Пост-Америка: как и почему меняются США

Авторство словосочетания «поставить Америку на первое место» (putting America first) принадлежит Вудро Вильсону – им он оправдывал нейтралитет США во время Первой мировой войны. Но именно Уоррен Гардинг взял слоган «Америка прежде всего» (America First) для своей избирательной кампании в 1920 году[88]. «Нормальность» Гардинга апеллировала к восстановлению изоляционистской традиции в политике США и отвергала одновременно идеализм Вудро Вильсона и чрезмерный активизм Теодора Рузвельта.

Мир того времени представлялся Гардингу слишком турбулентным местом, чтобы Америка в него излишне вовлекалась: Первая мировая война и пандемия испанки серьезно изменили социальный ландшафт и политическую карту Европы, по всему миру начинался подъем национальных движений. Вся эта неопределенность могла навредить Америке. В этих условиях Гардинг предлагал сфокусироваться на снижении государственного регулирования экономики и усилении гражданской активности внутри страны. Первоначально Гардинг не обладал большой популярностью в собственной партии. Даже когда он прибыл на партийный съезд, мало кто верил, что партия сделает своим кандидатом в президенты именно его. Сам он тоже не горел желанием принимать бразды правления страной: «Единственное, чего я действительно опасаюсь, что партия может меня номинировать. Ужасно даже думать об этом. Впрочем, я сделал этот шаг, решил сыграть в большую игру», – писал Гардинг в своих дневниках за шесть месяцев до партийного съезда[89].

Но у провидения на Гардинга были свои планы. Его идеи постепенно обретали популярность как внутри партии, так и среди широких масс избирателей – Гардинга номинировали. На президентских выборах он набрал на 7 млн голосов граждан больше, чем его оппонент из Демократической партии Джеймс Кокс, забрав 37 штатов и 404 голоса выборщиков (при необходимых для победы 270)[90].

Едва заехав в Белый дом в 1921 году, администрация Гардинга ввела иммиграционные квоты. В 1922 году, желая защитить американских фермеров и фабрикантов, Гардинг поднял пошлины на многие импортируемые товары. Скоропостижная кончина президента не остановила эту нормотворческую активность. Две последующие администрации республиканцев – Калвина Кулиджа, бывшего у Гардинга вице-президентом, и Герберта Гувера, возглавлявшего при Гардинге министерство торговли, – продолжили возвращать Америку «к нормальности» в их понимании этого феномена. В 1924-м миграционные квоты сменились масштабными ограничениями, в том числе полным запретом на въезд азиатских мигрантов. В 1930-м тарифная политика достигла своего пика: несмотря на сопротивление серьезных экономистов и предпринимателей того времени был принят Закон о пошлинах Смута – Хоули, который поднимал ставки на пошлины для 20 тыс. импортируемых товаров и спровоцировал ответные меры иностранных государств, взвинтивших пошлины на американские товары.

«Война тарифов» привела к резкому падению торгового оборота между США и европейскими государствами. К 1933 году общий импорт в США упал на 66 %, а экспорт США снизился на 61 %. Это усугубило набиравшую обороты Великую депрессию в Америке. Все три администрации придерживались изоляционистской политики, отвергая в международных делах роль Лиги Наций и уклоняясь от союзнических обязательств. Все три республиканских президента – Гардинг, Кулидж и Гувер – придерживались бизнес-ориентированного подхода к государственным делам: Кулидж прямо заявлял, что «главным делом американского народа является бизнес», а Гувер, по словам одного из его биографов, не видел «никакой явной необходимости обращать внимание на остальной мир».

«Новый курс» (the New Deal) демократа Франклина Д. Рузвельта стал ответом на 12 лет подобного правления республиканцев и обратил США к новым практикам государственного участия в экономике. Этот курс, как видно из самого его названия, был призван не просто вытащить страну из бездны экономического кризиса, а вернуть уверенность в себе, найти свежие движущие силы Америки, модернизированную систему координат ее развития.

Президентство Рузвельта заложило основы государственного управления Соединенными Штатами на последующие 50 лет, пока республиканец Рональд Рейган не предложил обновленные заветы развития Америки: меньшее вмешательство правительства, свободный рынок, «федерализм», под которым понимался примат власти штатов над властью федерального правительства по ключевым вопросам, и консервативный интернационализм[91]. Последний пункт наиболее разительно отличал новых правых образца 1980-х годов от остальных политических мировоззрений того времени. «Старые правые» 1920-х годов считали, что США не следует активно вмешиваться в дела остального мира, но до́лжно заботиться о собственном доме. «Новые правые» верили в военную силу Америки (и полезность ее применения при необходимости) и в мощь ее расширяющейся экономики. Они рассматривали мир с позиций противостояния капиталистической и коммунистической систем и полагали, что поражение последних «возложит на США ответственность» в предоставлении «свободы» и «демократии» всем желающим. «Экономические консерваторы», с их верой в силу американских корпораций, также приняли идеи интернационализма, полагая, что даже изначально сопротивляющиеся спустя какое-то время подпадут под политическое и экономическое влияние Америки. Подобная позиция «новых правых» Рейгана была отступлением не только от того, во что верили «старые правые», но и от движения «разрядки» во внешней политике, которое ориентировало Америку на мирное сосуществование с коммунизмом. Но запах победы в холодной войне уже витал в воздухе, и соратники Рейгана считали, что соглашаться на какой-то компромисс в таких условиях было бы недальновидным – победитель имел шанс получить все.

В отличие от реалистов консервативные интернационалисты ставили свободу и расширение демократии выше стабильности и идеи баланса сил. В отличие от либеральных интернационалистов консервативные выступают против международных институтов и договоров, которые ограничивают «народный суверенитет» и самоуправление.

Поскольку последующие за распадом биполярной системы четверть века так или иначе продвигали интернационализм в разных формах, многие сторонники Трампа полагают, что их президент стремится порвать одновременно с идеалами «Нового курса» Рузвельта, и с интернационалистским наследием Рейгана. При этом некоторые значимые части рейгановской политики Трамп все же сохраняет, включая главный императив своего президентства – «Сделать Америку снова великой!» (Make America Great Again!).

На самом деле тезис о «нормальности» вернулся в американскую политику еще в 2020 году. Тогда демократы обещали покончить с «разногласиями времен Трампа» и взять под контроль политику по борьбе с ковидом. «Возвращение к нормальности» стало лозунгом победной избирательной кампании Джо Байдена, но на практике его так и не произошло. Америку по-прежнему сотрясали «культурные войны», миграционный кризис не был преодолен, в цифрах экономика выглядела неплохо – демократы стабилизировали рынок труда, нарастили ВВП, производительность и благосостояние многих домохозяйств[92], – но избирателя волновали не макроэкономические показатели, а реальная жизнь, где цена на яйца за четыре года выросла на 33,1 %, на мясо – на 8,2 %, на бензин – на 59,9 %, а на авиаперелеты – на 34,1 %[93]. Не говоря уже о происходящем в мире, где за четыре года президентства Байдена стало еще беспокойнее. Таким образом, миссию по «возвращению к нормальности» второй раз за десять лет взял на себя Дональд Трамп, соединив ее, как в свое время Гардинг, с философией «Америка прежде всего».

Сегодня у обоих императивов новое наполнение и новые носители. За четыре года «подпольного» противостояния демократической машине трампоориентированные республиканцы сумели вырастить под крышами непубличных консервативных организаций собственную интеллектуальную элиту и сформировать целую экосистему «новых новых правых». Это более разнородная коалиция, чем правые Рейгана: тут и т. н. «техномонархи» Кремниевой долины, и идейные сторонники республики, и доктринеры из евангелистских и католических кругов, преподаватели элитных и не очень университетов, журналисты, блогеры, подкастеры, иногда без четкой идеологической ориентации, но уставшие от засилья леволиберальных идей в политике и головах граждан[94]. Прямо сейчас все вместе и каждый по-своему они деятельно формулируют новую идеологическую платформу республиканского правления, насыщают правый фланг американской политики идеями на среднесрочную перспективу, создают альтернативный прогрессистскому нарратив и (больше) не стесняются продвигать и отстаивать его в институциональных и публичных баталиях с идейными противниками. Они готовы менять Америку сообразно этим представлениям и делают это.

Есть и еще одна точка зрения на феномен Трампа, согласно которой стремление к «возвращению величия» и поиск «нормальности» – не симптом революционера, коим его многие почитают и кем он сам хотел бы войти в историю, а признак реакционера. Трамп не предлагает чего-то политически нового: его «программа перестройки» Америки состоит преимущественно из исправлений ошибок предшественников, а не инноваций будущего. Он не создает – по крайней мере пока – новые структуры, он стремится разрушить старые. «В то время как истинные революционеры обычно стремятся к новым общественным моделям, видение Трампа открыто обращается к прошлому, стремясь восстановить идеализированное прошлое», – возмущается видный современный теоретик политической школы реализма Стивен Уолт[95].

Споры о том, является ли Трамп революционером или реакционером, – не просто интеллектуальное упражнение в уточнении семантики терминов. Ответ на этот вопрос может определить степень точности прогнозов успеха или неудачи затеянного им дела и его последствий. Если движение Трампа реакционное, шансов на то, что оно продлится долго, будет иметь глубокие последствия и сильных продолжателей и не будет отменено следующим президентом, меньше, чем если оно действительно революционное. Впрочем, оно может быть и ни тем, и ни другим. Невозможность, с одной стороны, одномоментно сломать строившуюся две сотни лет систему, а с другой – стремление вернуться к золотому стандарту прошлого могут запустить – уже запустили – процессы в политике, экономике и общественной жизни, которые будут менять Америку и дальше. Медленно, постепенно, трудно, но неуклонно. Если так, то происходящее представляется новым этапом эволюции Америки, где очередной виток ее истории обратил американцев к переосмыслению принципов, на которых они строят свое государство, и перезагрузке идей, на которых живет их общество.

Чего хочет Америка: чтобы ее любили или боялись?

В феврале 2024 года в ведущем американском журнале о внешней политике «Форин афферс» вышло интервью Роберта Гейтса с грозным заголовком – «Боится ли еще кто-нибудь США?»[96]. 80-летний Гейтс, в разное время возглавлявший Пентагон и ЦРУ, сперва подбадривает читателя: американский флот мощнее китайского, Россия не так сильна, как хочет казаться, а союза Москвы и Пекина в истории никогда не было и не будет, мол, не бойтесь. Но дальше он начинает рассуждать о самих Соединенных Штатах, и его настроение портится. Он называет Америку «недееспособной державой», сетует на внутриполитический разлад и предупреждает о тревогах союзников.

Роберт Гейтс – знаменательная фигура во внешней политике Америки последних лет тридцати. Сын торговца автомобильными запчастями из штата Канзас, он дослужился до поста главного разведчика Америки при Буше-старшем и главного военного при Буше-младшем, а в промежутке поработал президентом одного из ведущих учебных заведений юга Америки – Техасского университета A&M. Находясь обычно в тени публичных дискуссий, Гейтс всегда оставался на острие ключевых событий. Идейный республиканец, он презирал политиков, но в трудные для страны минуты всегда вставал на стражу интересов истеблишмента. Вот и теперь, когда американская политика «сошла с колеи», Гейтс взялся внушить власть имущим главную, по его мнению, мысль: «Америку больше не боятся, значит не уважают».

Точно так же думает другой человек, которого Гейтс, возможно, презирает больше всех, – его однопартиец, президент Дональд Трамп. Трамп постоянно говорит об утрате Америкой былого уважения в мире и винит в этом своих предшественников. Как же получилось, что страж интересов «глубинного государства» глобалист Гейтс и идейный борец с этим «государством» националист Трамп сошлись в главном?

В начале 1990-х годов в Вашингтоне царило праздничное настроение: Советский Союз прекратил свое существование, США победили в холодной войне. Пока политический класс Америки размышлял об управлении постбиполярным миром, «придворные» интеллектуалы упражнялись в изящности объяснительных конструкций происходящего и прогнозах на будущее. Мир еще не успел оправиться от идеологем биполярной эпохи, как в пространство смыслов были впрыснуты идеи, на многие годы определившие дискуссии о характере международных отношений. Так Соединенные Штаты устанавливали контроль над интеллектуальной повесткой в постбиполярном мире.

Из всего ассортимента концепций того времени по степени влияния на американскую политику и популярности за пределами США выделяются, пожалуй, четыре: «конец истории» Фрэнсиса Фукуямы (1989)[97], «момент однополярности» Чарльза Краутхаммера (1990), «мягкая/жесткая силы» Джозефа Ная – младшего (1990) и «столкновение цивилизаций» Сэмюэля Хантингтона (1993).

По мнению Фукуямы, триумф США в холодной войне означал, что исторический поиск человечеством лучшей формации своего развития завершился всеобщим принятием в качестве такой формации либеральной демократии и капитализма свободного рынка. Иначе говоря, не нужно было больше искать более эффективную идеологию и модель развития – она нашлась[98].

Краутхаммер предупреждал о том, что сложившийся после окончания холодной войны дисбаланс в мировой политике, где США оказались единственной и доминирующей сверхдержавой, продлится не вечно. Главными ревизионистами американского доминирования, по мнению автора, будут Япония и Германия (а не Китай и Россия, как теперь выясняется), и Америке нужно использовать этот шанс на лидерство, чтобы сформировать международную среду в соответствии со своими интересами.

Дж. Най – младший сформулировал принципы управления другими посредством формирования их собственных желаний. Достичь этого, согласно его теории, гораздо эффективнее через убеждение и притягательность популярной культуры, институтов образования и науки – «мягкую силу» (soft power), а не через принуждение – «жесткую силу» (hard power), в арсенал которой он включал военные интервенции, экономические санкции и иные формы «мускульного» давления.

Наконец, идея «столкновения цивилизаций» Хантингтона исходила из того, что мир состоит из восьми этнокультурных формаций, а дальнейшее развитие мировой истории будет зависеть от исхода конфликтного взаимодействия между ними.

Все эти работы, которые можно назвать тетралогией американского глобализма, предлагали ответы на ключевые для американской стратегии в новом веке вопросы и задавали траектории развития для других. Фукуяма рассуждал о «концептуальной рамке» развития человечества (как бы отвечая на вопрос «Что?»); Краутхаммер предупреждал о непродолжительном характере американского доминирования («Когда?»); Най подсказывал варианты продления этого доминирования на ближайшее столетие («Как?»); а Хантингтон рисовал карту будущего мира, раздираемого цивилизационными конфликтами, отвечая сразу на все вопросы – что, где, когда и как.

О «конце истории» в Америке рассуждали уже не в первый раз. В 1967 году была опубликована работа сенатора Уильяма Фулбрайта с говорящим названием «Самонадеянность силы»[99]. Размышляя о «полных победах», которые США одержали в двух мировых войнах, Фулбрайт отмечал, что Америка вела себя так, «как будто наступил конец истории, как будто с уничтожением наших врагов наступила бы золотая эра мира и счастья человеческого на земле». Вместо этого, замечал сенатор, после 1945 года американцы «к своему ужасу и удивлению» обнаружили, что «история продолжается и что наша победа привела к возникновению стольких же проблем, сколько их разрешила». Многолетний председатель сенатского комитета по международным делам У. Фулбрайт задолго до Дж. Ная осознал возможности «мягкой силы» Америки открывать «умы и сердца» других народов[100] и предостерегал от чрезмерного упования на силу «жесткую»:

«Достигнув больших успехов, Америка сейчас подошла к такому историческому рубежу, когда великая нация стоит перед опасностью непонимания, что она может сделать и что лежит за пределами ее власти. Другие великие державы, оказавшись в подобной ситуации, домогались слишком многого, растрачивали свои силы на решение непосильных задач, приходили в упадок и в конце концов пали. Причины этой болезни еще не ясны полностью, но ее рецидив является одним из явлений истории: сила склонна отождествлять себя с добродетелью. Великая нация странным образом считает, что ее сила – проявление божьего благословения, возлагающего на эту нацию особую ответственность за другие народы, чтобы переделать их по своему образцу и подобию. Сила принимает себя за добродетель и склонна считать, что она все может. Раз внушив себе идею своего предназначения, великая держава не в силах расстаться с мыслью, что она может и должна осуществлять волю божью»[101].

Это замечание Фулбрайта во второй половине 1960-х с той же точностью могло быть описанием состояния Америки в конце 1980-х – начале 1990-х: ощущение «конца истории» от победы над коммунизмом смешалось с убежденностью в данном свыше предназначении «идти и научить народы».

В это непростое, но интересное для Америки и всего мира время Роберт Гейтс возглавил Центральное разведывательное управление. В некоторых советских патриотических изданиях аббревиатуру ЦРУ иронично расшифровывали как «цель – Россией управлять», имея в виду ориентацию этой структуры на борьбу с «главным противником» в лице Советского Союза. Так получилось, что Гейтс как раз и был профессиональным советологом[102]: эта специализация пригодится ему на протяжении всей карьеры, но в начале 1990-х ему приходилось думать о более широкой географии американских проблем. Перед ним стояла задача помочь руководству США на практике воплотить то, о чем рассуждали в «вашингтонских гостиных»: максимально использовать ситуацию «однополярного момента» – увеличить отрыв Соединенных Штатов от возможных конкурентов, превратить вчерашних врагов в союзников, союзников – в друзей и всех вместе – в вассалов.

В этом предприятии особенно помогала американская поп-культура: она делала мир чрезвычайно проницаемым для американских идей и интересов[103]. К тому же большинство друзей и противников того времени особенно этому и не сопротивлялись, скорее наоборот, сами этого жаждали. Видеокассеты с боевиками «Рэмбо» и «Терминатор», а потом и очереди в первый московский «Макдоналдс» были лучшей иллюстрацией того, почему Америка доминирует в мире – она сумела сделать так, чтобы ее культурный продукт желали. В этих условиях задача разных структур, включая возглавляемую Гейтсом, заключалась в том, чтобы как можно больше простых людей (и политиков) по всему миру еще больше полюбили Америку, поверили в американскую мечту, приняли ее как собственную жизненную установку.

С этой целью в конце июня 2000 года госсекретарь США Мадлен Олбрайт, тоже профессиональный советолог, прилетела в Варшаву. Здесь по инициативе США собралась представительная конференция – министры иностранных дел 106 государств должны были провозгласить создание Сообщества демократий (Community of Democracies). Руководивший в то время Соединенными Штатами демократ Билл Клинтон на излете двух президентских сроков задумывался о собственном наследии и стремился зафиксировать идеологическое лидерство Америки.

Продвижение демократии было одной из главных целей клинтоновской администрации. Поэтому на конференцию позвали почти всех, кому в 1990-х Америка активно помогала встать на демократические рельсы, в том числе и Россию. В подписанном по итогам встречи документе Сообщество демократий выражало «приверженность принципам Хартии ООН и Всеобщей декларации прав человека», подтверждало «уважение международного права» и признавало «универсализм демократических ценностей».

За год до конференции в Варшаве коалиция демократических стран – членов НАТО разбомбила Югославию, и недовольство «политикой Запада» уже нарастало в отдельных странах. «Однополярность» пока еще была главной характеристикой мира, но ее «момент» постепенно улетучивался. Америка, впрочем, не обращала на это внимания, а конференция Сообщества демократий укрепляла иллюзию того, что провозглашенный Фукуямой «конец истории» действительно наступил – все «цивилизованные» игроки мировой политики сделали свой выбор. Уничтожение башен-близнецов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года показало, однако, что «нецивилизованные» игроки свой выбор тоже сделали. По мере угасания «однополярного момента» и усложнения для США международной среды влюблять в себя становилось сложнее.

«Что стало с Америкой: она изменилась к лучшему или к худшему?» – с таким вопросом в 2021 году журналисты газеты «Вашингтон пост» и телеканала «Эй-би-си ньюс» обратились к американцам накануне 20-летней годовщины тех чудовищных терактов[104]. 8 из 10 опрошенных ответили, что те события «надолго повлияли на облик Америки», а почти половина респондентов сочли, что 11 сентября «изменило Америку к худшему». Тремя годами ранее, в сентябре 2017 года, исследователи из центра социологических исследований Pew Research Center попросили американцев назвать время или событие в их жизни, когда они больше всего испытывали чувство гордости за Америку и когда им было больше всего стыдно за свою страну. Выяснилось, что больше всего американцы гордятся именно «реакцией США на теракты 11 сентября» – тем, как Америка приняла удар в те страшные дни. Вместе с тем американцы находили постыдным то, что США вообще умудрились пропустить такой удар, а затем вторгнуться в Афганистан и Ирак, избрать ошибочную стратегию в борьбе с терроризмом и вдобавок неуважительно относиться к ветеранам боевых действий. 5 из 13 эпизодов современной истории США, за которые респондентам было неловко, также прямо или косвенно были связаны с событиями 11 сентября. Можно спорить о степени политизированности таких опросов и методологии их проведения, но представленная картина верно отражает значимость 11 сентября как рубежной во многих отношениях даты – после нее Америка и остальной мир стали другими.

Короткий период всемирного сочувствия американцам после этой трагедии сменился негодованием по поводу вторжения в Ирак. Даже ближайшие союзники по НАТО не одобрили интервенцию. На постсоветском пространстве попытки посредством «цветных революций» заменить во власти тех, кто недостаточно горячо любил Америку, на тех, кто любил бы ее страстно, давали краткосрочный эффект, но усугубляли разногласия с Москвой. Выступление-манифест российского президента Владимира Путина на Мюнхенской конференции 2007 года ознаменовало окончание периода отношений с Соединенными Штатами образца 1990-х, когда Россия стремилась Америке понравиться и для этого приучала себя, говоря словами песни группы «Наутилус Помпилиус», «любить ее запретные плоды».

Тем временем Роберта Гейтса вызвали из уютного Техаса в суетный Вашингтон. В качестве главы Пентагона ему было поручено спасать администрацию Буша-младшего от фиаско в Афганистане и Ираке. Ведомая вице-президентом Диком Чейни команда не особенно стремилась снискать любовь остального мира. Скорее она руководствовалась принципом Теодора Рузвельта: «Стоит сжать [неприятелям] бубенцы, и их умы и сердца последуют за вами»[105]. Термин «неоконы» стал нарицательным и ассоциируется сегодня в большей степени с республиканцами[106]. В действительности же это большая и влиятельная идеологически заряженная надпартийная группа в истеблишменте, для которой важнее «заставить бояться», чем «научить любить». Неоконы не просто полагались на силу в международных делах – так делали не только они и не только в США, – они сделали коренящуюся внутри Америки «культуру насилия» частью внешнеполитической культуры. Некоторые социальные антропологи считают, что в самих США истоками такой культуры являются три явления: рабовладение, уничтожение индейцев и жесткие порядки Дикого Запада, романтизация которых пропитала остальную страну[107]. Фактически неоконы считали нормальным общаться с другими странами по принципу, сформулированному устами героя популярной в 1970-х телепрограммы «Насилие в Америке»: «Зачем мне с тобой спорить, если я просто могу тебя пристрелить?»

Постепенно практики «жесткой» силы нивелировали эффекты от силы «мягкой». Правительство и окологосударственные фонды вкладывали миллиарды в программы публичной дипломатии и образовательных обменов, в развитие гражданского общества и СМИ, но силовые акции Вашингтона обнуляли усилия по завоеванию симпатий народов мира. Большинство из них по-прежнему были открыты для американского культурного и образовательного продукта, но политику Вашингтона воспринимали все более критически. В острых ситуациях недовольство Америкой как державой проецировалось на связанные с ней культурные образы – бились стекла в «Макдоналдсах», поджигались звездно-полосатые флаги.