Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау

Негодуя и мечтая о возрождении великой Германии, Иоханна Мэй в 24 года выходит замуж за шахтера из Рура, Вильгельма Лангефельда, который два года спустя умирает от болезни легких, не подарив ей детей. Чтобы получить хоть какой-то доход, Йоханна Лангефельд сдает внаем комнату в своей квартире. Ее квартиросъемщик делает ей ребенка и исчезает. В результате этой недолгой связи в 1928 году на свет появляется сын Герберт, как раз в то время, когда Веймарскую республику начинает лихорадить от последствий экономического упадка, массовой безработицы и беспорядков, вызванных действиями набирающей силу нацистской партии.

Йоханна Лангефельд – мать-одиночка. Чтобы избежать домыслов, они с ребенком переезжают в Браувейлер, где она поступает на должность надзирательницы в доме «перевоспитания» женщин-алкоголичек и матерей-одиночек. Это место должно научить «потерянных женщин» домоводству и управлению семейным бюджетом. Лангефельд продержится там до 1937 года. После поражения Третьего рейха она объяснит американским следователям, что ее уволили, поскольку она не была членом нацистской партии. Но ходили слухи, что она также запустила руки в кассу.

Лангефельд вступает в ряды НСДАП, нацистской партии, 30 сентября 1937 года. А 1 марта 1938 года она получает должность Aufseherin[23] в Преттине, в замке Лихтенбург, полуразрушенном здании XVI века, в 1933 году превращенном в мужской концентрационный лагерь. Когда в 1938-м мужчин перевели в Заксенхаузен, в замок начинают отправлять преступников, коммунистов и свидетелей Иеговы. Эсэсовец Макс Кёгель, 40 лет, бывший пастух и горный гид, управляет лагерем, но за заключенными надзирают женщины скромного происхождения, не входящие в СС, не получающие званий и отличий, несмотря на то, что они выполняют те же функции, что и мужчины. Для такой женоненавистнической организации, как СС, они всего лишь вспомогательный персонал. Поскольку все же необходимо передать этих женщин под юрисдикцию СС, Гиммлер находит решение, создав женское подразделение СС – Gefolge.

После закрытия лагеря Лихтенбург Лангефельд, замеченную Гиммлером, назначают Oberaufseherin нового женского лагеря в Равенсбрюке. 1 марта 1939 года в сопровождении 28 Aufseherinnen она перевозит в него 867 узниц.

Генрих Гиммлер установил в Равенсбрюке двойную власть: Макс Кёгель должен выполнять его приказы, а Лангефельд руководить Aufseherinnen и надзирать за работой и дисциплиной узниц. Маргарет Бубер-Нойманн поясняет: «Ей подчинялись все Aufseherinnen лагеря. Это она назначала блочных и капо. Через ее руки проходили административные бумаги, в том числе и списки команд. И важная часть ее работы заключалась в тщательном изучении рапортов Aufseherinnen об узницах. Это она решала, обоснован ли рапорт и следует ли его передать коменданту лагеря. Ее комментарии играли решающую роль в назначении наказания, решение о котором принимал комендант».

После оккупации Польши в сентябре 1940 года Равенсбрюк был полон цыган, польских евреев и лиц нееврейского происхождения. Воодушевленная расширением лагеря, Лангефельд выступает против Кёгеля, которого презирает, повторяя, что только женщина должна руководить женщинами. Конфликты множатся, битва за власть усиливается, в отсутствие приказов Гиммлера все ставится под сомнение. Лангефельд по собственной инициативе участвует в Aktion 14f13 (эвтаназии заключенных) и 20 ноября 1941 года выбирает 850 женщин-инвалидов, которые будут убиты в Бернбурге[24].

Максу Кёгелю удается вытеснить из Равенсбрюка свою неудобную коллегу, в следующем году отправив ее в Освенцим, что преподносится как повышение. Но за месяц до отъезда, в феврале 1942 года, Лангефельд безжалостно руководит второй селекцией заключенных, признанных негодными к работе.

Когда Лангефельд выходит из поезда, ее встречают двое офицеров СС, которые, вытянув руки, кричат «Хайль Гитлер!». Начальник конвоя дает ей на подпись путевой лист, затем вручает поименный список тысячи пленниц, погруженных в поезд в Равенсбрюке.

Лица сгрудились вокруг решетчатых отверстий, пытаясь рассмотреть, куда же они прибыли. Поезд остановился в какой-то глуши. Но лагерь должен быть близко, поскольку вдоль рельсов расставлены эсэсовцы.

Наконец Лангефельд отдает приказ открыть двери вагона. Раздаются крики: «Raus, Raus, Raus [вон, вон, вон]!». Земля находится более чем в метре от платформ, но нет ни ската, ни ступенек, чтобы облегчить спуск. У женщин нет багажа; на них платья и удлиненная куртка из серого холста в полоску, синие вискозные чулки, которые собираются на коленях; на ногах – изношенная обувь.

Около пятидесяти узниц вооружены дубинками, благодаря повязке с надписью «капо» они выделяются из толпы. Под звуки свистка и лай собак капо организуют колонну в пять рядов вдоль поезда и дают знак Aufseherinnen, что можно начинать подсчет узниц. Необходимо удостовериться, что количество сошедших с поезда соответствует числу, записанному в документах начальника конвоя.

И вот первый сюрприз: на перекличке не хватает одной женщины. Узниц пересчитывают паникующие Aufseherinnen. Но опасения подтверждаются.

На станции Ополе, важном железнодорожном узле на юге Польши, где конвой останавливался на ночь, одна из заключенных сбежала. Берта Теге, нарочная (Läuferin) из Равенсбрюка, спешит предупредить Йоханну Лангефельд, которая требует имени беглянки. В результате проверки выясняется, что это Эльфрида Мартенс, 34 года, уроженка Дюссельдорфа; образованная женщина, владеющая немецким, английским и испанским языками. 16 августа 1941 года гестапо заключило ее в Равенсбрюк за антинационалистические идеи. Теге обменивается понимающими взглядами со своими подругами-коммунистками. Все они надеются, что Эльфриде удастся воссоединиться в Монако с отцом[25].

Черный, зеленый и красный треугольники

Девятьсот девяносто девять узниц Равенсбрюка, высаженные в Освенциме, имели арийское, австрийское и немецкое происхождения. Ни еврейки, ни польки в этот конвой не попали.

Лангефельд воспользовалась знаниями, полученными от Томаса Эйке, который обучал ее в Лихтенбурге: подчинение масс путем передачи власти преступникам. Она начала с того, что отобрала убийц и воровок (зеленые треугольники), которым доверила миссию по надзору за тысячами женщин в Освенциме, с целью обеспечения порядка и дисциплины.

Затем Oberaufseherin выбрала узниц с черными треугольниками, которых СС по разным причинам считали асоциальными элементами, – за проституцию, прогулы или халатность во время работы. Кроме того, она дополнила свой список примерно пятьюдесятью коммунистками и несколькими свидетельницами Иеговы. Последние места достались узницам, добровольно покинувшим Равенсбрюк: некоторые последовали за своими подругами, другие – опасаясь режима террора, который соратница Лангефельд, старая Эмма Циммер, внушающая страх своими садистскими наклонностями, должна была учредить в Равенсбрюке[26].

Отряд заходит в лагерь, не пересекая его ворот, над которыми висит девиз Arbeit macht frei («Труд освобождает»). Этот вход предназначен для узников-мужчин.

Под выкрики капо «Links, Rechts, Links»[27] узницы движутся вдоль забора из колючей проволоки и выходят на дорогу, слева от которой расположен крематорий, конторы гестапо и вилла Гесса, а справа – три больших строения, назначение которых обозначено табличками. На первом написано «SS Krankenhaus» (Больница СС); на втором «SS Standortverwaltung» (административно-хозяйственное управление объектом); в третьем, обозначенном «Kommandantur»[28], располагается комендатура лагеря. Предупрежденный о побеге, комендант лагеря Освенцим, штурмбаннфюрер СС 41-летний Рудольф Гесс, уроженец Баден-Бадена, наблюдает из окна своего кабинета, как эти узницы, измотанные годами заключения, подходят к воротам женского сектора. В своих мемуарах, написанных в тюрьме перед казнью, Гесс признается, что они внушили ему глубокую неприязнь: «Равенсбрюк прочесали, чтобы найти лучшее для Освенцима. Женщины-узницы превзошли своих коллег-мужчин в грязи и извращениях. Большинство из них были неоднократно судимы за проституцию, и некоторые из этих существ были отвратительны»[29].

Со смуглым лицом и черными глазами, облаченный в униформу от первоклассного портного, Гесс правит мужским лагерем, созданным им в мае 1940-го. На судебном процессе во Франкфурте в 1964 году, посвященном концлагерю Освенцим, судья Конрад Морген, выступавший в качестве свидетеля обвинения, описал его так: «Рудольф Гесс – слегка коренаст, крайне неразговорчив, выражается односложно, с каменным лицом».

План Гиммлера состоял в том, чтобы разместить женщин за 3 км от лагеря Освенцим, в деревне Биркенау, из которой жителей выселили. Работы затянулись, но Генрих Гиммлер отказался останавливать машину депортации. Власти оккупированных стран, лидеры ополчения и руководство железных дорог согласовали график, и не могло идти и речи о том, чтобы его нарушить. Именно поэтому Рудольфу Гессу пришлось принять женщин в мужской лагерь. Для узниц были предоставлены десять блоков с соответствующими порядковыми номерами. Чтобы разделить представителей двух полов, вдоль этих блоков была возведена бетонная стена; кузнецы соорудили отдельный вход, вырезав дверь между 10-м и 11-м.

Освенцим, охраняемый более чем четырьмя тысячами эсэсовцев, был неприступен. Но Рудольф Гесс пребывал в убеждении, что эти «развратницы» «взорвут» лагерь, в котором мужчины пребывали в заключении последние два года.

Узницы проходят по центральной аллее – Lagerstrasse, и с тяжестью на сердце знакомятся со своим новым лагерем. Равенсбрюк располагался рядом с сосновым лесом, его кварталы были окружены газонами и цветниками. «Мне никогда не забыть день моего приезда!» – пишет 42-летняя Берта Теге, уроженка Ахерна (Баден-Вюртемберг). Берта, имеющая квалификацию стенографистки, в 1921 году вступила в ряды КПГ, Коммунистической партии Германии, а в 1939-м была отправлена в Равенсбрюк[30].

Стоит узницам выстроиться перед блоком № 7, как к ним подходит SS-Sturmbannführer Ганс Аумайер, 36 лет[31], начальник мужского лагеря. Бывший токарь-слесарь, безжалостный и непредсказуемый, он полон ненависти к польским заключенным, прозвавшим его Liotek, «Гном». Приближаясь к узницам, Аумайер кричит: «Выше дойки, вы, сборище шлюх[32]!»

По крику Achtung[33], поданному Aufseherinnen, женщины вытягиваются[34] и щелкают каблуками. К ним подходит второй эсэсовец. Ястребиный нос, лысина, пронзительный взгляд, SS-Untersturmführer Максимилиан Грабнер, 35-летний уроженец Вены, возглавляет могущественный политический отдел (Politische Abteilung), без которого лагерь не смог бы продолжать свое существование.

Грабнер был лесорубом, в 1920-е годы обучился на полицейского и благодаря этому смог устроиться следователем в венскую полицию. После аннексии Австрии отправлен в гестапо в Катовице. С момента своего назначения в Освенцим Грабнер контролировал четыре подразделения II отдела: учет заключенных, учет умерших, антропометрическую службу и лагерную полицию, которая выслеживала бойцов подпольного Сопротивления и тех, кто пытался сбежать, пытала и убивала их.

Эрна Кемперманн[35] заявила на Франкфуртском процессе: «Менее чем через час после нашего прибытия Грабнер распределил узниц: “Ты, ты, ты, ты… ты завтра регистрируешь женщин”».

Эти «ты, ты, ты» – черный треугольник Эрна Кемперманн (279), смуглая и пухлая женщина, заключенная в тюрьму Равенсбрюк в июле 1940 года за отказ работать по распоряжению бюро занятости в Дортмунде на оружейном заводе за 29 пфеннигов в день, и красный треугольник Анни Биндер (725), блондинка с глазами цвета незабудок, отправленная в Равенсбрюк в феврале 1942-го за Rassenschande («осквернение расы»); чешка Анни Нойман (912); Евгения Шулофф, 19 лет, и Хильдегард Шулейт, 36 лет. Они будут подчиняться капо по имени Регина, 22-летней венке, черному треугольнику.

Прибытие словацких евреек

24 марта депеша за подписью SS-Obersturmbannführer Либехеншеля известила коменданта Гесса о депортации 10 000 словацких евреек: «В каждом спецпоезде будет перевозиться тысяча узниц. Поезда пройдут через пограничную станцию Звардонь (Верхняя Силезия); они прибудут туда в 6 утра, где во время двухчасовой остановки перед транспортировкой к месту назначения будут переданы отрядам сопровождения Schutzpolizei [полиции порядка] под надзором контролирующего центра Катовицкой государственной полиции. Руководителям групп сопровождения будут предоставлены поименные списки. В отношении первых четырех конвоев с Reichsbahn[36] были предварительно согласованы следующие графики. Прибытие в Звардонь в 06:09, отправление в 08:06, прибытие в Освенцим в 12:20[37]».

Эсэсовец приходит предупредить Йоханну Лангефельд о том, что объявлено о прибытии поезда со словацкими евреями. Лангефельд возвращается на платформу, где будет происходить выгрузка, в сопровождении заключенных Берты Тиге и Луизы Мауэр и двух сестер-блондинок Aufseherinnen: старшей Элизабет Мулан Волкенрат и младшей Гертруды Венигер.

Вдоль рельсов развернут отряд СС и кинологическая бригада.

Берта Теге вспоминает испытанный ею шок: «Я давно не видела такой красивой одежды, такой хорошей обуви».

В этот момент на платформе вспыхивает волнение. Эсэсовцы заметили мужчину, выходящего из санитарного конвоя. «Когда нас выгнали из вагонов, – говорит Сильвия Фридман[38], 18 лет, уроженка г. Бардеёв, – эсэсовцы окружили доктора Кауфмана. Он сообщил им по-немецки: “Я врач. Еврейская община поручила мне сопроводить этих девушек и вернуться в Словакию”. Офицер СС застрелил его у меня на глазах. Я была в ужасе».

Сильвия Фридман так никогда и не сможет оправиться после убийства своего дяди.

Начинается перекличка. И снова цифры не сходятся. Девушек не тысяча, а 999. Кого не хватает? В конце концов Aufseherinnen устанавливают, что Попрад отправил им лишь 999 евреек. Тысячным пассажиром поезда, собственно, был доктор Кауфман. Словачкам приказывают двигаться: шагом марш, rechts, раз, два, три, четыре, links, раз, два, три, четыре.

По пути от поезда к лагерю молодые девушки видят заборы из колючей проволоки, вооруженных солдат, сторожевые вышки. Огорченные тем, как молоды вновь прибывшие, польские узники пытаются предупредить их о том, какая судьба их ожидает. Восседая на крышах, они делают многочисленные жесты руками и гримасами. Но эти лысые истощенные существа в лохмотьях лишь усиливают ужас словачек. «Они махали нам руками, показывали свои лысины, – вспоминает Магда Хеллингер. Мы думали, что нас привезли в сумасшедший дом».

Девиз «Arbeit macht frei» успокаивает девушек, которые хватаются за это обещание. «Я сказала себе: те, кто будут работать, выживут», – вспоминает Эдита Фридман.

Заходя в женский сектор, словачки снова пугаются. За бетонной стеной поднимается шум толпы, слышны приказы, перемежающиеся жалобами и стонами. Что за ней происходит? Капо останавливают колонну перед блоком № 10, последним в ряду, в метре от забора, заграждающего доступ к 11-му блоку.

Марго Дрекслер[39], 34 года, Aufseherinnen из Саксонии, уроженка Нойгерсдорфа, год прожившая в Словакии, говорит на дурном словацком языке. Речь сопровождается напряженным молчанием. Челюсть Дрекслер с неправильно растущими резцами уродует ее. У нее два длинных и изогнутых зуба, как у крысы. «Мы прозвали ее Zimbata (“Передние зубы”)», – говорит 18-летняя Эдит Роуз из города Спишска-Стара-Вес.

Угнетенным молчанием отвечают девушки на приказ Zimbata: «Оставьте свои чемоданы между блоками № 9 и 10. А ранцы с едой – перед ступеньками». «Одна из девушек спросила, когда мы сможем забрать наш багаж. Дрекслер дала ей пощечину», – рассказывает Линда Райх.

Словацкие еврейки оставляют свои пожитки. Дрекслер запускает узниц группами по сто человек в блок № 10. Там одна из заключенных Равенсбрюка заявляет им: «Я начальница вашего блока. Подчиняйтесь мне. Не пытайтесь сбежать. К заборам подведено напряжение».

Первые группы распределены по восьми комнатам первого этажа, следующие отправляют на второй этаж, а последние – на чердак. В бараках нет ни кроватей, ни матрасов. СС ограничились тем, что навалили кучу гнилой соломы в одном углу и одеяла – в другом. Для того чтобы спать, нужно постелить солому и лечь вповалку, завернувшись в одеяла. Окна, выходящие на Lagerstrasse, не открываются; те, что выходят на 11-й блок, снаружи заколочены досками.

Расселив словачек, Дрекслер наконец разрешает им доступ к туалетам первого этажа. Но очень быстро, раздраженная, она отправляет их обратно справлять нужду в ведра, что стоят в каждом спальном помещении.

В этот вечер никого не кормят. И когда загораются прожекторы, свет освещает расстроенных девушек, которые, обнявшись, жмутся к стенам. Некоторые сидят в стороне, обдумывая ситуацию. Никаких фабрик фирмы «Бата» в этих местах они не видели. Они узницы… и надолго!

Молодые словачки заперты в блоке № 10, в то время как узницы из Равенсбрюка содержатся в 7-м.

Aufseherinnen покидают женский лагерь и собираются в пятистах метрах от места его расположения, в доме № 8 по улице Кольбего.

Комплекс бывшей табачной монополии[40], построенный после Первой мировой войны, состоит из четырех двухэтажных зданий, разделенных посередине центральным корпусом. Крыши у них двускатные, окна – высокие. Это здание будет играть важную роль в жизни женского лагеря. При создании Освенцима помещения здесь были переоборудованы под жилые нужды и бюро служб СС.

– Корпус 1 передан управлению Truppenwirtschaftslager (TWL)[41], отвечающему за хозяйственные нужды гарнизона, бухгалтерский учет, финансы, выдачу жалованья солдатам и управление денежными потоками.

– Корпус 2, Lagerhaus[42], переоборудован под склад для хранения круп, муки и сахара, предназначенных для нужд СС.

– Корпус 3, Stabsgebäude[43], приспособлен под жилье для состава СС, затем передан Aufseherinnen[44]. За проживание в одноместных комнатах взимается плата в размере 15 рейхсмарок в месяц, за комнату с совместным проживанием – 5 рейхсмарок в месяц. В каждой комнате имеется шкаф, комод, стулья и удобные кровати.

– Корпус 4, прозванный Unterkunft[45], превратился в контору администрации СС[46].

Первый день в Освенциме

Первая ночь словацких узниц выдается короткой. Они просыпаются от криков и стука дубинками по двери: «Raus, Raus, Schnell, Raus… вон, вон, быстро».

Девушки вскакивают, топча соседок, бросаются в проходы, скатываются вниз по лестнице и оказываются в свете прожекторов на Lagerstrasse. В небе плывет тонкая и острая, как серп, луна. Перед ними – бетонная стена, отделяющая их от мужского лагеря. Aufseherinnen и капо сгоняют вместе, как собак, как стадо овец. Здесь не требуется куда-то спешить, суетиться. Узницы должны выстроиться в очередь перед своим блоком. Ровно перед своим блоком.

Тереза Брандль кричит, что во время переклички двигаться и переговариваться запрещено. Запрещено обращаться к эсэсовцам и смотреть им в лицо. Девушки не более чем «навозные мухи» – mistbiennes. Их дело – работать и подчиняться.

Перед седьмым блоком заключенные Равенсбрюка уже выстроились, как солдаты. Все, кроме свидетельниц Иеговы, которые отказались присутствовать при перекличке и которым в конечном итоге удалось добиться от Лангефельд разрешения на нее не являться[47].

Aufseherinnen начинают пересчет заключенных. Считают, ошибаются, начинают заново. Девушки падают, как кегли для боулинга. Тех, кто пытается им помочь, избивают дубинками. Брандль повторяет свой приказ: во время переклички стоять смирно. Когда туман рассеивается, Тереза Брандль дает сигнал свистком, означающий, что женщины имеют право разойтись и помочь подняться своим подругам.

Дрекслер поручает десятку девушек принести бочки с кофе. Под надзором Aufseherinnen они покидают свой сектор, проходят вдоль заборов и пересекают ворота мужского лагеря, где уже приготовлены пятидесятилитровые бочки.

«Каждую бочку должны были тащить две девушки, одна спереди, другая сзади. Этот груз было тяжело даже поднимать, не то что идти с ним», – рассказывает Магда Хеллингер.

Узницы, пошатываясь, возвращаются в женский лагерь, где заканчивается раздача красных эмалированных мисок и деревянных ложек – единственных разрешенных столовых приборов, поскольку вилка и нож считаются потенциальным оружием.

«Эти миска и ложка – собственность Рейха. Обращайтесь с ними аккуратно, – приказывает Дрекслер. – Потерявшие останутся голодными».

«Кофе представлял собой не более чем отвар листьев, но горячее питье придало нам сил», – продолжает Магда Хеллингер.

Регистрация немок

Пока словачки заперты в помещениях для сна, узницы Равенсбрюка собрались перед дверью блока № 1. Идет дождь со снегом. Прислонившись носами к окну, молодые словачки наблюдают за происходящим.

Немки выстроились перед блоком, промокшие, молчаливые, словно смирившиеся и ничего не чувствующие. Время от времени эсэсовцы загоняют внутрь помещения группы по пятьдесят женщин. Это тянется бесконечно. Но что происходит?

Девушки, которые появляются из блока № 1, проходят второй этап регистрации: фотографируются и сдают отпечатки пальцев. Они покидают женский лагерь и присоединяются к блоку № 26 мужского лагеря.

К потолку первого этажа подвешены пронумерованные бумажные пакеты с личными вещами польских узниц, которых держат в лагере с 1940 года. Обручальные кольца, часы, ручки и одежда, конфискованные по прибытии, будут возвращены хозяйкам, сообщают эсэсовцы, в день освобождения.

Служба антропометрии (Erkennungsdienst) находится на первом этаже и включает в себя две камеры-обскуры, комнату для сортировки отснятых негативов, кабинет СС и большую фотостудию.

Десятью польскими заключенными-фотографами, художниками и ретушерами, работающими в этой службе, руководит 31-летний SS-Haupsturmführer Бернхард Вальтер, уроженец Фюрта, профессиональный штукатур, которому помогает эсэсовец Эрнст Хофманн.

Женщин, которых вводят в блок по одной, приветствует поляк Вильгельм Брассе (3444), который усаживает их на регулируемый по высоте стул. Портретист объясняет им процедуру. Будут сделаны три фотографии: один портрет в три четверти, на голове платок, завязанный у шеи; один в фас без платка; и, наконец, один в профиль справа.

Для третьего фото сиденье поворачивается на девяносто градусов, и становятся видны две пластины, приваренные к стулу. На первой несъемной табличке указано название лагеря, КЛ Освенцим. На второй отображаются категория и регистрационный номер узницы: «Aso» (асоциальная) для черных треугольников; «Pol» (политическая) для красных треугольников; «BV[48]» для зеленых треугольников – воровок и убийц. Буквы «IBV» означают свидетельниц Иеговы – фиолетовые треугольники[49]. Каждый дубль нумеруется.

Ассистенты Брассе проявляют все три снимка и затем отправляют их в секретариат, расположенный на первом этаже комендатуры. Стоит узнице замешкаться на стуле, как эсэсовец Вальтер нажимает кнопку, и из стула выскакивает гвоздь. Рыдающую от боли женщину направляют в бюро, где берут отпечатки пальцев.

На лагерь спускаются сумерки. Вскоре зажигаются прожекторы.

Aufseherin Дрекслер входит в блок № 10, выкрикивая на плохом словацком: «Десять минут, перекличка… свисток… идеальные ряды». Девушки делают несколько шагов по Lagerstrasse, но их глаза по-прежнему притягивают чемоданы, сложенные в проходе между блоками № 9 и 10.

Некоторые девушки сговариваются между собой. Чтобы забрать зубные щетки, расчески и трусики из чемоданов, нужно отвлечь капо и подержать ее поодаль. И прежде всего воспользоваться слабой освещенностью улицы. Линда Райх добровольно вызывается порыскать в багаже.

«Мои подруги устроили драку на Lagerstrasse. Я побежала к чемоданам и схватила все, что могла». Девушек разогнали кнутами и криками. Вернувшись в барак, Линда показывает свою добычу, и девушки начинают делить ее.

Так заканчивается первый день «нулевого года» пребывания узниц в Освенциме.

Но глубокой ночью тишину пронзает крик. Словачки вскакивают. Крики продолжаются: ужасные, нечеловеческие. «Никому так и не удалось успокоить Йоханну Грюнвальд, – рассказывает 18-летняя Маргарет Фридман из деревни Колбовце. С утра блоковая отправилась за помощью. Йоханну мы больше никогда не видели».

Йоханна Грюнвальд сошла с ума. Ей было 25 лет.

Регистрация словацких евреек

На рассвете словацкие еврейки слышат гонг, по которому просыпается лагерь. Они живо покидают блок, но недостаточно быстро для капо, которые дубинками учат девушек дисциплине. После переклички и раздачи кофе девушек отправляют в очередь перед блоком № 1, группами по сто человек. Дрекслер требует тишины в колонне. Дрожа на ветру, еврейки ждут, как немецкие узницы накануне.