибывшим. «До Освенцима я работала на машинке с электроприводом, что было редкостью в то время», – объясняет Аранка Рознер (1190). Форма была рваной и окровавленной. Из двух комплектов удавалось сшить лишь один.

Прачек отправили в подвалы, превращенные в постирочную, где из стен сочилась влага, а пол всегда был залит водой. В больших чанах, наполненных холодной водой, замачивали форму Aufseherinnen. Куртки и юбки были помечены ярлыками с именами хозяек. Кружевное и атласное белье следовало стирать в теплой воде. Горе той узнице, которая повредит эту одежду.

Во второй комнате в огромных котлах кипятили простыни, штаны и нижние рубашки. Их вынимали палкой, бросали на деревянную доску и терли вручную. Женщины работали молча, кожа их пальцев сморщилась от мыла и пара, поднимавшегося из больших котлов.

Последняя комната зимой использовалась для сушки белья. Под потолком тянулась металлическая проволока, расположенная так высоко, что приходилось вставать на табуретки, чтобы развесить белье.

В свете закатного солнца колонны босиком возвращаются в женский лагерь. Сотни девушек маршируют, поддерживая своих раненых подруг и по четверо таща на носилках мертвых.

Польские узники наблюдали прибытие молодых евреек, красивых и хорошо одетых. Теперь поляки проходят мимо колонн скелетов со сморщенными лицами и ногами в язвах. Менее чем за месяц девочки-подростки превратились в онемевших от побоев замарашек.

Антони Матерковски (6015), впоследствии вице-губернатор Хелмского воеводства, вспоминал: «Каждый день десятки узниц возвращались с работы, умирающие, измученные тяжелым трудом, голодом и побоями. Аумайер стоял со свитой офицеров и унтер-офицеров у главного входа в лагерь под надписью Arbeit macht frei и с удовольствием наблюдал за большой процессией. Некоторые мужчины пытались помочь девушкам, пряча хлеб, ведро воды, пару перчаток.

Выжить

Численность заключенных продолжает расти. С бритыми головами, в робах все девушки – на одно лицо. Продовольственные пайки уменьшаются. «Эсэсовцы заметили, что первые несколько дней мы почти не ели. Они уменьшили пайку хлеба; суп стал жидким, почти без мяса», – вспоминает Этта Циммершпиц. 9 апреля, в первый день Песаха, несмотря на испытываемый голод, девушки решили не есть хлеб. «Мы пошли на это ради наших родителей», – объясняет Берта Беркович (1048), уроженка Банска-Штьявницы. Мы твердили себе, что скоро нас освободят».

Лишенные сахара, соли и мучного, девушки заметно исхудали. Чтобы выжить, нужно оказаться в первых рядах при раздаче еды. Те, у кого не хватает сил, чтобы отстоять свое место в очереди, ложатся спать на пустой желудок. И в рядах этих голодающих женщин, которые больше не в силах часами стоять в очереди за миской горячего супа, вспыхивают драки.

Когда у девушек прекращаются менструации, распространяется слух, что эсэсовцы подсыпают в суп порошок Avo, чтобы вызвать аменорею.

У заключенных больше нет сил мыть лицо и руки перед едой: очередь к раковинам слишком длинна, а необходимость отдыхать слишком настоятельно заявляет о себе. Девушки говорят себе: какой в этом смысл, если приходится проводить день и ночь в этой русской форме, мокрой и покрытой грязью? Но некоторые из них отказываются сдаваться. Чтобы не потерять человеческий облик, они жертвуют часом сна, отстирывая одежду, и просят своих подруг из швейной команды залатать дыры в форме.

«Катя Зингер, – рассказывает Рене Веселы, – ввела правило: чтобы получить суп, ты должна умыться. Это спасло наши жизни!»

Постепенно некоторые девушки начали «организовывать» свой быт. «Когда миновал первый шок, мы стали набивать свои подстилки соломой, чтобы согреться», – рассказывает Хелен Шпитцер. «Из тряпок, отданных нам швеями, сшили мешочки, чтобы класть туда куски хлеба и носить на шее», – объясняет Алисия Рот (1287). Этот драгоценный хлеб раздавали только по вечерам. Нужно было научиться делить его на две порции, чтобы съедать один кусок вечером, а другой – в обед на следующий день. И самое главное – хорошо прожевывать его, кусочек за кусочком, крошка за крошкой.

Самые находчивые затачивают на камне кусок листового металла и делают себе ножи. Они также отдают себе отчет, что их жизнь зависит от немки-капо, которая водит их на разборку зданий. Некоторые 20-летние девушки демонстрируют лидерские качества, другие ведут себя покорно или впадают в апатию. Те, кто принадлежал к сионистским или религиозным молодежным движениям и знал о важности солидарности, собираются вместе, чтобы оценить ситуацию.

Дома у Хедвиги Гесс

Спустя две недели после создания женского лагеря Хедвига Гесс, жена коменданта лагеря, подала новое заявление в бюро труда. Она нашла двух свидетелей Иеговы для присмотра за своими детьми и уволила немецкую гувернантку и польскую домработницу, которые трудились на нее в течение нескольких месяцев. Вместе с Софи Штиппель и Эммой Кюблер на вилле коменданта теперь служат четыре свидетельницы Иеговы. Им не приходится далеко ходить на работу – заборы из колючей проволоки граничат с садом Гесса. Хедвига Гесс выгоняет свободную польку Янину Щурек, которая шила на нее, чтобы не платить, и подает заявку на узницу из бюро труда. Так как все свидетельницы Иеговы уже были распределены между семьями офицеров СС, Шварц предложил ей словацкую еврейку Марту Фукс (2043), хозяйку салона по пошиву одежды в Братиславе. Хедвига Гесс поселила молодую женщину у себя на чердаке и приказала переделывать одежду, взятую из чемоданов заключенных.

Еврейская швея работает выше всяческих похвал. Хедвига Гесс вернулась через две недели с новой охапкой одежды. Марта Фукс оглядывает эту гору и бормочет, что она могла бы шить быстрее, если бы у нее была помощница. К тому же у нее есть кузина-швея. Она могла бы подогнать наряды под супругу коменданта.

Хедвига Гесс записывает идентификационный номер кузины. И на следующий день застенчивая брюнетка, 19-летняя Херта Фукс (4787), уроженка Травны, поднимается вместе с Мартой по лестнице на чердак коменданта.

Марта и Херта Фукс отвечают за создание нарядов для Хедвиги Гесс.

Блок смерти

Заинтригованные звуками «клюк, клюк, клюк», ежедневно доносящимися до них со дня приезда, словачки из 10-го блока решили найти их источник. Шум доносился из блока № 11. Окна, выходящие на него, заколочены досками, но, прильнув глазами к отверстиям от сучков, девушки пытаются понять, что же им запрещено видеть. Они обнаруживают обычный пустой двор, огороженный черной стеной. Тогда они продолжают караулить и ждут, когда же снова раздастся «клюк, клюк, клюк».

В конце концов они видят мужчин в рубашках, босиком марширующих к черной стене. «Клюк, клюк, клюк». Мужчины падают, их грудь пробита пулями.

В лагере убивают людей. Кто? И почему? Они предупреждают Фриду Циммершпиц, свою блоковую, которая спешит сообщить об этом немкам из Равенсбрюка.

Эрна Кемперманн поведала на Франкфуртском процессе: «Еврейка из блока № 10 пришла предупредить меня. Она сказала: “Хотите кое-что увидеть? Тогда следуйте за мной”». Эрна пошла за Фридой. «Я вошла в 10-й блок, дрожа от отвращения, потому что блок, где жили еврейки, кишел вшами и паразитами». Не давая Эрне времени расспросить о закрытых ставнями окнах, Фрида Циммершпиц просит ее заглянуть в отверстие в одной из досок. «Я увидела груду обнаженных мужских трупов. Эти мужчины были расстреляны. Затем заключенные схватили трупы и бросили их на тележку для сельхозработ. Я отвернулась, и меня стошнило от ужаса».

Эрна Кемперманн сообщила о случившемся своим подругам по несчастью, которые решили попытаться выяснить подробности.

Бунт юной Нойфельд

Однажды Рахель Фаркас (4494), 19 лет, подслушала, как офицер СС объяснял своему коллеге, что нужно сделать для получения увольнительной. «Застрели одну из девушек! И скажи, что ты помешал ей сбежать».

Эсэсовец так и поступает. Он набрасывается на заключенную и хватает ее за воротник робы. Она испускает мучительный крик, но ей удается освободиться. Эсэсовец ловит ее за лодыжку и тащит за собой под звук трескающегося черепа. На фоне этого шума еще слышны отчаянные крики о помощи. Он поворачивается и стреляет жертве в сердце.

Девушки из команды смотрят на это, окаменев. Но юная Нойфельд реагирует. Она высокая, худая, с заостренными чертами лица. Ее голова дурно выбрита «парикмахером», лохмотья висят, развеваясь на костлявом теле, она похожа на пугало, которых словацкие дети устанавливают на полях, чтобы отпугивать скворцов. Нойфельд разводит руки в стороны, поворачивается к словачкам из Гуменне, Братиславы и Стропкова и призывает: «Не работайте на эсэсовцев, не делайте для них ничего! Восставайте! Умирайте стоя!»

Солдат целится в нее и стреляет. Пуля попадает узнице в живот. По возвращении в лагерь труп девушки укладывают перед блоком № 1, а раненую Нойфельд доставляют в больницу блока № 3.

Орли Райхерт командует уложить девушку на койку, сестра Ангела разрывает простыню на полосы, чтобы вытереть кровь. Но врывается фон Бодман, выкрикивая приказы. Маргита Швальбова подчеркивает: «Нам не разрешили ее лечить. Мы должны были оставить ее на полу и смотреть, как она истекает кровью».

После нескольких госпитализаций в психиатрическую клинику Орли Райхерт попыталась освободиться от бремени Освенцима, записав свои воспоминания. Она так описывала фон Бодмана: «Его руки были руками мясника, глаза – заледеневшими окнами. Достаточно было увидеть его однажды, чтобы утратить всякую надежду».

Двое убийц получают награду и увольнительную.

Прельстившись вознаграждением, эсэсовцы идут вразнос. Число смертей на разборах завалов все растет и растет. Женщины-заключенные, изодранные собаками, получают пули в голову. Гиммлер понимал, что нападения собак вызывают большую покорность, чем побои со стороны капо.

Еврейки страдали от бессонницы, анорексии и поведенческих расстройств. Смирившись, молча сносили побои и отдавали свою пайку хлеба капо, чтобы купить хотя бы день покоя. Их подруги по несчастью пытались их успокоить и даже выполнять за них работу, но они были бессильны спасти девушек.

А еще были те, кто ради выживания превращался в настоящих гадюк. В третьем блоке, населенном в основном апатичными и ранеными узницами, требуется все больше медсестер. Больница может помочь женщинам только словами утешения. Но команда больницы усиливается. Маргите Швальбовой удалось уговорить фон Бодмана принять в штат свою двоюродную сестру Эну Вайс, которая три года изучала медицину, прежде чем ее отчислили с факультета, и 30-летнюю Эдиту Бокову из Жилины, единственного в больнице дипломированного врача, а также еще двух или трех медсестер.

Каждую неделю Лангефельд и Шварц собирают капо и блоковых для подведения итогов. Орли Райхерт сообщает, что в аптеке закончились лекарства. Когда их можно будет достать? Лангефельд говорит, что нескоро. Больничному персоналу придется обходиться тем, что осталось. И медикаменты должны выдаваться исключительно немкам.

Смерть без шума

«После убийства Нойфельд, – рассказывает Маргита Швальбова, – фон Бодман начал убивать неизлечимо больных пациенток[66] инъекцией фенола в сердце. А мне медсестра СС Эрика поручала отвозить эти трупы в морг, расположенный в подвале третьего блока». Когда Грабнер и Аумайер решили отправить к ним тележку, которую толкали заключенные польки, девушкам пришлось поднимать трупы и вывозить их из блока.

На глаза эсэсовцам попадались узницы с округлившимися животами. Фон Бодман решил принять меры. «Фон Бодман делал женщинам аборты. Женщины могли быть на третьем или восьмом месяце беременности – ему было все равно. Около двадцати заключенных третьего блока прошло через его руки. Все они скончались в больнице от заражения крови», – рассказывает Маргита Швальбова.

А еще бывали странные приказы: узницам назначались операции, в которых они не нуждались. Катарина Фельдбауэр (2851), 20 лет, уроженка Сеницы, благодаря Маргите сумела попасть в больницу на пару дней. «В третьем блоке было пятнадцать больных евреек. Медсестра СС Эрика[67] спросила, у кого не удален аппендикс. Я подняла руку, не понимая, что означает этот вопрос. Я больше не могла выносить этой жизни: либо больница, либо смерть. Эрика выбрала трех девушек. Польский заключенный, доктор Василевски[68], прооперировал нас». Операции проводились в блоке № 21 мужского лагеря и закончились септическим шоком. «Сестра Ангела поддерживала нас, заботилась и присматривала за нами, – продолжает Катарина. – Две другие девушки через некоторое время умерли». Катарине удалось выжить. Она была очень слаба, но фон Бодман решил, что она слишком долго занимает койку, и выписал девушку.

Инъекции фенола в сердце, ненужные операции и аборты встревожили медицинский персонал, который поспешил предупредить евреек: «Не ходите в Revier[69], это опасно. Только если вы серьезно больны». Медсестры понимали страшную истину: больница не была предназначена для лечения. Ее целью было заманивать слабых и раненых и убивать, чтобы эсэсовцам не приходилось выискивать их там, где их прятали подруги[70].

Узницы старались следовать этому совету. Чтобы вылечить диарею, они глотали подгоревший хлеб; для лечения ран прикладывали к ним тряпку, смоченную мочой. Им нужно было справляться самим, даже если раны причиняли боль. «И в особенности если раны были серьезными, – говорит Эдита Бокова. – Но если вы приходили в воскресенье, вас могли лечить тайно».

В этот день женщины из медицинской бригады принимали узниц в прачечной. «Сестра Ангела, – рассказывает Маргита Швальбова, – заранее кипятила воду и готовила бинты. Сестра присматривала за дверью, пока девушкам оказывали помощь. Медсестры прикладывали к вывихам пакеты со льдом, наносили мазь на ссадины на ногах, раздавали таблетки. Рузена Грабер (1649) подтверждает слова Маргиты: «Многие из этих немок помогали нам. Тайком. Среди них были осужденные по самым разным статьям. За оскорбление расы, проституцию, по политическим мотивам. Но среди них встречались и замечательные женщины».

Прибытие полек

Через месяц после создания женского лагеря, 27 апреля, с разницей в несколько часов в Освенцим прибывают два конвоя с польскими женщинами. Первый автозак остановился перед Aufseherin Дрекслер, которая приняла 69 узниц, доставленных из краковской тюрьмы Монтелупих.

Деревенские и городские жительницы, студентки, представительницы рабочего класса, – эти женщины распространяли листовки, передавали приказы, оружие и деньги, организовывали встречи с агентами. Они молчали под пытками и держались вместе в тюремных камерах. Их возглавляла Антонина – Тося – Пентковска (6805), которую они называют своей «матерью». Темноволосая, черноглазая, 42 года, во время Первой мировой она была офицером связи и медсестрой. После перемирия в первый раз вышла замуж и родила сына, Романа Вежбицкого. После оккупации Польши Тося и ее второй муж прятали в своей квартире оружие и укрывали евреев. Гестаповцы арестовали их 31 марта 1941 года. Ее мужа и сына, 17-летнего Романа, гестаповцы отправили в Освенцим, а ее заперли в тюрьме Монтелупих.

Тося Пентковска рассказывает: «Мы видели этих юных узниц, словацких евреек, одетых в русскую форму. Их головы были обриты, они были истощены – страшное зрелище. <…> Во время допросов нас пытало гестапо, нас долго держали в тюрьме, но мы не могли поверить, что скоро станем такими же, как они. Они выглядели как персонажи фильма ужасов».

Второй конвой с 70 женщинами прибыл после полудня из Тарновской тюрьмы. Среди них была 40-летняя Зофья Чайковская (6873), ставшая первым дирижером женского оркестра в Освенциме.

С полек снимали украшения и одежду, но их вещи складывали в бумажные пакеты с регистрационным номером, и еврейки смотрели на это с изумлением. Затем полькам выдали лагерную форму. Divide et impera! Разделяй и властвуй! Такова была стратегия СС, чтобы между разными группами узниц не завязывались связи. Замысел СС заключался в том, чтобы в каждой общине создавалась своя атмосфера, чтобы каждая община заботилась о своих членах и ненавидела другие. Затем эсэсовцы выбирали из этих общин нескольких узниц, которым предлагали некоторые привилегии.

Полькам бреют подмышки и лобки, но оставляют волосы на голове. Однако четверых из них все же обрили налысо, что видно на снимках[71]. Не взбунтовались ли они во время регистрации?

В составе этих двух конвоев было несколько евреек, арестованных за подделку документов или контрабанду нескольких луковиц и мешка муки, купленных на черном рынке[72]. Грабнер приказал обращаться с ними как с нееврейками: им не должны были брить головы, им полагалась лагерная форма и платок. Однако они должны были пришить на свою форму по два треугольника: желтый, потому что они еврейки, и красный, поскольку, по мнению СС, они совершили политические преступления.

Словацкие еврейки начали подозревать полек в том, что они стукачки на службе СС. Был дан наказ: не приближаться к полькам. Однако позже словачки выяснили, что польские еврейки получили «особое» обращение, так как были арестованы гестапо.

Полек поселили в блоке № 8. Станислава Старостка – Стефания, Стеня (6865)[73], 25 лет, бухгалтер, брюнетка, была выбрана Лангефельд в качестве блоковой, поскольку говорила по-немецки. Она была арестована гестапо в январе 1940-го в Тарнове и приговорена к смертной казни, но приговор был заменен пожизненным заключением.

В то время как Старостка носила нарукавную повязку, остальные были назначены в водную команду или команду по расчистке полей. Польки понимали – чтобы выжить, нужно работать в помещениях: в кухонной команде, в администрации, больнице, швейной мастерской.

Административная машина совершенствуется

Обнаружив в начале мая, что женщины в регистре перечислены не в алфавитном порядке[74], Грабнер выбрал двух польских секретарей из управления кадров мужского лагеря и приказал им следовать за собой в женский сектор.

Лангефельд, предупрежденная одной из Läuferin, подбежала и напомнила начальнику Politische Abteilung, что она отказывается принимать мужчин в «своем» лагере, независимо от того, являются они офицерами СС или нет. Но Грабнер знал, как поставить коменданта женского лагеря на место. Притаившись за окнами четвертого блока, немки пытались осмыслить происходящее: присутствие двух заключенных-мужчин, неподвижно стоящих на Lagerstrasse, и разговор между Oberaufseherin женского лагеря и начальником Politische Abteilung. В лагере нужно быть в курсе всего, а потом делать вид, что ничего не знаешь.

Два поляка в сопровождении Грабнера вошли в четвертый блок. «Эти заключенные, – объявил Грабнер, – объяснят вам правила работы нашей администрации. С этого момента вы будете придерживаться нашей системы»[75].

Людвиг Раевский (4217) и Ян Тренбачовски (9504) будут работать в женском отделении в течение трех недель. Оба принадлежали к лагерному движению Сопротивления, и им удавалось информировать Лондон о злоупотреблениях нацистов. Они были единственными узниками – наряду с возившими мертвых на тележках и «парикмахерами», – кто мог наблюдать условия содержания женщин. И они пользовались любым моментом, когда Дрекслер, руководящая работой администрации, отвлекалась, чтобы нашептывать узницам советы и передавать информацию, а затем повторяли вслух свои объяснения, которые можно было свести к нескольким словам: сортировать вновь прибывших в алфавитном порядке, прежде чем заполнять их анкеты и присваивать им регистрационный номер; заводить карточки в нескольких экземплярах, потому что каждое лагерное отделение – Kommandantur, бюро кадрового управления, склад одежды, лазарет и секретариат СС должны получить по копии для своих досье.

Немецкие заключенные протестовали против этой дополнительной работы, особенно из-за того, что им приходилось записывать данные от руки аккуратным почерком, так как Грабнер требовал, чтобы все было написано разборчиво.

Книгу учета женского лагеря (Hauptbuch) доверили Эрне Кемперманн. В этом журнале были перечислены в порядке прибытия все узницы с указанием номера, имени, фамилии, даты рождения и национальности. Для Грабнера эта книга – главный источник информации на случай, если карточка потеряется или заключенный сбежит.

И еще одно важное нововведение: Unterscharführer CC Ганс Штарк, сотрудник регистрационного отдела мужского лагеря, назначен Грабнером руководителем женского секретариата. Штарк поступил на службу во 2-ю бригаду «Мертвая голова», SS-Totenkopfverbände, в 16 лет. Через полгода он стал часовым в Заксенхаузене, где был самым молодым солдатом в своей роте. Начальство завершило его обучение, отправив на «стажировку» в Бухенвальд и Дахау. Штарк, переведенный в 1940 году, в возрасте 19 лет, в Освенцим, заявил на Франкфуртском процессе, что он «поддался внушению». По приказу начальства он убивал мужчин, женщин и детей у черной стены 11-го блока и участвовал в отравлении заключенных газом[76]. Один человек, которого нужно было убить, десять, сто… враги Рейха не имели для него ни лица, ни имени.

Штарк пристает к секретаршам. Немки отказываются терпеть домогательства этого эсэсовца, который сопровождает любой приказ взмахом пистолета. У них за спиной годы лагерной жизни, они гнили в подземельях. Но еврейки трепещут при каждом его появлении, и Штарк развлекается, терроризируя их. Он пинает Флору, словацкую еврейку, и вышвыривает ее из кабинета, приказывая сто раз выкрикнуть его имя.

На Франкфуртском процессе Эрна объяснила, что он приказал ей считать крики Флоры. Чтобы положить конец мучениям девушки, она сказала Штарку число, превышающее реальное. Впав в ярость, эсэсовец потребовал, чтобы она сама сто раз прокричала: «Я должна уважать начальство!» Эрна пожаловалась Еве Вайгль, Lagerälteste, которая донесла эту историю до Лангефельд. Oberaufseherin ответила: «Единственные приказы, которые вам надлежит выполнять, – мои».

Когда Штарк потребует показать ему записи, Эрна попытается помешать. Бюро завалено работой, и Oberaufseherin запретила ей тратить время. «Я думала, он взорвется». Штарк вцепился в пистолет, но в этот момент в кабинет вошли Грабнер и Аумайер. «Когда Грабнер был рядом, Штарк сдерживался, понижал голос».

Яростно сверкая глазами, Грабнер обратился к Эрне Кемперманн. «Ты! Ты следишь за актуальностью Hauptbuch, так?» Она тихим голосом уверила его, что так и есть. «Хорошо! Продолжайте в том же духе! Следуйте за нами, Штарк».

На следующий день Штарк сообщил Эрне, что «с Флорой покончено и она следующая. А повод он найдет».

Черные грузовики

«Еще, – рассказывают выжившие словачки, – в лагерь заезжали черные грузовики, которые увозили больных и раненых в другой лагерь». Гермине Хиршлер (2531)[77], 21-летней уроженке Прешова, пришлось испытать это на собственном опыте. У нее была травма ноги, и она услышала, как по дороге с работы домой ее капо кричала: «Больные узницы! Больные узницы!» «В тот день начались перевозки на черных грузовиках. <…> Нас было около двухсот женщин в грузовике, и я была единственной молодой девушкой среди пожилых. Oberaufseherin обратила на нее внимание. Что она делает в грузовике? «А, – ответила доктор-словачка, – у нее небольшой разрыв связок, но она быстро встанет на ноги».

Лангефельд приказывает «молодой хромой девушке» покинуть грузовик. А увезенные не возвращаются. В конце концов узницы поймут, что уехавших на грузовике отравили газом.

В показаниях Гермины Хиршлер не указан день, когда ей удалось избежать смерти, но выжившие рассказывают, что «черные грузовики» появились 19 апреля[78], когда с четвертым словацким конвоем в Освенцим были депортированы семьи. В тот день в женскую секцию попали 536 женщин и младенцев, в то время как их братья, отцы и мужья были распределены между Аушвицем и Биркенау. Некоторые даже оказались на втором этаже 11-го блока, где женщины-заключенные из 10-го блока умудрялись их окликнуть, несмотря на то, что окна были заколочены досками[79].