Элиша

К нему подошёл Ян. Он, казалось, не мог скрыть своей радости.

— Спасибо, мастер.

Свенссону от этой возбуждённой радости ученика стало почти не по себе.

— Ладно.

— Я уже боялся, что мне тоже придётся бросить обучение, — сказал Ян. — Каплер вчера уговаривал меня попросить тебя остаться. Но я думал, что если ты что-то решил, тебя уже не переубедить. Я, конечно, надеялся, что смогу здесь остаться, но…

— Хватит, я сказал, — раздражённо перебил его Свенссон. — Слушай, теперь у тебя будет так же, как у меня учеником, когда мой мастер ещё был жив. Брат Каплера давал мне работать самому и помогал только тогда, когда я уже совсем не мог справиться — так учишься лучше всего. У нас с тобой будет точно так же. — Он сделал паузу. — И не вздумай звонить мне по каждой мелочи. Сначала пробуй сам и не давай Каплеру сбивать себя с толку. Если совсем зайдёшь в тупик — только тогда зови меня. Можешь ему так и сказать. Мне эти четыреста не нужны. Меня здесь больше ничего не держит. Ничего, — Свенссон заметил, что сказал это слишком резко. Жизнь иногда жёсткая, подумал он. — Расслабься, Ян, всё будет нормально.

Новый договор был быстро готов. Свенссон прочитал его, пока Каплер молча смотрел на него. Старик записал всё именно так, как он сказал. Свенссон подписал и ушёл.

Глава 11

Вторник, в который состоялись похороны, начался с яркого солнечного света. Свенссон просидел до пяти утра перед телевизором, переключаясь между дурацкими викторинами и дешёвыми боевиками, лишь бы не думать о похоронах. Из-за них впервые после катастрофы ему стало по-настоящему плохо. Тогда, в последующие дни ему пришлось решать множество дел, и это помогало не думать постоянно об окончательном прощании. Теперь ему предстояло встретиться с этим лицом к лицу.

Он сидел на стуле на кухне, положив руки на колени, и смотрел, как они слегка дрожат. Он не мог справиться с этой дрожью. Он вышел на балкон и мрачно посмотрел на мир. Это был прекрасный день для жизни. Но жить ему не хотелось.

Стоишь тут в одних трусах и даже не простужаешься, подумал он, а они мертвы.

Он вернулся в квартиру — пора было одеваться. Когда он повязал галстук, он замер. В этом костюме он женился. Его руки опустились. Некоторое время он стоял и смотрел на себя в зеркало. Затем он повернулся и пошёл в комнату дочери. С воскресенья он туда не заходил. Он открыл дверь и сделал шаг внутрь. Носочек Мишель всё ещё лежал на полу. Свенссон поднял его и какое-то время машинально мял в руках, затем поднёс к лицу. Лёгкий, почти неуловимый запах его дочери всё ещё сохранялся в ткани. Запах, который замирал в его носу и вызывал в нём невыносимую тоску по ней. Он хотел держать в руках её маленькое, хрупкое тело. Он хотел почувствовать её ручки на своей шее, её голову у себя на плече. Воспоминание о ней было почти осязаемым, но ускользало, так и не став полностью реальным, оставляя после себя горькую тоску. Осознание того, что он больше никогда не сможет держать своего ребёнка на руках, делало это ещё невыносимее.

Свенссон пошёл в гостиную и достал из шкафа фотографию. На снимке была его молодая улыбающаяся жена, державшая на руках дочку. Лиза слегка повернулась, чтобы Мишель лучше попала в кадр. Они улыбались — такие красивые, такие живые…

Я вкалывал, подумал он, я хотел продвинуться в профессии, чтобы нам потом жилось лучше. А потом хотел уделить вам время.

В тот момент, когда самолёт начал падать, он понял, что этого «потом» никогда не будет и что его жизнь в следующую секунду потеряет смысл.

Эта мысль — точнее, это осознание — подкосила его. Боль ударила резко и жестоко, заставив Свенссона опуститься на колени и согнуться, пока он не повалился на бок на пол. Он прижал фотографию к себе. Ком в горле почти не давал ему дышать, но слёзы так и не пришли.

— Моя маленькая девочка, я так хотел увидеть, какой красивой женщиной ты станешь, — прохрипел он шёпотом. — Такой же красивой, как твоя мама…

Тоска по Лизе словно ударила его в живот. Желание обнять её было невыносимым, и Свенссон выл, как избитая собака — безутешно и одиноко. Этот звук, пусть он и звучал только у него в голове, сводил его с ума. Ему не хватало их. Ему не хватало их любви.

Что же мне делать без вас, беззвучно кричал он, в чём теперь смысл, если вас нет? Что, Боже, что?

Мысль о Боге вызвала другое воспоминание. О Лизе — как она пыталась его утешить, когда ему было плохо, когда он сомневался в себе или не мог с чем-то справиться, всегда с улыбкой. «Доверься Богу», говорила она, «Бог всегда рядом с тобой». Вера Лизы была непоколебимой.

Любовь, которая держала нас на ногах, внезапно подумал Свенссон, Лиза получила от Бога. Он глубоко вздохнул. Боже, я надеюсь, что она была права, что Лиза и Мишель у Тебя, и Ты заботишься о них, что им хорошо у Тебя, молился он впервые в своей жизни. Я не заслуживал их, и благодарю Тебя за то, что они были у меня и что они меня любили.

Боль стала глуше — она больше не колола, а лишь ровно тянула где-то внутри. Но эта боль была лучше той бездонной пустоты, которую он носил в себе с момента их смерти. Странным образом эта скорбь даже успокаивала — словно мать, как в детстве, обняла его и мягко укачивала.

Свенссон лежал, ни о чём не думая, обрывки воспоминаний о жене и дочери возникали перед его глазами и исчезали снова.

Ему казалось, что он нашёл маленькую частицу покоя. Он полностью потерял чувство времени.

Глава 12

Ханна стояла у свежих могил и с трудом сдерживала своё недовольство. Отец держался на протяжении всей церемонии, лишь однажды — в последний момент, когда он смотрел на умерших, — по его лицу потекли слёзы. Мать же плакала всё время, как и родители Лизы. Майк и Джессика стояли с окаменевшими лицами и молчали.

Её брат тоже был здесь, но в похоронах он не участвовал. Он ни с кем не поздоровался, никого даже взглядом не удостоил, и весь его вид предупреждал — к нему лучше не подходить. На нём был костюм, но галстук болтался на шее, рубашка была расстёгнута сверху и не заправлена в брюки. Его внешний вид вызывал беспокойство у присутствующих, но его это совершенно не волновало — он стоял, как статуя. Он ни разу не посмотрел на свою мёртвую жену и дочь. Лишь когда гробы начали закрывать, Свенссон пошевелился. Всё так же держа руки в карманах, он подошёл к могилам, опустив голову и глядя прямо перед собой. Когда гробы опустили, он бросил по одному цветку на каждый и снова отошёл в сторону.

Рабочие начали засыпать могилы, и когда земля с глухим звуком окончательно посыпалась на гробы, недовольство Ханны по отношению к брату настолько ослабло, что она перестала думать о нём — и думала только о своей невестке и маленькой племяннице.

†

После окончания церемонии Майк коротко переговорил с женой, и она вместе со своими родителями отошла, чтобы попрощаться с родителями Свенссона. Майк подошёл к Ханне, которая нерешительно смотрела на брата.

— Давай увезём отсюда твоих родителей, — тихо предложил он.

С его помощью и с помощью отца Ханна усадила мать в машину. Это стало своего рода сигналом для остальных — они коротко попрощались и разъехались.

Через полчаса Ханна и Майк вернулись к могиле, где Свенссон всё ещё стоял, безучастный. Рабочие тем временем установили надгробия и ушли. Ханна и Майк остановились в нескольких метрах от него. Он по-прежнему не шевелился.

— Что он делает? — спросила Ханна через несколько минут.

Майк пожал плечами, но выглядел обеспокоенным.

— Пойдём к нему, — наконец решил он.

Их шаги по гравийной дорожке, должно быть, были слышны издалека, но Свенссон не обернулся — он даже не пошевелился.

— Свени, — тихо позвал Майк.

Свенссон молчал и не двигался, лишь едва заметно кивнул, продолжая смотреть на надгробия.

На простых чёрных камнях с лёгким металлическим блеском были выгравированы лица Лизы и Мишель — всего несколькими штрихами. Тот, кто это сделал, вложил в работу душу: изображения казались живыми. Кроме этого, на камнях были только их имена, даты рождения и даты смерти. Каким-то неуловимым образом эти камни отражали тоску живых по ушедшим.

— Это были похороны твоей семьи. Что это вообще было? — с упрёком спросила Ханна.

Она и сама знала, что не должна этого говорить, но не смогла сдержаться — так безучастно он стоял. Тем не менее Ханна старалась, чтобы её голос не звучал слишком жёстко. Свенссон не ответил, и она уже хотела продолжить, но Майк предупреждающе положил ей руку на плечо. Прошло несколько минут. Свенссон медленно повернул голову.

— Я уже похоронил их в аэропорту, — глухо сказал он. — Здесь, — он слегка ударил себя рукой в грудь. — Вдруг он опустился на колени и коснулся надгробий. — Это очень красивые камни, — тихо сказал он. — Спасибо, Ханна.

†

У Ханны перехватило дыхание.

— Они были и моей семьёй, — тихо ответила она, опустилась на колени рядом с братом и обняла его.

Она почувствовала, как он напрягся, и прижала его к себе. На мгновение он попытался сопротивляться, но затем уступил, и она прижала его голову к своей груди.

Время шло. Ханна почувствовала, как что-то маленькое и влажное коснулось её руки, прежде чем брат заставил себя дышать медленно, глубоко и ровно. Затем он расслабился и начал подниматься. Не отпуская его, Ханна поднялась вместе с ним и посмотрела ему в лицо. По его щеке всё ещё текла слеза. Он попытался отвернуться и стереть её рукавом. Ханна заставила его посмотреть на неё.

— Я здесь, — сказала она. — Я с тобой, Марк.

Он кивнул и наконец обнял её в ответ. Через некоторое время он отстранился и посмотрел на Майка. У его друга стояли слёзы в глазах.

Без слов они покинули кладбище.

Глава 13

Похороны стали для Свенссона тем моментом, после которого он уже не мог представить, какой будет его жизнь дальше. К счастью, у него ещё оставались дела, хотя он больше не видел смысла ни в чём. Но если бы ему нечем было заняться, он бы просто сошёл с ума. Ему нужен был хотя бы видимость чего-то осмысленного.

†

Он просыпался обычно около полудня и принимался за свои дела. Он тупо выполнял их одно за другим.

Риелтор предложил ему купить квартиру, и он, почти не раздумывая, согласился. Причина была проста — оформить это было сложнее, чем договор аренды. Погружаясь в бюрократические процедуры покупки недвижимости, Свенссон параллельно занимался вопросами, связанными с деньгами. То, что осталось после покупки квартиры, он распределил. Прежде всего он открыл для Ханны образовательный фонд. Часть суммы он отложил на отдельный счёт — чтобы купить Ханне машину и потому что хотел дать что-то Майку. Когда с этим было покончено, Свенссон решил подарить родителям круиз. Они давно мечтали о нём, но всё откладывали — в основном потому, что поддерживали его во время обучения. Он принял их помощь, теперь хотел расплатиться. Это закончилось ссорой, потому что родители не хотели брать его деньги. Свенссон просто оборвал разговор, ушёл, не сказав ни слова, и перевёл деньги на их счёт. Когда отец позвонил, чтобы снова отказаться, Свенссон лишь спросил, что ему тогда с ними делать, и положил трубку. В конце концов родители приняли деньги, и к большому облегчению Свенссона больше никто об этом не говорил. Оставшиеся средства он вложил так, чтобы жить на проценты. Это было значительно меньше его прежней зарплаты, и из этого ещё нужно было платить за медицинскую страховку, но для него одного этого хватало.

После этого он смог заняться переездом. Покидать старую квартиру было больно. Свенссон взял с собой только одежду, книги и компакт-диски, документы, электронику и несколько памятных вещей — всё остальное он оставил.

†

Пока Свенссон занимался всеми этими делами, ему было терпимо — по крайней мере днём. Но когда всё было закончено, пустота вернулась и ударила с ещё большей силой. Свенссон не знал, что ему делать, чтобы бессмысленные дни проходили быстрее. Ему ничего не хотелось, он не хотел даже ездить на мотоцикле. Он проводил время перед телевизором, бессмысленно переключая каналы. Ему было совершенно всё равно, что там показывают — лишь бы не думать ни о чём. Он понимал, что это плохо для него, но ему было безразлично. К книгам он даже не притрагивался, хотя раньше всегда много и с удовольствием читал.

Он просто ждал ночи, а потом, совершенно измотанный, падал в постель. Если ему везло, сон был лишь глубокой чёрной пустотой. Если нет — он снова и снова видел во сне, как Боинг врезается в землю, видел тела своих жены и дочери, безжизненно лежащие на полу ангара. Он просыпался ещё более уставшим, чем накануне, и весь день боролся с усталостью, чтобы она не одолела его и он не уснул — потому что следующая ночь тогда становилась ещё хуже предыдущей.

Если ему удавалось продержаться до вечера, ночь приносила то облегчение, которого он ждал. Но этот ритм держался недолго, и уже через одну-две ночи он снова видел падение самолёта, просыпался и снова засыпал — лишь для того, чтобы снова увидеть свою мёртвую семью.

†

Через несколько недель Свенссон подумал о том, чтобы снова пойти работать — чтобы сбежать от этого гулкого ничто.

Но уже первый день в мастерской подтвердил его предположение: он больше не был способен вежливо и приветливо разговаривать с людьми о каких-то проблемах с машинами или даже просто крутить гайки, а его семья была мертва.

Работа не принесла облегчения. Наоборот, она стала нагрузкой — и разговоры с клиентами, и любые неполадки, если что-то не получалось с первого раза. Достаточно было, чтобы сорвался болт, — и он бросал всё и уходил.

Он перестал появляться в мастерской.

†

Свенссон ни с чем не мог вернуться к прежнему ритму жизни, всё казалось ему совершенно бессмысленным, пустым и лишённым всякого смысла.

Когда он наконец смог переехать в новую квартиру, он вцепился в необходимость обустроить её, как в цель, достижение которой требовало от него всех сил. Он хотел всё делать сам и растянуть это как можно дольше.

Глава 14

Через несколько дней, проведённых в квартире в одиночестве, Свенссон вдруг больше не выдержал — ему захотелось выйти подышать свежим воздухом. Он почти выбежал наружу и пошёл в парк, который находился неподалёку. Он почувствовал странную, почти забытую с детства потребность — смотреть на деревья, качающиеся на ветру, и слушать их.

†

Свенссон резко остановился, услышав голос девочки. Воспоминание захлестнуло его, и он почти физически ожидал, что в следующее мгновение Мишель выбежит из-за куста у дороги — с развевающимися волосами, с улыбкой — и обнимет его своими маленькими ручками. «Папа», — радостно скажет она, он почти слышал её голос. В животе снова стало больно. Свенссон споткнулся. Он закрыл глаза и покачал головой, пытаясь избавиться от воспоминания и боли. Он медленно пошёл дальше, как загипнотизированный. Свернув за угол, он оказался на большой детской площадке.

Маленькая девочка карабкалась по игровому сооружению. Свенссон снова остановился и какое-то время смотрел на ребёнка. Девочка, по крайней мере с этого расстояния, была до поразительного похожа на Мишель. У неё были такие же светло-русые волосы до плеч, она двигалась так же, у неё был такой же милый писклявый голос. И на ней было такое же платьице.

Тоска по дочери снова захлестнула Свенссона. Оглушённый, он огляделся. В нескольких метрах стояла скамейка. Свенссон подошёл к ней и сел так, чтобы видеть девочку. Он смотрел, как она играет, и воспоминания о дочери проносились у него в голове. Слишком быстро — как запах, который напоминает детство, но слишком неясен, чтобы воссоздать в памяти картину счастливых дней. Только рвущее, дикое желание, хотя бы ещё раз подержать дочь на руках, была пронзительно реальным. Как и уверенность в том, что он никогда больше её не увидит — её, ставшую центром его жизни. Ценность того, что у тебя было, понимаешь только тогда, когда этого больше нет.

Свенссон сидел, смотрел на девочку, и для него перестало существовать время. Он не замечал, как мать ребёнка, сидевшая в тени дерева на покрывале, снова и снова смотрела в его сторону, а затем бралась за телефон. Для Свенссона существовала только девочка, даже несмотря на то, что боль, которую вызывал этот вид, он ощущал каждой клеткой своего тела.

По крайней мере это означало, что он ещё жив — какой бы ни была ценность этого. Свенссон снова захотел оказаться в том самолёте.

†

У комиссара полиции Хагера закончилась смена. Он радовался тому, что пойдёт со своими двумя детьми есть мороженое. Перед уходом он ещё раз заглянул в дежурную часть, чтобы попрощаться. Молодая коллега, разговаривавшая по телефону, увидела его и сразу энергично поманила к себе. Уже жалея, что вообще сюда зашёл, Хагер подошёл к ней.

— Подождите, пожалуйста, — сказала полицейская в трубку и прикрыла её рукой, затем повернулась к Хагеру. — Вы ведь занимались делом о типе, который приставал к маленьким детям, в районе Мюленштрассе? — спросила она. — Хагер кивнул. — Тут на линии мать, она с дочерью в парке неподалёку. Говорит, там на скамейке сидит мужчина и уже двадцать минут просто смотрит на её дочь.

Если Хагер что-то и ненавидел до глубины души, так это людей, которые причиняли вред детям. Его раздражение мгновенно исчезло.

— Где это? — спросил он.

Полицейская повторила вопрос в телефон.

— Парк на Гамбургер Аллее.

— Это в пяти минутах отсюда. — Хагер на секунду задумался, затем поставил сумку. — Я поеду туда. Если что-то изменится, позвоните мне.

О том, чтобы коллега записала номер и имя женщины, он не сказал — она и так это знала. Хагер вышел и направился к машине.

Всё было так, как сказала коллега. Тип сидел на скамейке и смотрел на девочку. Он был молод, коротко подстрижен, без татуировок, насколько Хагер мог видеть. Одет непринуждённо: джинсы, белая футболка, поверх — расстёгнутая рубашка. Никаких вещей при нём не было. В показаниях свидетелей говорилось о пожилом мужчине с длинными волосами. Но показаниям никогда нельзя было полностью доверять. Подходя к скамейке, Хагер увидел женщину, которая всё ещё говорила по телефону. Она посмотрела на него. Он коротко кивнул ей и жестом показал сохранять спокойствие. Женщина что-то сказала в телефон и убрала его. Хагер сел на скамейку рядом с мужчиной. Тот сидел, слегка повернувшись в сторону, чтобы лучше видеть девочку, и не обращал на полицейского внимания. Хагер незаметно рассмотрел его поближе, затем откашлялся.

— Погодка сегодня, — сказал он. — Мужчина не ответил. Хагер повернулся в сторону ребёнка. — Красивая девочка, правда? — сказал он громче.

— Прекрасная, — прошептал мужчина.

— И? — поинтересовался Хагер. — Что вы тут делаете?

— А вам какое дело? — спокойно, не оборачиваясь, но уже не шёпотом ответил мужчина.

— А мне есть какое, — сказал Хагер и левой рукой показал ему перед лицом своё служебное удостоверение, правая была рядом с бедром.

Мужчина бросил взгляд на удостоверение и повернулся.

— Я что-то нарушил? — без эмоций спросил он.

Хагер увидел боль в его серых глазах, но не был в этом полностью уверен.

— А вы как думаете? — спросил он в ответ. — Мужчина только вопросительно посмотрел на него. — Вы уже полчаса смотрите на эту девочку.

Пока он говорил, он уловил движение краем глаза. Он коротко взглянул и увидел, что женщина подошла ближе. Она молча остановилась за спиной мужчины.

— Это запрещено? — спокойно начал мужчина, но затем понял ситуацию. — Она похожа на мою дочь и на ней такое же платье. Я не хотел ничего плохого. Я просто скучаю по своей.

Хагер видел по его глазам, что тот говорит правду, но женщина этого не видела. Она заговорила прежде, чем Хагер успел что-то ответить.

— Да неужели? — её тон был резким, она явно была очень энергичной женщиной. — Тогда идите к своей дочери, а не пяльтесь на чужих детей!

Мужчина повернулся к ней. Он, казалось, хотел что-то сказать, но посмотрел мимо неё и замолчал. Маленькая девочка подошла, с куклой под мышкой, и взяла мать за руку.

— Я не могу, — тихо сказал мужчина, глядя только на девочку.

— Тогда не надо было её бросать! — теперь женщина говорила уже откровенно возмущённо.

Мужчина слегка покачал головой.

— Она и моя жена умерли, — прошептал он. Слеза скатилась по его щеке. Он быстро вытер её и кашлянул. — Извините.

Несколько секунд стояла тишина. Мужчина ещё раз посмотрел на девочку и опустил взгляд. Девочка удивлённо оглядывалась с широко раскрытыми глазами. Она не понимала, почему её мать только что почти кричала, а теперь смущённо молчит и так крепко сжимает её руку.

— Простите, пожалуйста, — пробормотала женщина.

— Вы всё сделали правильно, — ответил мужчина. — Женщина и Хагер молчали. Мужчина посмотрел на него. — Я могу идти?

— Вообще-то я должен знать, кто вы, — ответил Хагер.

Мужчина молча достал бумажник и открыл его. Хагер мельком увидел фотографию молодой женщины с девочкой на руках внутри бумажника. Мужчина вынул удостоверение личности и передал его Хагеру. Тому было не по себе от мысли, что приходится устанавливать личность в такой ситуации. Он отошёл на несколько метров в сторону и позвонил в дежурную часть. Разговор длился несколько минут. Женщина не ушла, она стояла рядом со скамейкой, крепко держала дочь и явно чувствовала себя неловко. Мужчина отвернулся, смотрел вдаль и курил. Наконец из дежурной части подтвердили данные — всё совпадало. Хагер глубоко вздохнул, вернулся и протянул мужчине его документ.

— Господин Свенссон, извините, но вы должны понять…

— Всё в порядке, — ответил Свенссон уже довольно поспешно; он, по-видимому, не хотел слушать извинений. Он посмотрел на девочку. — Она ангел, правда? — по его лицу скользнуло что-то вроде улыбки. — Благодарите Бога за каждый день с ней. Берегите её. Они такие хрупкие.

Он резко зажмурился. Мгновение спустя он посмотрел на малышку, которая смотрела на него широко раскрытыми глазами, и попытался ей улыбнуться. Затем он молча ушёл. Женщина посмотрела на полицейского.

— И что? — спросила она.

— Всё подтверждается, — ответил Хагер. — Его жена и дочь недавно погибли в авиакатастрофе. Девочке было пять лет.

— О боже, — сказала женщина.

Хагер посмотрел на девочку.

— Сколько лет вашей? — спросил он.

— Три… — ответила женщина.

Затем она почти рванула ребёнка вверх и крепко прижала к себе.

— Вы видели фотографию в его бумажнике? — спросил Хагер. — По-моему, у его дочери действительно было такое же платье, как у вашей.

— Да, верно, — голос женщины дрогнул, и в её глазах заблестели слёзы. — Это, должно быть, ужасно для него.

Хагер кивнул. Его сердце разорвалось бы, случись что-нибудь с его детьми.

— Родители не должны переживать своих детей, — сказал он.

Возвращаясь к машине, он впервые за более чем двадцать лет помолился Богу и горячо поблагодарил Его.

Урим

(Огни)

Глава 15

В одну из суббот ранним утром Майк пришёл помочь Свенссону с ремонтом его квартиры. Предложения помощи от сестры и родителей Свенссон неизменно отклонял — рядом с семьёй он ясно чувствовал, как сильно они страдают вместе с ним. Майк в этом смысле был другим. Свенссон знал, что его друг так же страдает и за него, и вместе с ним, но Майк почти не показывал этого, хотя это стоило ему больших усилий. Помощь Майка Свенссон принял с благодарностью — он скучал по своему другу.

†

Весь день они клеили обои. Если Свенссон чего не переносил, так это клеить обои. Это было как всегда, когда они работали вместе. Они понимали друг друга без слов, а если возникала проблема, они обсуждали её по делу. В остальном почти не разговаривали. С Майком Свенссону было гораздо проще.

К вечеру они закончили. Уставшие, они сидели на полу в гостиной.

— Есть ещё желание прокатиться? — без особого энтузиазма спросил Свенссон.

Майк скривился. У него тоже сильно болела спина, и на самом деле ему уже не хотелось двигаться. Не то что думать о поездке на мотоцикле.

— Куда? — спросил он без всякого желания.

— Поесть.

— Вообще-то нет, — решил Майк и покачал головой.

— Ладно, тогда закажем, — с облегчением сказал Свенссон, беря телефон. — Что хочешь? Пиццу, гирос, китайскую еду?

Он уже несколько дней питался так: кухни у него не было, да и готовить он не умел. Поэтому номера всех служб доставки поблизости были сохранены у него в телефоне.

— Думаю, гирос, — улыбнулся Майк. — Как раньше.

Как раньше, подумал Свенссон. Тогда, когда они оба ещё не были женаты, они при любой возможности ели гирос. Позже их жёны имели что сказать по поводу сильного запаха дзадзики.