Япония и СССР. Тайная война на море. 1923-1945 гг.

В первой половине 1930-х гг. советской контрразведке не всегда удавалось своевременно получать материалы об изменениях в организационно-штатной структуре и численности РУ МГШ Японии: еще 4 февраля 1932 г. Особый отдел ОГПУ доложил наркому по военным и морским делам К. Е. Ворошилову добытое «Положение о распределении функций в Морском главном штабе Японии», однако спустя год IV (разведывательное) управление Штаба РККА в своей монографии «Военно-морские силы Японии» констатировало, что «точных сведений об организации моргенштаба не имеется <…> полное количество личного состава моргенштаба неизвестно <…> в значительной степени неизвестны сотрудники разведывательного управления»[89].

Возможность расширить сеть своих разведорганов, действующих против СССР, представилась МГШ Японии только после т. н. маньчжурского инцидента – спровоцированного командованием Квантунской армии в сентябре 1931 г. захвата Северо-Востока Китая.

В январе 1932 г. для руководства действиями флота на Маньчжурском театре и последующей организации группировки речных сил будущего марионеточного государства Военно-морское министерство Японии учредило в Мукдене (Шэньяне) т. н. маньчжурскую военно-морскую миссию. В мае того же года сотрудник миссии, бывший ПВМАТ в СССР капитан 3-го ранга Кавабата Масахару получил назначение советником в Харбин для руководства маньчжурской Сунгарийской флотилией и ведения разведки.

В декабре 1932 г. маньчжурская миссия переехала в Синьцзин (Чанчунь), а с 1 апреля 1933 г. стала именоваться Управлением императорского флота в Маньчжоу-Го, которое руководило строительством ВМС марионеточного государства, вело агентурную разведку СССР и одновременно являлось ВМАТ. 15 ноября 1938 г. Управление было ликвидировано и вместо него вплоть до августа 1945 г. в Синьцзине действовал только ВМАТ при японском посольстве в Маньчжоу-Го с аналогичными функциями.

Что касается харбинской резидентуры, то 16 ноября 1936 г. она перешла в непосредственное подчинение МГШ и до конца Второй Мировой войны возглавлялась только специализировавшимися на Советском Союзе офицерами флотской разведки – капитанами 2-го ранга Кавабата Масахару (1932–1934), Куроки Гоити (1934–1936), Ямагути Сутэдзи (1936–1938), капитанами 1-го ранга Танигути Госукэ (1938–1942) и Маэда Наоки (1942–1945) – которые с 1933 г. по должности прикрытия числились сотрудниками Управления императорского флота в Маньчжоу-Го, а с 1938 г. – работниками ВМАТ при японском посольстве. Приказом военно-морского министра от 17 ноября 1936 г. на орган возлагалась задача ведения агентурной разведки[90]. Однако с 1939 г. харбинская резидентура занималась главным образом перехватом советского радиообмена, но из-за отсутствия в штате криптоаналитиков направляла всю шифропереписку советской Амурской флотилии и ТОФ на обработку в дешифровальный центр в Токио[91].

Японская оккупация Северо-Востока Китая осуществлялась в условиях ответного усиления советского военного присутствия на Дальнем Востоке. 25 февраля 1932 г. наркомвоенмор К. Е. Ворошилов утвердил «План проведения особых оргмероприятий по формированию Морских Сил Дальнего Востока на 1932–1933 гг.», рассчитывая иметь в регионе к концу 1933 г. 12 подводных лодок типа «Щ», 30 типа «М», 3 минных заградителя, 9 тральщиков и 42 торпедных катера. В 1932 г. планировалось ввести в строй береговые батареи в районе Владивостока, Де-Кастри и Николаевска-на-Амуре, сформировать 2 бригады подводных лодок, бригаду траления и заграждения, дивизион тральщиков и отряд торпедных катеров с пунктом дислокации Владивосток, 19-ю тяжелую авиабригаду в Хабаровске, а в 1933–1934 гг. – еще 2 тяжелые авиабригады во Владивостоке и Воздвиженке и авиабригаду дальних морских разведчиков во Владивостоке. В условиях отсутствия на Дальнем Востоке крупных судостроительных и судоремонтных заводов советское руководство продолжало рассчитывать на противодействие японскому ВМФ силами подводных лодок и торпедных катеров – т. н. москитного флота[92].

Уже 25 апреля 1932 г. приказом командующего МСДВ в их состав вошли бригада заграждения и траления (сторожевой корабль «Красный вымпел», а также проходившие процесс переоборудования из товаропассажирских пароходов в минные заградители «Ставрополь», «Томск» и «Эривань»), 9-я артиллерийская, 19-я тяжелая авиационная бригады, Владивостокский военный порт, другие соединения и части. В мае к ним присоединились первые 11 торпедных катеров типа «Ш-6», перевезенные по железной дороге из Ленинграда во Владивосток[93].

Данные мероприятия не остались без внимания МГШ Японии благодаря регулярно поступавшим докладам от владивостокского генерального консульства: 17 августа 1932 г. генконсул Ямагути Тамэтаро проинформировал Токио о заходе в порт парохода «Симферополь» водоизмещением 2500 т с поднятым на нем советским военно-морским флагом и 2 смонтированными на палубе артиллерийскими орудиями, а 15 и 25 сентября сообщил об убытии и прибытии во Владивосток 3 боевых кораблей, включая «Эривань» и «Тобольск», которые, по его мнению, совместно со сторожевым кораблем «Красный вымпел» решали задачи по охране водного района[94].

Более неожиданным для командования японского флота стало наращивание подводных сил МСДВ. Их появлению предшествовало принятие 22 февраля 1932 г. Советом Труда и Обороны СССР постановления «По строительству Военно-Морских Сил РККА на 1932 год», в котором спланировали закладку на ленинградских верфях для МСДВ 12 средних подводных лодок типа «Щука» со сроками полной готовности 1 октября – 1 ноября 1932 г.[95] Головная субмарина «Карась» («Щ-101») была заложена 20 марта на Балтийском заводе, в июне доставлена в разобранном виде по железной дороге на владивостокский Дальзавод для сборки и достройки, 25 декабря спущена на воду и 26 ноября 1933 г. включена в состав МСДВ. Одновременно с ней в марте – апреле 1932 г. на Балтийском заводе, заводе имени А. Марти и на Северной верфи в Ленинграде были заложены еще 11 подлодок V серии типа «Щ». В течение 1932 г. все они по железной дороге были перевезены в Хабаровск и Владивосток, собраны и в 1933–1934 гг. включены в состав МСДВ.

Одно из первых сообщений о спланированной переброске подводных лодок в разобранном виде по железной дороге на Дальний Восток поступило в Токио 5 мая 1932 г. от ВМАТ в СССР, ссылавшегося на информацию сотрудника японского посольства в Москве[96]. Спустя 10 дней генконсул во Владивостоке Ямагути Тамэтаро проинформировал МИД о вероятном прибытии туда по железной дороге подлодок в разобранном виде, а 6 июля сообщил (со ссылкой на информаторов среди соотечественников) о размещении в Уссурийском заливе, гавани о. Русский и в заливе Посьет 20–34 малых и больших субмарин, которые собирались на стапелях Дальзавода. Эта информация незамедлительно была направлена в МГШ[97].

Хотя сообщения о перебросках подводных лодок поступали в МГШ и позднее, военно-морская разведка правильно установила, что введенными в строй субмаринами советский флот на Дальнем Востоке в 1932 г. не располагал: на 30 сентября РУ МГШ насчитало в составе МСДВ и Амурской флотилии 4 вспомогательных, 1 транспортное судно, 1 ледокол, 9 канонерских лодок и мониторов, а также 1 авиаматку [ «Амур»][98]. Тем не менее по линии флотской разведки было усилено наблюдение за советской корабельной группировкой на Дальневосточном театре.

Активизация японской разведки в связи с наращиванием боевого состава МСДВ была своевременно выявлена советскими органами госбезопасности. В докладной записке 4-го отделения Особого отдела ОГПУ В. Р. Менжинскому от 20 июля 1932 г., в частности, говорилось, что «в сводках морштаба за последние месяцы стали фигурировать наряду с данными, полученными от МИД и Генштаба, сообщения, получаемые непосредственно от резидентуры во Владивостоке, от капитанов японских коммерческих судов, заходящих во Владивосток, и от нефтяной [кон] цессии в Охе на Сев[ерном] Сахалине, ведущей разведку специально для морского штаба, а также делаются ссылки на агентурные источники во Владивостоке». Кроме того, в записке цитировалась выдержка из дешифрованной телеграммы МГШ военно-морскому атташе в Москве от 9 июля 1932 г. о решении усилить разведработу на СССР с требованием представить смету расходов. В ответной телеграмме от 10 июля атташе ходатайствовал об отпуске 5000 иен на сбор информации о МСДВ, в счет которых МГШ уже перевел ему 3000 иен. «Таким образом, морской атташе в Москве, – отмечалось в записке, – деятельность которого до сих пор сводилась в основном к сбору и обработке материалов из легальных информационных источников, ныне переключается на активную агентурную разведку»[99]. Видимо, именно в целях расширения агентурных возможностей ВМАТ капитан 2-го ранга Маэда Минору совместно с армейским коллегой совершили в мае 1932 г. поездку на несколько дней в Хельсинки, где приняли участие в совещании с сотрудниками разведслужбы Генштаба Финляндии[100].

Поступавшая командованию японского флота в 1933 г. по каналам генерального консульства информация свидетельствовала о последовательном наращивании советских подводных сил во Владивостоке. 26 мая генконсул Ямагути, в частности, сообщил в МГШ полученные от русского источника сведения о достройке на Дальзаводе 4 подлодок, из которых 1 в июле должна выйти на ходовые испытания, и о сборке на стапелях во внутренней гавани близ дока корпусов еще 8 субмарин, а также о спланированном командованием МСДВ доведении числа морских охотников в 1933 г. до 40 единиц[101].

3 августа 1933 г. МИД направило в МГШ телеграмму исполнявшего обязанности генконсула младшего секретаря Сакабэ Гэнго от 16 июля, ссылавшегося на капитана зашедшего 3 июля в порт грузового судна «Амакуса-мару» и личного агента из числа русских, о прохождении ходовых испытаний 1 субмарины в районе о. Аскольд, достройке на Дальзаводе 2 малых (длина 31 м, 4–6 торпедных аппаратов) и 2 больших (длина 48 м, 6 торпедных аппаратов) подводных лодок, сборке на стапелях во внутренней гавани еще 7 единиц, корпуса которых из Хабаровска по Амуру доставлялись во Владивосток. По данным генконсульства, эти лодки должны были базироваться в бухте Улисс[102].

Сопоставив различную информацию, в сентябре 1933 г. МГШ пришел к выводу, что Советский Союз уже имел на Дальневосточном театре 3 боеготовые подводные лодки, свыше 17 морских охотников и продолжал наращивать их группировку, хотя в действительности на тот момент вступившими в строй субмаринами были только «Щ-101» и «Щ-102»[103].

В связи с потенциальной угрозой от действий советских подлодок японским морским коммуникациям командование императорского флота приняло решение активизировать разведку по МСДВ с позиций приграничных районов Маньчжурии и Северной Кореи, для чего в конце февраля 1934 г. туда в краткосрочную командировку был направлен начальник 7-го (европейского) отдела РУ МГШ капитан 1-го ранга Юкисита Кацуми[104].

Практически одновременно – в начале марта 1934 г. – в двухнедельную командировку во Владивосток для изучения характеристик советских подлодок выехали капитаны 2-го ранга Ямадзаки Сигэаки, Харада Каку и Коуда Такэро, являвшиеся ведущими японскими специалистами в области подводного флота: Харада служил старшим офицером штаба 4-го дивизиона ПЛ, а до этого командовал подводной лодкой «И-3», Ямадзаки – преподавателем Военно-морского штабного колледжа и командиром субмарины «Ро-67», Коуда – сотрудником 5-го (подводного) управления Главного управления кораблестроения ВМФ и командиром «И-4»[105]. Для сбора информации офицеры использовали самый простой метод – визуальное наблюдение: как рассказывал немецкому коллеге в октябре т.г. ВМАТ в СССР капитан 3-го ранга Накасэ Нобору, во время прохождения на пассажирском судне через пролив Босфор Восточный он видел 8 подводных лодок в бухте Улисс и на стоянке перед территорией Дальзавода, а с одной из владивостокских сопок мог наблюдать за работами на стапелях этого предприятия по сборке субмарин[106].

К моменту прибытия японских специалистов во Владивосток состав советской тихоокеанской группировки подводного флота уже увеличился до 8 субмарин V серии типа «Щ», вступивших в строй в сентябре – декабре 1933 г.; на стапелях Дальзавода и завода в Хабаровске велась сборка еще 6 «щук». Кроме того, 6 января 1934 г. во Владивосток прибыл эшелон с 3 субмаринами типа «М» из числа 18 лодок, заложенных в 1933 г. на верфях в Николаеве для МСДВ[107].

Стоит напомнить, что наращивание на Дальнем Востоке в первую очередь подводных сил обуславливалось ограниченными возможностями советского судостроения по производству крупных надводных кораблей и вытекавшей из этого концепции создания т. н. москитного флота, которая была принята в феврале 1929 г. и переутверждена 4 года спустя: 11 июля 1933 г. Совет Труда и Обороны одобрил постройку в 1933–1938 гг. 369 подводных лодок, 252 торпедных катеров и только 58 крейсеров, лидеров эсминцев и эсминцев[108]. Принятию этого плана предшествовало обсуждение «Основных соображений по развитию ВМС РККА на вторую пятилетку (1933–1937 гг.)», в которых начальник Морских сил В. М. Орлов подчеркнул, что «основа программы строительства ВМС – развитие флота (в первую очередь и главным образом – подводного)»[109].

Ввод в строй кораблей на Дальнем Востоке осуществлялся достаточно быстро, поэтому в начале октября 1934 г. ВМАТ в СССР капитан 3-го ранга Накасэ Нобору в беседе с немецким коллегой констатировал увеличение количества базирующихся на Владивосток субмарин водоизмещением 600, 800, 1000–1100 т (типа «Щ») до 15 единиц, а также наличие там 20 торпедных, 20 сторожевых катеров, формирование новых артиллерийских и прожекторных батарей, оборудование 3 военных аэродромов у Океанской, на Первой речке и восточном побережье Уссурийского залива[110]. И это были неполные данные: к октябрю 1934 г. в состав МСДВ входили не 15, а 14 подводных лодок типа «Щ» и 21 типа «М», а также 29 торпедных катеров.

Однако в справочных материалах МГШ, датированных началом октября 1934 г., фигурировала более реалистичная цифра в 40 подводных лодок МСДВ, хотя количество торпедных катеров оказалось завышено более чем в 2 раза – якобы у Советского Союза на Дальнем Востоке имелось их свыше 90 единиц[111].

Если рост подводных сил МСДВ (с 8 до 43 субмарин) пришелся на 1934 г., то 1935–1936 гг. стали периодом бурного развития надводного флота. Мероприятия проводились в соответствии с докладной запиской начальника Штаба РККА А. И. Егорова наркому обороны К. Е. Ворошилову от 15 сентября 1934 г. о необходимости усиления Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) и МСДВ, согласно которой в 1935 г. планировалось сформировать в интересах флота управление истребительной авиационной бригады в Угловой, 2 авиазвена волнового управления МБР-2 в Де-Кастри и заливе Стрелок (близ Шкотово), а также ввести в строй 27 ПЛ, 4 сторожевых корабля и 24 торпедных катера[112].

В течение 1935 г. в состав образованного 11 января т.г. ТОФ вошли сторожевые корабли «Бурун», «Вьюга», «Гром», «Метель» и 65 торпедных катеров, причем последние были сразу рассредоточены между Владивостоком, Шкотово, Сучаном, Советской Гаванью и заливом Владимира. В июне следующего года межтеатровый переход с Балтийского моря на Дальний Восток совершили эсминцы «Войков» и «Сталин», а осенью к ним присоединились сторожевые корабли «Зарница» и «Молния»[113]. Фактически с конца 1936 г. до весны 1939 г. наращивание надводных сил ТОФ прекратилось, однако он ежегодно пополнялся 4–10 ПЛ, которые в 1938–1940 гг. вместе с приданными им сторожевыми кораблями частично перебазировались в Петропавловск-Камчатский, Советскую Гавань и залив Владимира.

Таблица 2. Боевой состав ТОФ в 1932–1940 гг.[114]

Параллельно с усилением корабельной группировки на Дальнем Востоке советское руководство сразу после т. н. маньчжурского инцидента решилось на укрепление военно-воздушных сил (ВВС) в регионе. Хотя основной рост авиапарка пришелся на авиацию ОКДВА и Забайкальского военного округа (ЗабВО), благодаря проведенным мероприятиям практически с нуля были созданы мощные ВВС ТОФ.

Уже в октябре 1931 г. – июне 1932 г. в Хабаровске разместились переброшенные с запада или вновь сформированные эскадрилии 19-й тяжелобомбардировочной авиабригады ВВС МСДВ. В следующем году бригада сменила номер на 28-й и перебазировалась на аэродромный узел Воздвиженка в 20 км от Уссурийска. Одновременно в Хабаровск прибыла 26-я тяжелобомбардировочная авиабригада ВВС МСДВ (в ноябре переподчинена армии), а в приамурское Бочкарёво – 29-я тяжелобомбардировочная авиабригада ВВС ОКДВА (в т.г. перебазировалась в забайкальский Нерчинск). В результате Советский Союз, не имевший до т. н. маньчжурского инцидента ни одного дальнего бомбардировщика за Байкалом, к октябрю 1933 г. располагал 144 ТБ-1, ТБ-3 и 36 Р-6, а к январю 1937 г. – уже 300 ТБ-3 и 345 СБ[115].

Приоритетное внимание советского руководства развитию дальней авиации целиком отвечало ее задачам, сформулированным 21 ноября 1933 г. заместителем наркома по военным и морским делам М. Н. Тухачевским на имя И. В. Сталина в записке «О методах борьбы с японским морским флотом в Японском море»: «Практически, на ближайшие годы, для борьбы с наступающим японским флотом нам придется применять воздушный и подводный флот, а также торпедные катера. Эти средства достаточны для того, чтобы при соответствующей организационной и технической подготовке, уничтожить те морские силы, которые Япония сможет выделить против СССР, не ослабляя себя для борьбы в Тихом океане. ˂…˃ Авиация наносит морскому флоту значительно более непоправимый урон. ˂…˃ Уничтожение же авианосцев делает флот почти неспособным к современной активной морской войне. Вместе с тем число линейных кораблей, по отношению к числу всех кораблей, очень ограничено, что облегчает задачу их поражения. ˂…˃ По предположениям IV-го [разведывательного] управления Штаба РККА, без ущерба для своей тихоокеанской политики, японцы смогут выделить против СССР: линкоров – 3, крейсеров – 14, авианосцев – 3, авиатранспортов – 3, морской авиации – 100 самолетов, эсминцев – 60–70, тральщиков и пр. – 70. ˂…˃ Сосчитаем, какое же требуется число самолетов для уничтожения главных сил японского флота, выставленных против СССР. 128 ТБ-3 могут выйти из строя [будут поражены корабельной зенитной артиллерией] до начала бомбометания. Для потопления кораблей потребуется 84 ТБ-3. ˂…˃ Для низкого торпедометания можно использовать ТБ-1, поставив их на поплавки. Таких самолетов мы имеем до двухсот. ˂…˃ 200 ТБ-3, 200 ТБ-1 с соответствующим числом разведчиков и истребителей создали бы нам господствующее положение в Японском море. Японская корабельная авиация оказалась бы беспомощной против этих сил, а базовая японская авиация за дальностью расстояния, не сможет работать со своим морским флотом»[116].

Применительно к ВВС ТОФ это выразилось в том, что одновременно с расширением сети аэродромов базирования 28-й авиабригады в Приморье и ее перевооружением в июле – сентябре 1936 г. бомбардировщиками ТБ-3М-34р и ТБ-3М-34рм с увеличенной дальностью полета до 2000 км в октябре т.г. в приморской Романовке была сформирована 125-я минно-торпедная авиабригада, оснащенная ТБ-1, ТБ-3, СБ и Р-6[117]. Впрочем, более интенсивное развертывание группировки дальних бомбардировщиков ВВС ТОФ сковывали низкие темпы строительства аэродромной инфраструктуры.

Преобразование МСДВ в ТОФ в январе 1935 г., наращивание его корабельной и авиационной группировок, рассредоточение боевых кораблей и авиации на обширных пространствах побуждали японскую военно-морскую разведку активнее использовать уже имевшиеся и изыскивать новые возможности для оперативного получения интересующей информации.

Первым шагом в этом направлении стало развертывание разведпункта в Сэйсине: 10 января 1935 г. военно-морской министр адмирал Осуми Минэо подписал приказ о назначении туда резидентом капитана 1-го ранга в запасе Минодзума Дзюндзи для «сбора разведывательной информации о советском Дальневосточном военно-морском флоте»[118]. К этому времени в послужном списке Минодзумы значились служба в центральном аппарате РУ МГШ (1917–1920), руководство его русским отделением (1928–1932), разведывательная работа с легальных позиций в Приморье, Приамурье и на Сахалине (1920–1921, 1923–1924), командование эксплуатационной службой линкора «Нагато» (1927–1928) и сторожевым кораблем 1-го класса «Ниссин» (1932–1933), что делало его одним из наиболее опытных офицеров флотской разведки.

Выбор Сэйсина для организации резидентуры был неслучаен. С 1929 г. морские перевозки на линии Цуруга – Владивосток вместо компании «Осака сёсэн» стала осуществлять фирма «Китанихон кисэн», которая для этих целей задействовала суда «Амакуса-мару» и «Каги-мару» с периодичностью 2 рейса в неделю. В 1930 г. во Владивосток стало ходить только «Амакуса-мару» сначала раз в неделю, а потом 3 раза в месяц. Чтобы минимизировать издержки от эксплуатации судов, в 1934 г. «Китанихон кисэн» начала использовать в качестве перевалочных баз порты Расин (Начжин) и Сэйсин, заменив в следующем году «Амакуса-мару» на модернизированный пароход «Сайбэрия-мару», который 3 раза в месяц совершал рейс во Владивосток и после суточной стоянки на рейде порта через Корею возвращался в Цуруга[119]. По уже сложившейся к тому времени практике капитаны всех японских пароходов, ходивших в советские порты, и их помощники были обязаны по указанию РУ МГШ вести сбор интересовавшей военно-морскую разведку информации[120]. Кроме того, на Сэйсин базировались японские рыболовецкие шхуны.

Первоначально Минодзума через Токио и от капитанов ходивших во Владивосток японских судов получал советские газеты «Известия», «Правда», «Красная звезда», «Красное знамя» (Владивосток) и другие издания, черпая из них нужные сведения. Затем резидент напрямую договорился с капитанами судов компаний «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн» о сборе информации о боевых кораблях, самолетах и портовых сооружениях во время стоянки на рейде Владивостокского порта или наблюдением с моря. По возможности они фотографировали интересующие Минодзуму объекты. Таким образом, ему удалось установить количество базирующихся на Владивосток подводных лодок, их типы и вооружение, а часть из них сфотографировать. В 1938 г. Минодзума также привлек к сотрудничеству капитана рыболовецкой шхуны «Хокую-мару» Миядзаки, через которого осуществлял наблюдение с моря за советскими воинскими перевозками в заливе Посьет во время боев на озере Хасан.

Кроме того, в 1937–1945 гг. с высот, расположенных на корейской и маньчжурской территории, резидентурой велось постоянное визуальное наблюдение за акваторией залива Петра Великого. На них оборудовали два стационарных поста, на которых агенты-корейцы с мощными биноклями непрерывно наблюдали за движением судов в заливе Посьет, на подходах и в западной части Владивостока, докладывая Минодзуме об обстановке по телефону.

Однако по признанию резидента ему не удалось организовать регулярный вывод агентуры на советскую территорию: подобранные по его заданию в 1937–1938 гг. владельцем ресторана в Хуньчуне Кагава Сёити 6 агентов-корейцев и китайцев получили задание собирать данные о пункте базирования ТОФ в заливе Посьет, военно-политической и социально-экономической обстановке в Приморье, однако из-за малограмотности в полном объеме выполнить его не смогли[121].

Перепроверка информации Минодзумы осуществлялась сотрудниками владивостокского генерального консульства, экипажами посещавших Приморье японских грузопассажирских судов и несшими охрану японских рыболовных судов у границы советских территориальных вод на севере Кореи эсминцами.

Для сбора сведений о пунктах базирования ТОФ в Нижнем Приамурье и Авачинской бухте военно-морская разведка Японии продолжала задействовать вспомогательные суда ВМФ, совершавшие регулярные рейсы из метрополии в Приморье, на Сахалин и Камчатку, а также несшие охранную службу у камчатского побережья эсминцы.

Как правило, капитаны нефтеналивных и транспортных судов японского флота после возвращения из Петропаловска-Камчатского и Охи представляли на имя заместителя военно-морского министра отчеты о навигационной, гидрографической, метеорологической, санитарно-эпидемиологической обстановках, условиях радиосвязи, действиях советских властей, количестве, типе, вооружении встречавшихся боевых кораблей и самолетов ТОФ и пограничной охраны. По отдельным заданиям РУ МГШ ими готовились подробные разведывательные сводки. Так, в июле 1934 г. капитан нефтеналивного судна «Цуруми» капитан 1-го ранга Вакабаяси Сэйсаку предоставил «Агентурное донесение об обстановке в Охе», подготовленное по результатам бесед с инспектировавшими судно советскими представителями, опросов японских работников концессии и наблюдений членов экипажа, в котором он подробно охарактеризовал организацию, дислокацию, численность, вооружение пограничной охраны и воинских частей на севере Сахалина, характер авиационного сообщения острова с материком, наличие аэродрома в заливе Уркт, социально-экономическую и санитарно-эпидемиологическую обстановку в Охе, отношение местных властей к японцам. В другом случае, в сентябре 1936 г., командир нефтеналивного судна «Ондо» капитан 1-го ранга Камата Митиаки доложил об обстоятельствах встречи 28 августа на рейде в Охе с отрядом в составе плавбазы и 4 подводных лодок типа «Щ» (в т. ч. «Щ-117», «Щ-125»), приложив подробное описание и эскиз субмарин[122].