Япония и СССР. Тайная война на море. 1923-1945 гг.

По сложившейся практике на эти должности назначались только сотрудники советского направления РУ МГШ, как правило, прошедшие языковую подготовку в Токийской школе иностранных языков, окончившие командный факультет Военно-морского штабного колледжа и имевшие большой стаж корабельной службы[67]. Источниками информации для них были официальные поездки на ВМБ на Черном море и Балтике, публикации в советской печати, сведения от разведок Финляндии, Латвии, Эстонии и Польши. Японский военно-морской атташе, например, снабжал своего польского коллегу данными о корабельном составе и уровне боевой подготовки Черноморского флота, а тот делился доступными ему материалами: так, 5 мая 1932 г. капитан 2-го ранга Маэда Минору доложил в Токио сведения польского военного атташе майора Яна Ковалевского о строительстве на Балтийском заводе в Ленинграде 15 подводных лодок с помощью итальянских специалистов, а 15 августа сообщил полученную от него же достоверную информацию о переброске из европейской части в Сибирь 4 стрелковых дивизий[68].

В целом ВМАТ в СССР собирал в 1920–1930-е гг. сведения по широкому кругу вопросов, касавшихся не только РККФ, но и позиции советского руководства в отношении Японии и ведущих держав, военно-политической и социально-экономической обстановки в нашей стране, назначений и уровня подготовки высшего командного состава армии и флота, организации дальнего авиационного сообщения с зарубежными государствами и авиационных перелетов через Северный полюс, оказания помощи республиканской Испании во время Гражданской войны и т. д.[69]

Необходимо отметить, что залогом успешной работы военно-морской разведки Японии против СССР оставалось ее тесное взаимодействие с МИД. Как уже отмечалось, с 1892 г. по соглашению с флотом владивостокское генеральное консульство регулярно информировало его об обстановке в порту, прибытии и убытии боевых кораблей, мероприятиях боевой подготовки ТОФ, проводимых на Дальзаводе работах, состоянии аэродромной сети, численности морской авиации, дислокации сухопутных войск, организации береговой обороны в Приморье, черпая сведения из личных наблюдений сотрудников миссии, бесед с капитанами заходивших туда японских судов и сообщений агентов. Аналогичным образом данные о корабельном составе, мероприятиях боевой подготовки и перемещениях кораблей Амурской флотилии поступали в МГШ от японских консульств в Благовещенске, Хабаровске и от военной миссии в Сахаляне (Хэйхэ). Кроме того, военно-морская разведка Японии систематически получала информацию о советском флоте от консульств в Одессе, Новосибирске, Александровске-Сахалинском, Харбине, Цзяньдао, Маньчжоули и от посольства в Москве[70].

Немаловажно отметить и то, что РУ МГШ поддерживало тесную связь с коллегами из военной разведки. Оба разведывательных органа регулярно обменивались информацией, как по СССР, так и по всем остальным странам, а РУ МГШ включало в подготавливаемые информационные сводки для руководства Японии и нижестоящих штабов заслуживающие внимания сведения о Советском Союзе, которые исходили, например, от Квантунской армии или военного атташе в Польше. Более того, ежегодно утверждаемые оперативные планы МГШ и ГШ содержали пункт о том, что «армия и флот обязаны проводить взаимный обмен разведывательной информацией, имеющей в равной степени ключевое значение для них; разведывательная информация об обстановке на море должна доводиться до армии, в то время как решение об обмене с армией сведениями по другим вопросам принимается отдельно»[71].

Заблаговременно созданные японской военно-морской разведкой позиции и тесные контакты с разведорганами Эстонии и Польши позволили МГШ подготовить 12 мая 1923 г. первый после завершения иностранной военной интервенции раздел о СССР в секретном сборнике «Краткий обзор состояния иностранных флотов и положения дел в зарубежных странах». Первостепенное внимание в нем уделено состоянию МСДВ. Как полагали сотрудники флотской разведки, оставшиеся во Владивостоке боевые корабли под командованием И. К. Кожанова, за исключением 2–3, были практически небоеспособны, что объяснялось непроведением их капитального ремонта, слабой укомплектованностью экипажей и убытием большей части командного состава в октябре 1922 г. вместе с остатками Сибирской флотилии контр-адмирала Г. К. Старка на Филиппины. Боевой состав МСДВ оценивался в 5 небоеспособных эсминцев, 2 транспортных судна (из них 1 – на ходу), 1 ледокол (на ходу), по 1 небоеспособному паровому катеру, сторожевому кораблю и хозяйственному судну во Владивостоке. Кроме того, 1 вспомогательное судно находилось в Шанхае. По данным РУ МГШ, Амурская военная флотилия на тот момент располагала 7 большими и 7 малыми канонерскими лодками, из которых боеспособными были не более 5–6.

Относительно состояния РККФ в целом японские разведчики пришли к выводу, что после Октябрьской революции 1917 г. он также оказался практически небоеспособным и, хотя советское правительство стремилось восстановить флот, из-за упадка промышленности, нехватки сырья и неукомплектованности экипажей его возрождение представлялось чрезвычайно трудной задачей. Хотя военно-морская разведка Японии не располагала достоверной информацией о боевом составе и организационно-штатной структуре РККФ, на основании данных разведорганов Эстонии, Польши и публикаций в открытой печати она полагала, что на Балтийском флоте из 4 линкоров боеготовым был только «Марат» (бывший «Петропавловск»), в то время как «Парижская коммуна» (бывший «Севастополь») был разоружен, а «Полтава» и «Гангут» простаивали из-за отсутствия машинного масла. Кроме них в состав МСБМ входили канонерская лодка «Храбрый», 8 субмарин и 7 эсминцев, причем нехватка обученных экипажей и топлива ограничивала применение последних. Черноморский флот, по информации МГШ, почерпнутой из французской печати, после ухода из Крыма в Средиземное море в 1920 г. 1 линкора, 1 крейсера, 9 эсминцев и 4 подводных лодок располагал только 2 боеспособными крейсерами «Адмирал Нахимов» (на деле, с декабря 1922 г. «Червона Украина») и «Адмирал Лазарев», 2 завершавшими ремонт крейсерами «Адмирал Корнилов» и «Адмирал Истомин» и стоявшим на ремонте крейсером «Память Меркурия» (на деле, с декабря 1922 г. «Коминтерн»). Кроме них в составе МСЧМ в разной степени боеготовности числились 4 миноносца, 4 канонерские и 5 подводных лодок.

В сборнике также отмечалось, что советские военно-морские расходы в январе – сентябре 1922 г. составили 4 % от бюджета, или 71 822 000 руб. золотом. По имевшейся информации, в декабре 1922 г. правительство СССР утвердило 5-летнюю судостроительную программу, в соответствии с которой планировалось построить для МСБМ 1 легкий крейсер, 5 эсминцев и 7 субмарин, для МСЧМ – 4 эсминца и 1 подводную лодку. В целях скорейшего восстановления флота Советский Союз, по сведениям МГШ, заключил секретное соглашение с Германией, и в июне – октябре 1922 г. Москве были переданы узлы и механизмы для 2 подводных лодок и боевых самолетов[72].

В целом сборник достаточно точно отражал состояние советского флота.

Несмотря на то что после ухода японских войск из Приморья были образованы МСДВ во главе с И. К. Кожановым, их боеспособность, как уже отмечалось, оставалась крайне низкой: согласно приказу по РККФ от 14 апреля 1923 г., они имели в корабельном составе эсминец «Бравый» (использовался в качестве брандвахты, в 1923 г. разоружен), 2 миноносца и 1 посыльное судно Владивостокского морского отряда, 1 ледокол Владивостокского военно-морского порта, 5 канонерских лодок и 2 бронекатера Амурской речной военной флотилии. Еще 1 эсминец, 4 канонерские лодки и 1 ледокол были переданы для долговременного хранения Владивостокскому военно-морскому порту и его отделению в Хабаровске, а 3 эсминца, 7 миноносцев, 5 канонерских лодок и более 10 вспомогательных судов, получивших серьезные повреждения в ходе Гражданской войны, были сданы на слом[73].

Таким образом, японская военно-морская разведка располагала достоверной информацией о фактической небоеспособности всех 5 советских эсминцев на Дальнем Востоке и наличии в составе Амурской военной флотилии только 5 действующих канонерских лодок.

Точно так же РУ МГШ правильно определило временный отказ Советского Союза от содержания большого флота: в записке В. И. Ленина И. В. Сталину от 29 ноября 1922 г. отмечалось, что «держать флот сколько-нибудь значительного размера нам, по соображениям экономическим и политическим, не представляется возможным», поэтому в течение 1922 г. для сдачи на слом были переданы непригодные для восстановления по техническому состоянию 11 линкоров, 4 недостроенных линейных крейсера, 13 крейсеров, 39 эсминцев и миноносцев, 2 канонерские, 7 подводных лодок[74].

С другой стороны, отсутствие у военно-морской разведки Японии существовавшего до Гражданской войны многочисленного разведывательного аппарата в нашей стране в лице сотрудников ВМАТ при японском посольстве, офицеров-стажеров и работников консульств в Москве и Одессе влияло на некоторое расхождение оценок боевого состава РККФ с реальным положением дел: так, на Балтике Советский Союз, хотя и располагал 1 боеспособным линкором «Марат» («Петропавловск»), имел не 7, а 11 эсминцев, не 8, а 9 подводных лодок; показанные боеготовыми для Черного моря крейсеры «Червона Украина» («Адмирал Нахимов») и «Адмирал Лазарев» в действительности находились в достройке, а якобы завершавшие ремонт крейсеры «Адмирал Корнилов» и «Адмирал Истомин» вообще были разобраны на стапеле еще в 1920 г., хотя крейсер «Коминтерн» («Память Меркурия») на самом деле проходил капитальный ремонт. Также неточно в справочнике отразилось наличие в составе МСЧМ 4 миноносцев вместо реального 1, 4 канонерских лодок вместо 3, 5 субмарин вместо 4[75]. Естественно, что сведения о якобы утвержденной в декабре 1922 г. советским правительством 5-летней кораблестроительной программе не имели под собой никаких оснований.

Спустя полтора года, 1 сентября 1924 г., ГШ Японии на основе своей информации и сообщений флотской разведки подготовил обзор «Состояние Рабоче-Крестьянского флота России», в котором проанализировал положение дел в центральных органах военного управления и высших военно-морских учебных заведениях, количественный и качественный состав МСБМ, МСЧМ, МСДВ, Морских сил Каспийского моря, мероприятия по ремонту и достройке боевых кораблей. В целом японские данные по боевому составу советского флота были относительно точными: разведка насчитала на Балтийском, Черном и Каспийском морях 2 линкора, 5 крейсеров, 13 эсминцев и 16 подводных лодок, тогда как в действительности там было 2 линкора, 2 крейсера, 13 эсминцев и 14 субмарин, причём МСБМ вместо 4 крейсеров имели только 1, вместо 12 эсминцев – 9, а на Каспии подлодки отсутствовали. Состав МСДВ был оценен в 5 эсминцев, 1 ледокол и 1 сторожевой корабль, базировавшиеся на Владивосток, а также в 7 канонерских лодок Амурской флотилии, при этом согласно телеграмме командира сторожевого корабля 1-го класса «Ниссин» от 31 мая 1922 г. у эсминцев были демонтированы торпедные аппараты. Действительно, к моменту подготовки обзора боеспособными в составе советского флота на Тихом океане, как уже отмечалось, оставались лишь эсминцы «Лазо» и «Потапенко», а «Анисимов» нес брандвахту в акватории Владивостока. В целом в обзоре делался вывод о том, что после Гражданской войны РККФ практически утратил свою боеспособность и, несмотря на запущенную в 1922 г. советским правительством 5-летнюю программу ремонта кораблей царской постройки и строительства 4 новых легких крейсеров, 10 эсминцев и 15 субмарин, располагал средствами только для постройки подводных лодок[76].

Через полгода, 30 марта 1925 г., сотрудники ГШ вновь обобщили данные по советскому ВМФ и привели краткую оценку его состояния в обзоре «Текущее положение дел в иностранных государствах». Показывая те же цифры, что и в обзоре от 1 сентября 1924 г., авторы документа констатировали, что «по сравнению с армией, имеющей на вооружении авиацию и отравляющие вещества, ВМФ по-прежнему находится в плачевном состоянии, поскольку его возрождение требует огромных затрат и нынешнее советское правительство не видит необходимости в создании крупного флота»[77].

Японские специалисты практически не ошибались: 29 октября 1924 г. Совет Труда и Обороны утвердил выделение средств для флота только на ремонт и модернизацию 2 крейсеров и 6 эсминцев на Балтийском и Черном морях.

Тем не менее военно-морская разведка Японии продолжала внимательно наблюдать за северным соседом. 1 мая 1926 г. МГШ подготовил очередной секретный сборник «Краткий обзор состояния иностранных флотов и положения дел в зарубежных странах», один из разделов которого был посвящен РККФ.

Суммировав данные разведки, его составители пришли к выводу, что советский ВМФ насчитывал 32 000 чел., 4 линкора, 8 крейсеров, 53 эсминца и 25 подводных лодок. Число действующих боевых кораблей оценивалось примерно в половину от их состава. В сборнике отмечалось, что по сравнению с 1925 г. существенных изменений в РККФ не произошло, а реализация кораблестроительной программы тормозилась: строительство линкоров не было завершено, недавно спущенная с большим трудом на воду подводная лодка из-за дефектов проекта утонула при пробном выходе в море, единственным специализированным судостроительным предприятием оставался завод в Кронштадте. Хотя японская военно-морская разведка не располагала информацией о планах правительства СССР в области военного судостроения, на основании газетных публикаций она пришла к заключению, что Центральный исполнительный комитет СССР (ЦИК) по заявке ВМФ утвердил в апреле 1925 г. кораблестроительную программу, которая предусматривала строительство для МСБМ 2 крейсеров, 4 эсминцев и 2 подводных лодок (должны были быть спущены на воду в 1926 г.), для МСЧМ – 4 крейсеров, 8 эсминцев и 8 охотников за ПЛ, для Дальнего Востока – 6, для Северного Ледовитого океана – 2 линкоров.

Сборник содержал подробную информацию о положении дел на всех флотах. На Дальнем Востоке военно-морская разведка считала боеспособными только 3 вспомогательных судна, которые использовались в основном в качестве сторожевых кораблей для охраны советского морского побережья, 2 транспортных судна и 5 ледоколов. Что касается находившихся там же 5 эсминцев, сотрудники РУ МГШ констатировали, что после 1922 г. фактов их выхода в море выявлено не было. Аналогичные цифры содержались и в датированной 1 сентября 1925 г. справочной таблице МГШ.

Кроме того, военно-морская разведка констатировала, что Амурская военная флотилия после вывода императорских войск с Северного Сахалина в мае 1925 г. получила находившиеся под японским контролем 4 канонерские лодки, 1 посыльное и 2 транспортных судна, часть из которых до ледостава была переведена на Амур.

Если информация по обстановке на Дальневосточном морском театре более-менее соответствовала действительности, то в отношении советского флота в европейской части нашей страны японская военно-морская разведка имела весьма смутное представление.

Так, Балтийский флот, по информации МГШ, располагал 2 действующими линкорами «Марат» и «Парижская коммуна», 3 легкими крейсерами «Рюрик», «СССР» («Аврора») и «Светлана», гидроавиатранспортом «Орлица», 20 эсминцами, 9 ПЛ. Еще 2 линкора, 3 легких крейсера, 3 эсминца и 6 субмарин стояли на приколе. Однако верной была только информация по числу субмарин, в остальном же РУ МГШ ошибалось: на Балтике Советский Союз имел не 2 линкора, а 3 (справедливости ради, «Октябрьская революция» с апреля 1925 г. по июль 1926 г. находилась в капитальном ремонте), не 3 легких крейсера, а 1 («Аврора»), не 20 эсминцев, а 11. Кроме того, «Орлица» еще в июле 1918 г. была разоружена и с тех пор эксплуатировалась на грузопассажирских линиях Балтийского морского пароходства в качестве парохода «Совет».

На Черном море японская военно-морская разведка установила 2 действующих легких крейсера «Коминтерн» и «Червона Украина», 3 эсминца «Марти» («Строгий»), «Лейтенант Шмидт» («Свирепый») и «Водяной» («Завидный»), 4 подводные лодки. Еще 4 эсминца, подлодка, тральщик и 2 канонерские лодки стояли в ремонте. Судьба ушедших в Бизерту в 1920 г. боевых кораблей Черноморского флота оставалась неопределенной. Однако по факту все, чем располагали МСЧМ на момент составления сборника – 1 действующий легкий крейсер «Коминтерн», 4 эсминца и 5 субмарин, а «Червона Украина» только проходила ходовые испытания.

Каспийская флотилия, согласно сборнику, имела 2 канонерские лодки «Ленин» и «Троцкий», 13 эсминцев и 3 подводные лодки «Минога», «Мокрель» и «Окунь». В действительности советский флот на Каспии был представлен только 3 эсминцами при полном отсутствии субмарин[78].

В части, касавшейся планов советского правительства по развитию флота, РУ МГШ также, скорее, не располагало проверенной информацией. Поскольку принятой в октябре 1924 г. усеченной программы восстановления ВМС было явно недостаточно для создания сопоставимого с мировыми державами флота, в 1925–1926 гг. штабы РККФ и Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) попытались продвинуть в Совет Труда и Обороны свои проекты, по которым к октябрю 1928 г. на Черном море и Балтике должно было насчитываться от 3 до 5 линкоров, от 4 до 5 крейсеров, от 8 до 16 эсминцев и от 6 до 18 подводных лодок. Поэтому озвученные японцами цифры по строительству крейсеров, эсминцев и субмарин явно были почерпнуты из недостоверных источников. Итогом дискуссий флота и армии стало утверждение Советом Труда и Обороны 26 ноября 1926 г. программы строительства Морских сил РККА на 1926–1932 гг. (с уточнениями в 1927 г.), которая предусматривала постройку, достройку и восстановительный ремонт 1 линкора, 2 крейсеров, 4 эсминцев, 19 подводных лодок, 60 торпедных катеров. Естественно, что ни в одном из планов речь о восстановлении флота на Дальнем Востоке не шла[79].

Анализ информационных материалов МГШ свидетельствует, что до 1932 г. военно-политическое руководство Японии не рассматривало РККФ как реальную силу, способную на равных конкурировать с военно-морскими флотами великих держав и империи в частности. В «Справочнике по военно-морским флотам и морскому делу», опубликованном в мае 1931 г. аффилированным с Военно-морским министерством и МГШ фондом «Юсюкай», по этому поводу прямо подчеркивалось: «Нижеперечисленные государства – Албания, Дания, Финляндия, Греция, Норвегия, Польша, Румыния, Швеция, Советский Союз, Турция и Югославия, – имеющие выход в открытое море и собственный флот, хотя и планируют более-менее усилить свой военно-морской потенциал, тем не менее, в настоящее время, по нашему твердому убеждению, не могут стоять в одном ряду с крупнейшими державами»[80].

В целом к началу 1932 г. боевой состав советского флота оценивался японцами в 4 линкора («Марат», «Парижская коммуна», «Октябрьская революция», «Михаил Фрунзе»), 4 крейсера типа «Профинтерн», 2 крейсера типа «Аврора», 29 эсминцев и 12 подводных лодок (еще 3 в постройке), что, как и ранее, лишь отчасти соответствовало действительности: «Михаил Фрунзе» после пожара 24 ноября 1919 г. стоял разоруженным на приколе на Балтийском заводе, из 4 крейсеров типа «Светлана» («Профинтерн») боеготовыми являлись только «Профинтерн» и «Червона Украина», однотипный с ними «Красный Кавказ» вошел в состав МСЧФ 25 января 1932 г., а «Ворошилов» так и не был достроен. Кроме того, количество эсминцев было завышено в 1,7 раза, в то время как число субмарин занижено в 1,6 раза. Более или менее точно РУ МГШ знало состав только Дальневосточной военной флотилии – 5 ледоколов, 3 вспомогательных судна и 7 канонерок[81].

Отсутствие серьезного интереса у командования японского ВМФ и его разведорганов к советскому флоту было обоснованным: вслед за первой судостроительной программой от 11 ноября 1926 г., принятой до начала индустриализации, 4 февраля 1929 г. Совет Труда и Обороны утвердил новую программу для первой пятилетки (1928–1933), которая предусматривала ввод в строй 23 подводных лодок, 63 торпедных катеров, 1 легкого крейсера, 6 эсминцев, 18 сторожевых кораблей и только капитальный ремонт всех 3 линкоров. Ставка советским правительством была сделана на создание т. н. москитного флота. В итоге к началу 1932 г. Советский Союз, как уже отмечалось, ничего не мог противопоставить Японии на Дальневосточном морском театре ни в плане наступления, ни в плане обороны[82].

В этой связи становится понятным, почему по признанию начальника русского отделения РУ МГШ капитана 1-го ранга Минодзума Дзюндзи (1928–1932), агентурная работа по советскому ВМФ до 1929 г. велась слабо. Несмотря на то что им позднее были привлечены к сотрудничеству члены экипажей ходивших из Цуруга во Владивосток японских пароходов, работники рыбных и нефтяных концессий на Камчатке и Сахалине, к началу 1933 г. русское отделение располагало всего лишь 11 агентами[83].

На ограниченные возможности японской военно-морской разведки по сбору информации о РККФ и приоритетное внимание к флотам США и Великобритании накладывалось активное противодействие ей советских органов госбезопасности. В Приморье они были представлены губернским отделом Государственной политической охраны, который в феврале 1923 г. стал губернским отделом Государственного политического управления. В его составе имелось контрразведывательное отделение, отвечавшее за противодействие японскому шпионажу (с июня 1923 г. по октябрь 1926 г. также существовало морское отделение в количестве 4 оперативных сотрудников, которое боролось с разведкой Японии, однако после упразднения МСДВ его функции перешли к контрразведывательному отделу полпредства ОГПУ по Дальневосточному краю)[84].

Одним из их первых шагов в этом направлении стала ликвидация Приморским губернским отделом ОГПУ в конце февраля 1924 г. резидентуры Минодзумы, благодаря агентурному проникновению в окружение японского генконсула во Владивостоке и изъятию всей шедшей через него переписки разведчика с Токио[85]. В Москве сотрудникам ОГПУ удалось с 1927 г. организовать негласную выемку служебных документов и дешифровку телеграфной переписки ВМАТ, привлечь к сотрудничеству одного из работников его аппарата, но при аналогичной попытке в отношении самого ВМАТ капитана 2-го ранга Коянаги Кисабуро последний в марте 1929 г. свел счеты с жизнью. Благодаря проведенным мероприятиям, на рубеже 1920–1930-х гг. через советскую контрразведку проходил большой объем совершенно секретных документов РУ МГШ, включая его «Военный бюллетень по СССР»[86].

Это позволило сотрудникам госбезопасности правильно оценить формы и методы работы 3-го отделения против нашей страны: как отмечалось в циркуляре ОГПУ от 27 сентября 1932 г. «О подрывной деятельности японской разведки и мерах борьбы с ней», сбор информации по Владивостоку, Северному Сахалину и Охотскому морю проводился «непосредственно военно-морскими базами на Японском море в Майдзуру и Оминато, аппаратом нефтяной концессии на Сев[ерном] Сахалине (аппарат концессий составлен из морских резервистов), эскадрильей истребителей [дивизионом эсминцев], крейсирующей в Охотском море между Николаевском и Камчаткой, и маршрутной агентурой из состава команд японских пароходов, заходящих во Владивосток, регулярно поставляющей информацию разведотделу военно-морской базы», а получением сведений «о состоянии военно-морских вооружений в европейской части СССР в контакте с морской разведкой Польши, Финляндии, Латвии и Эстонии» занимался военно-морской атташе в Москве[87].

С другой стороны, на рубеже 1920–1930-х гг. в деятельности органов госбезопасности, занимавшихся оперативным обеспечением МСДВ, имели место некоторые случаи фальсификации дел по японскому шпионажу. Так, в 1931 г. «разоблачили» контрреволюционную шпионско-диверсионную организацию на морском транспорте Тихоокеанского бассейна, образованную тремя годами ранее. Организация являлась филиалом Дальневосточного краевого центра «Промпартии» и состояла преимущественно из дворян, бывших морских офицеров царского флота, капитанов морских судов, белогвардейцев, участников бело-японских контрразведок. В своей деятельности она была связана с ГШ Японии через некоего «полковника Гото» (он же представитель конторы «Сёсэн-гуми» во Владивостоке) и белогвардейские организации в Шанхае. По данным ОГПУ, организацией была создана специальная военно-морская группа во главе с бывшим начальником административного отдела штаба Сибирской военной флотилии старшим лейтенантом С. С. Носиловым. В нее входили более 50 чел., в т. ч. бывший начальник штаба Амурской военной флотилии В. В. Селитренников, командир сторожевого корабля «Воровский» В. В. Потёмкин, командир дивизиона мониторов флотилии и командир канонерской лодки «Бурят». Являясь офицерами царского флота, участники группы поддерживали связь с японской разведкой и ставили целью обеспечить беспрепятственное вторжение Японии на советский Дальний Восток в самом начале войны. В отношении Селитренникова прямо говорилось, что с 1924 г. он «имел связь с японским консулом во Владивостоке Ватанабе». Хотя «разоблаченные японские агенты» были оправданы в 1957–1989 гг.[88], процесс т. н. валовой реабилитации указанного временного периода в нашей стране до сих пор трактуется неоднозначно, а его результаты требуют отдельного кропотливого исследования…