Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау

В женском секторе появляются четверо польских узниц в сопровождении эсэсовца. Почти сразу пятьдесят девушек вызывают внутрь здания.

И там они узнают тайну этого блока.

Им приказывают кидать свои драгоценности в деревянную коробку. Немецкие заключенные Равенсбрюка, с черными и зелеными треугольниками на длинных куртках, бросаются на тех, кто мешкает, срывают с них кольца и ожерелья, вонзая в кожу ногти. Царапаясь и отталкивая их, словачки пытаются разобраться, что происходит. Получается, среди узниц будет иерархия по статусу? Приказы следуют один за другим: фотографии, письма, паспорта должны быть положены в ящик. Девушки подчиняются, но следует новый приказ: «Раздевайтесь! Складывайте одежду! Обувь оставляйте себе!» «У СС не было обуви, чтобы выдать нам, и мы смогли оставить свою», – объясняют выжившие узницы.

Обнаженные, прикрывая руками грудь и лобок, девушки проходят перед эсэсовцем, который осматривает их зубы, затем перед «парикмахерами», которые бреют им голову, подмышки и лобок. Светлые, темные, рыжие волосы усеивают землю. Сестры по несчастью смотрят друг на друга и не узнают; текут слезы, раздаются взрывы нервного смеха. Но страдания девушек еще только начинаются.

«Я услышала, как офицер приказал одной из девушек лечь на стол. На руках у него были резиновые перчатки, и он проделывал с ней что-то. Она кричала, как она кричала!» – вспоминает 22-летняя Рена Корнрайх (1716), уроженка села Тылич (Малопольское воеводство). Этот офицер в форме – доктор фон Бодман, 44 года, женат, отец троих детей. «Он лишал девушек девственности, чтобы убедиться, что они “чисты внизу”», – говорит Сильвия Фридман (1818). Чисты, то есть не прячут драгоценностей во влагалище. Некоторые выжившие говорят, что эту процедуру прекратили после первых пятидесяти девушек, другие – что после первой сотни. Габриэла Браун (1337) уверяет: «Через это прошли все».

Этта Циммершпиц утверждает, что ее тело не обшарили. «Мы были последними», – объясняет Эдита Фридман (1970). Один из эсэсовцев вышел с криком: «Они все девственницы!»

С затравленным взглядом и кровью на бедрах девушки оказываются перед мускулистой женщиной, рыжеволосой Филоменой Мюссгеллер[50], 41-летней сутенершей, арестованной в собственном борделе в Мюнхене. Мюссгеллер толкает их к чану, от которого несет дезинфицирующим средством. Еврейки должны погружаться в воду, в которой накануне мылись заключенные Равенсбрюка и которую никто не менял. Словачки выходят из воды в судорогах. Им не дают полотенец, чтобы вытереться, а бросают им куртку и брюки. Глядя на пуговицы, девушки понимают, что эту форму носили русские военнопленные. Нижнего белья им не выдают.

Рост Линды Райх (1173) – 155 см. Она, запыхавшись, натягивает форму, которую носил человек в три раза крупнее ее, закатывает рукава и затягивает брюки на талии с помощью веревки. Одежда запятнана кровью и кишит вшами.

Начинается новый этап: регистрация. Имя, фамилия, дата рождения, профессия, национальность, место депортации. На картонном листе справа указан список того, что необходимо заполнить, осмотрев узницу: размер и форма лица, цвет глаз, форма носа, форма рта, зубы, цвет волос, язык, на котором говорит заключенная. Позже для некоторых конвоев будет добавлена графа «вставные зубы», и узницам придется показывать свои золотые коронки.

Анни Биндер, назначенная в регистрационную команду (Aufname), завоевала сердца еврейских девушек. «Анни приняла нас с улыбкой, исполненной доброты», – вспоминает Рена Корнрайх (1760). Ружена Грабер (1649) подтверждает: «Я горько рыдала. Она сказала мне: “Не плачь, дитя мое. Ты должна держаться”. Мы виделись с ней после. Она многому меня научила!». Тяжело восприняв регистрацию первого конвоя словацких евреек, Анни Биндер свидетельствует: «С этими девочками-подростками обращались как со скотом. Через несколько дней я решила, что больше не буду регистрировать прибывших с конвоями. Это было слишком болезненно».

По завершении формальностей узница получает карточку с личным номером с приказом выкрикнуть его перед Aufseherin, капо, блоковой.

«В тот день я лишилась имени. Я превратилась в номер», – утверждают женщины.

Те, кто ждут снаружи, на холоде, под снегом, наблюдают, не веря собственным глазам, как появляются, склонив обритые головы, их подруги, и содрогаются от ужаса.

Разделение узниц на иерархические ячейки началось в тот день с немок, одетых в лагерную форму, с волосами, и евреек с обритыми головами, одетых в форму русских военнопленных.

Закончив регистрировать евреек под номерами от 1000 до 1997, их фотографируют со словом Jude, за которым следует их номер. Они просто еврейки. Без родины[51].

В преддверии вечерней переклички вторая колонна словацких евреек, удерживаемых СС почти четыре часа на пандусе для последней проверки, устремляется в лагерь: 789 девушек в возрасте от 15 до 25 лет, вывезенных из Братиславы. Среди них, в белом свадебном платье, 22-летняя Ирен Лангер[52], которую арестовали бойцы «Глинки», прежде чем она успела сказать «да» своему жениху. Брачную ночь она проведет в Освенциме в окружении двух своих сестер, Эдит и Лолы. «Глинковцы утверждали, что наш конвой отправят на словацкие фермы, чтобы восполнить нехватку рабочих рук», – говорит Хелен Спитцер (2286), которая собрала в чемодан свои самые лучшие наряды.

Девушки из первого конвоя нарушают строй, бегут, чтобы присоединиться к новеньким. Они обнимаются, целуются и плачут, а капо, подняв дубинки, пытаются их разъединить. Несмотря на крики и побои капо, во время переклички в женском лагере царит анархия и беспорядок. «Мы не имели никакой военной подготовки, – вспоминает Хелен Спитцер. – Мужчины – узники Освенцима, по большей части, служили в армии. Они умели подчиняться и часами стоять на месте. Мы же ничего не понимали в воинской дисциплине. И Aufseherin бегали вокруг нас, как оголтелые».

II. Машина СС

АПРЕЛЬ – АВГУСТ 1942 ГОДА

Пока словацкие еврейки учатся жить в угнетении, среди насилия, Лангефельд создает структуру лагеря и распределяет должности в команде: бывшая чиновница Марго Дрекслер отвечает за контроль над командой регистрации, Эльфриде Кок будет управлять прачечной, Луиза Шульц – кухней, Элизабет Фолькенрат и ее сестра Гертруда Венигер – заведовать пошивочной. В течение нескольких месяцев эти Aufseherinnen будут распределены по разным должностям.

Управление кадров – мозг этой машины. В мужском лагере оно свое. И в женском оно тоже должно быть. Лангефельд назначает Терезу Брандл ответственной за переклички (Rapportführerin) и Управление кадров, расположенное в блоке № 4. Нацисты помешаны на подсчетах количества узников. Они считают даже мертвых. На обеих ежедневных перекличках каждая блоковая должна объявить общее количество девушек на вверенном ей участке, указать, сколько из них «на ногах»[53], сколько больных и умерших. Полученная общая цифра затем сравнивается с суммой из «Книги учета» Kommandantur. Если данные двух перекличек не сходятся, перекличка повторяется до того момента, пока они не совпадут; после этого по команде свистка все могут расходиться, а кухня получает информацию о том, сколько порций нужно приготовить. Если все же результаты подсчетов отличаются, эсэсовцы переворачивают лагерь вверх дном, чтобы найти пропавшую узницу. Никакие оправдания не принимаются. Оставили в туалете, уснула от усталости, избита или убита – заключенные быстро понимают, что эти две переклички – священны. Их жизнь зависит от того, как быстро они появятся по сигналу тревоги, подаваемому свистками.

Должности для немок из Равенсбрюка

Лангефельд делает назначения среди заключенных из Равенсбрюка, которые станут элитой лагеря: уроженка Берлина 32-летняя Ева Вайгль[54], направленная в Прагу Германской коммунистической партией для поддержки Сопротивления и арестованная гестапо, получает статус управляющей лагеря и нарукавную повязку с надписью «LA»[55]; Берта Теге и Луиза Мауэр сохраняют свои должности Läuferin, Гертруда Фринк (772) назначена блоковой больницы, Герда Шнайдер (586) берет на себя управление блоком № 4, штаб-квартирой бюро трудовых ресурсов, ее помощницей становится Штеффи Кунке. Выбор Лангефельд лукав: все эти женщины – коммунистки. Oberaufseherin знает – они сделают все возможное, чтобы защитить женщин от побоев. Они попытаются убедить их в том, что дисциплина и послушание могут спасти их жизни. Капо, с другой стороны, – зеленые и черные треугольники. Они будут беспощадно руководить трудом невольниц.

Свидетельницы Иеговы отправляются трудиться в дома офицеров СС, которые платят Гессу 30 марок в месяц за их услуги. Oberaufseherin доверяет этим верующим женщинам, которые отказываются от побега, так как ожидают освобождения с Небес.

Две округлые, нежные последовательницы этого верования были направлены на работу к самому Рудольфу Гессу. Софи Штиппель[56] (619), 50 лет, уроженка Мангейма, становится его поваром. После смерти дочери Аманды в 1929 году эта лютеранка преодолела свое горе благодаря общине свидетелей Иеговы, которая приняла ее в свои ряды и поддерживала. Софи продолжила проповедовать учение Свидетелей, после того как Гитлер запретил секту. Она знала, на что идет. По доносу соседа в 1936-м она была приговорена к заключению в лагере Моринген, где познакомилась с 47-летней Эммой Кюблер (339), которая помогала Гессу с уборкой и стиркой. Уроженка Базеля, мать троих детей, Эмма Кюблер владела мясной лавкой на юге Германии. В 1936 году ее арестовало гестапо за передачу в Швейцарию листовок и документов. Женщины вместе побывали в лагерях Лихтенбург и Равенсбрюк.

Работа «под крышей»

На третье утро в барак с еврейскими женщинами врывается Aufseherin. Она выбирает узниц наугад и бросает им повязки. Некоторые, как Янка Бергер (2653), отказываются ее надевать. Те же, кто согласились, стали главными в жилых помещениях для заключенных и ответственными за порядок. Они подчиняются немке, старшей по блоку, которая приказывает секретарю и нескольким уборщицам принести и раздать еду. Получившие повязки не знают, что обзавелись работой «под крышей», которая защитит их от преследований капо и суровых условий.

На четвертый день во время переклички перед насквозь замерзшими женщинами появляется гигант с багровым лицом любителя пива. SS-Hauptscharführer Генрих Шварц[57], 44 года, уроженец Мюнхена, пробовал выучиться на фотографа, прежде чем в 1931 году вступить в СС. Получив назначение в баварскую полицию, служил в Дахау и Маутхаузене. В женском лагере Освенцима Шварц возглавил бюро труда.

Шварц шествует сквозь ряды узниц, число которых приближается к трем тысячам: тысяча с волосами и две тысячи обритых. Громким голосом он объявляет: «Мы ищем парикмахеров! Прачек! Поварих! Нам нужны секретари и бухгалтера! Явитесь в блок № 4, чтобы зарегистрировать свою профессию». Свисток Aufseherinnen оповещает об окончании переклички.

«Освенцим был словно новый город, где все нужно было создавать заново», – объясняет Эльза Вальднер (3931), уроженка польского Цешине, города, разделенного на две части рекой Олза. После захвата Польши немцами Эльза перешла реку, полагая, что найдет спасение на территории Чехословакии.

Кандидатки сотнями направляются в блок № 4, где регистрируют свои номера. Секретарей и бухгалтеров принимают в комнате на нижнем этаже, где эсэсовцы из Politische Abteilung дают им тест на знание стенографии, чтобы убедиться в профессиональном соответствии. Тех, кого выбирают эсэсовцы, отправляют в душ, затем им выдают полосатую форму и шарф.

Секретари Politische Abteilung

В сопровождении капо часть узниц покидают женское отделение, чтобы предстать перед Максимилианом Грабнером, который должен подтвердить их назначение в Politische Abteilung. Грабнеру не потребовалось много времени, чтобы понять, что эти секретарши, талантливые и запуганные, могут заменить заключенных-поляков, которые служили у него писарями.

Сохранились имена трех девушек-секретарей. Двух Грабнер оставляет для Kommandantur – Эдит Грюнвальд (3508), 23 лет, уроженку Холице, и Лилли Тоффлер (4738), 22 лет, из Прешова. Они значатся в Регистратуре[58], но ничего не смогут нам рассказать: Лилли будет расстреляна в 1943 году в блоке № 11, а Эдит[59], заключенная на три года в польскую тюрьму после Освобождения, откажется говорить. Но Янка Бергер и Рене Веселы (2069), работавшие в отделе позже, дадут показания. Янка рассказывает: «Я считала быстрее машины». И Рене вторит ей: «В Освенциме не было компьютеров. Но у нас имелась лишь минута, чтобы разыскать запрошенное СС дело заключенного».

Девушки из Регистратуры на основе двух перекличек должны рассчитать количество живых в мужском и женском лагерях. Эта перепись основана на строгой классификации личных карточек (красных для мужчин, белых – для женщин), лежащих в выдвижных ящиках[60]. Данные рассчитываются путем вычитания числа смертей за день. Цифра, зафиксированная в Регистратуре, представляет собой абсолютную точку отсчета, что подтверждается карточками из выдвижного ящика. В СС ответственные за перекличку должны будут выяснить ее, даже если придется держать узниц на ногах в течение нескольких часов. Но расчеты быстро оборачиваются головной болью, потому что каждые два-три дня в лагерь прибывают около тысячи заключенных, а число смертей продолжает расти.

Карточки умерших с датой смерти и аббревиатурой хранились в ящиках вместе с карточками живых. Их хранили в Регистратуре, чтобы иметь возможность впоследствии ответить на вопросы гестапо, в частности, о гражданском статусе покойных и членов их семей.

Еврейки со временем поймут, что нижний этаж Kommandantur представляет собой первый круг лагерной администрации.

Зал Регистратуры охраняет Unterscharführer Карстенсен Лоренц Кристиан, 50 лет, родом из Вальсбюлле (Германия). Он – человек старой закалки, бывший сержант полиции, имеющий лишь свидетельство об окончании начальной школы. В 1940 году он вступил в СС и служил в лагерях Флоссенбюрг и Маутхаузен, перед тем как оказаться в Освенциме.

Этот огромный зал переходит в коридор, в котором расположены три кабинета. В первом сидит 22-летний эсэсовец Герберт Киршнер, бывший служащий и правая рука Грабнера. Второй кабинет называется Отделом досье[61]. На каждого узника ведется свое собственное дело, подвешенное на стержне в железном шкафу. Если у тех евреев, которые виновны лишь в национальной принадлежности, в нем лежит только форма допуска, то у арестованных по политическим причинам и преступников досье представляют собой пухлые тома. Там содержатся фотография заключенного, сведения о его образовании и профессии. Если человек преступник, то добавляются материалы его дела, если он арестован по политическим мотивам – отчеты гестапо. Там же лежат письма, не пропущенные цензурой, независимо от того, написаны ли они самим заключенным или отправлены ему родственниками. Папка с досье дополняется отзывами капо о его поведении и отчетами СС, в которых перечисляются правонарушения: кража хлеба, картофеля, сигарет, курение во время работы, запрещенные предметы, обнаруженные при обыске, сведения о телесных наказаниях, количество дней, проведенных в изоляторе 11-го блока, лагерной тюрьме. Третий кабинет – Отдел умерших. Когда папок с досье становится слишком много, их связывают и отправляют вниз – в подвал и архив. Работу по сортировке досье выполняли пятеро польских узников-билингвов. Когда Грабнер решит, что административной работой будут заниматься только еврейки, он оставит Феликса Мылика (92) и Виллибада Пайека (26790).

Наконец, третья узница-секретарь, Сари Вакс (1550), уроженка Прешова, миниатюрная, светловолосая и сообразительная, приписана к бюро регистрации актов гражданского состояния (Standesamt) – зеленому бараку, пристроенному к крематорию.

Эти три молодые девушки отделены от остальных евреек и живут в блоке № 4, предназначенном для заключенных из Равенсбрюка, составляющих элиту лагеря: Lagerälteste, Läuferinnen, секретарш Регистратуры и свидетельниц Иеговы. Им больше не разрешается бывать в бараках, где живут их сестры по несчастью, или даже заговаривать с ними. Девушки имеют доступ к секретной информации[62], за разглашение которой им грозит смертная казнь.

Шестой день: организация больницы

На шестой день после того, как открылся женский лагерь, Лангефельд назначает заключенных из Равенсбрюка управлять только что созданной ею в блоке № 3 больницей. Помимо сестры Ангелы (512), весь остальной персонал – коммунистки: медсестра Эмми Томас и блоковая Гертруда Фринк находились в заключении с 1934 года, капо Орли Райхерт (502) – с 1936-го, домработница Анни Блюмауэр (443) – с 1940-го.

Затем Лангефельд требует, чтобы узницы-еврейки сообщили, есть ли среди них врачи и медсестры. Словачки молчат.

Маргита Швальбова (2675)[63], 28 лет, уроженка города Липтовски и четвертый ребенок отца, который трудился на мельнице, решается сделать шаг вперед. Лангефельд пристально смотрит на нее. Швальбова описывает это следующим образом: «Oberaufseherin была дородной старухой из СС. Если бы я встретила ее на улице в мирной жизни, я бы подумала: вот женщина из среднего класса, заботливая мать нескольких детей». Почему она так долго не отвечала? – спрашивает Лангефельд. Швальбова бормочет, что она не врач и не медсестра, ее отчислили в начале пятого курса университета. Она не объясняет, почему, эсэсовка и так знает – из-за еврейского происхождения.

Лангефельд отправила Швальбову в блок № 3, к доктору фон Бодману, чтобы он оценил ее знания перед тем, как назначать в больницу.

«Фон Бодману было около 35 лет. Он был грузным, лысым, носил очки. Он напоминал ветеринара и вел себя соответственно», – написала Швальбова после освобождения. И добавила: «Он считал, что знает все на свете, и обращался с заключенными как со слугами». Фон Бодман задает Швальбовой вопросы и принимает в больницу. Как только он уходит, какая-то немка с пришитым к робе регистрационным номером 512 протягивает ей белую блузку: «Я сестра Ангела, ответственная за форму одежды здесь. Прошу следовать за мной».

Когда они переступили порог комнаты, к новенькой поворачиваются две женщины, занятые инвентаризацией аптечного шкафа. Швальбова предлагает свою помощь. Список лекарств готов быстро: несколько тюбиков мази против зуда, бинты, таблетки «Элеудрон» – быстродействующий противомикробный препарат, используемый для лечения людей и скота, древесный уголь против диареи и красные таблетки «Пронтозила» – антибактериальное средство, открытое в 1932 году в лаборатории компании «Байер». Обезболивающие отсутствуют. Перечень медицинского оборудования минимален: один стетоскоп, два или три скальпеля, несколько щипцов, одни из которых тонкие, хирургический нож, две пары ножниц, нитки и иголки для ушивания ран, шприцы разных размеров. Нет ни тонометра, ни перчаток, ни медицинских ламп.

Персонал спит на первом этаже. Палаты для больных находятся в полуподвальном помещении, больные лежат на двухъярусных кроватях под присмотром медсестер-нацисток в черных платьях и белых фартуках. «Медсестра СС Фрида[64] избивала пациентов», – рассказывает Швальбова.

В третьем блоке Маргита сближается с немками из Равенсбрюка. «Когда вас арестовали?» – спросила я. «В 1934-м». Швальбова признается: «В 1934 году? Как я жила в то время, как мы все жили? Мы относились ко всему слишком равнодушно, слишком беспечно! Концентрационные лагеря, гестапо? Мы дрожали, услышав эти слова, до мурашек по коже. Моим первым другом стала сестра Ангела Ауч, 42 года. Она рассказала мне, что отсидела в лагере три года за оскорбление фюрера и подстрекательство населения к восстанию. Но она была аполитична».

Сестра Ангела, уроженка Рёллеккена, из конгрегации сестер Святой Троицы, ордена, посвятившего себя работе с бедняками, – воплощение невинности. Вплоть до того, что на ее широком голубоглазом лице появилась улыбка, когда Брасс ее сфотографировал.

10 августа 1940 года, отправляясь в деревню за молоком, сестра Ангела остановилась перед несколькими женщинами, которые обсуждали немецкий корабль, затопленный союзниками у берегов Норвегии. Узнав о гибели десятков моряков, она вздохнула: «Гитлер, какое бедствие!» Один из жителей деревни, нацист, бросился в гестапо, чтобы донести на нее.

Когда двумя днями позже ее арестовали следователи гестапо, сестра Ангела была потрясена. Ее заключили в тюрьму в Инсбруке за «оскорбление фюрера» и через семнадцать дней отправили в Равенсбрюк, где отняли специальное религиозное одеяние.

Староста камеры Катя Зингер

К 3 апреля 1942 года, через восемь дней после прибытия первого конвоя, под стражей в Освенциме содержатся 4758 заключенных. Секретари регистрационной команды, назначенные Грабнером, перегружены, царит ужасный хаос.

Катя Зингер (2098) носит на предплечье повязку, которая означает – она одна из старост камер блока № 9. Она родилась 15 декабря 1920 года в городе Марикове, в еврейской семье с пятью детьми. Катя заканчивала обучение по специальности «управление» в Оломоуце, недалеко от Братиславы, когда ее схватили.

Пока подруги по несчастью погружаются в отчаяние, Катя пытается понять, какое место она может занять в механизме лагеря. Подчиниться? Выступить против? Предложить свои услуги? Эти три вопроса будут преследовать ее, но дадут некоторое преимущество по отношению к другим девушкам. Катя подмечает звания офицеров СС, их обязанности и взаимодействие с немецкими заключенными, которые выполняют их приказы.

Она отмечает для себя, что Ева Вайгль, старшая из заключенных, передает приказы Oberaufseherin Йоханны Лангефельд блоковым; каждая Aufseherin несет ответственность за один блок и они подотчетны только старостам блока, которые носят красную нарукавную повязку с черной буквой «B». У капо повязки желтые.

Будучи блондинкой с мелкими белыми зубами, Катя уверяет всех, что она не еврейка и арестована по ошибке. Она обладает способностью внушить доверие и быстро становится популярной. Катя умеет улыбкой заставить себя слушаться, а ее слова другие узницы принимают в качестве знака расположения к ним. Когда девушки возвращаются в барак, измученные работой, там чистота, еда распределяется справедливо и царит покой. Влияние Кати на словачек растет с каждым днем.

Каменная команда

Гесс и Лангефельд сходятся во мнении, что еврейки должны работать наравне с мужчинами. На восьмой день все, за исключением секретарей и нескольких девушек, обслуживающих блоки, отправлены на работы за пределами лагеря. Капо просто указывают на них своими дубинками. Родные и двоюродные сестры, подруги разлучены. Тех, кто отказывается, подвергают побоям.

Каждая колонна предстает перед сестрами Шварц, стоящими рядом с решеткой, фиксируя число узниц, уведенных капо, и место, куда они отправляются. В сопровождении эсэсовцев, Aufseherin и ее собаки они проходят ворота под выкрики капо, задающей темп.

Первыми в Биркенау отправляются команды по разбору завалов. Едва они покидают лагерь, как надзирательница приказывает: «Стоять! Разувайтесь!» Узницы должны идти в шахматном порядке и маршировать босиком по маршруту Кайютез, привязанные друг к другу. «Мы не привыкли ходить босиком. Наши ступни кровоточили», – свидетельствует Габриэла Браун (1337)[65].

Освенцим от деревни Биркенау отделяют 3 км, но этот марш-бросок – болезненный и мучительный – длился нескончаемо долго. В конце концов шеренги узниц прибывают на место, занятое домами, разрушенными в результате бомбардировок 1939 года.

«Обувайтесь!»

Вдали русские военнопленные воздвигают ограду лагеря, другие узники ставят бетонные столбы. Десятки столбов валяются на земле. Девушки и не думают о побеге. Они не говорят по-польски, головы у них обриты, одеты они в русскую форму. Куда им бежать?

Капо открывает дверь небольшого дома, назначает одну из узниц раздавать кирки и тачки, затем распределяет работу: тридцать девушек вынимают кирпичи, двадцать – вытаскивают стропила, еще тридцати приказано выстроиться в цепочку и загружать все это в тачки.

Девушки голыми руками передают по цепочке камни. Ладони болят, разрушаются ногти, ломкие от скудного питания, – узницы вкалывают как машины. Бывает, ошибаются, и камень падает на ногу или повреждает руку. Тяжелораненых не лечат, их просто уволакивают прочь. Заключенные с тачками должны катить их к сараю, где другие разгружают их содержимое. Все это – двери, окна, черепица и кирпичи – будет использовано заново.

Одна из капо назначает группу узниц на разбор разрушенных домов. Она указывает на ствол дерева и приказывает использовать его в качестве тарана. «Когда стена рухнет, девушки, стоящие впереди, погибнут под ее завалами, а остальным будет дарована лишь отсрочка», – рассказывает 21-летняя Розе Вайс из Травны, отправленная в лагерь вместе со сводной сестрой Эдит 17 лет. «Тех, кто отказывался нести таран, избивали до тех пор, пока они не подчинятся», – свидетельствует Маргарет Шлазингер (2693).