Япония и СССР. Тайная война на море. 1923-1945 гг.

Следующая реформа аппарата морской разведки была связана с оккупацией Маньчжурии и сражением за Шанхай (1931–1932), следствием чего стало усиление оперативной деятельности японского флота на Тихоокеанском театре. 10 октября 1932 г. в составе 3-го отделения МГШ появились 5-й (Северная и Южная Америка), 6-й (Китай и Маньчжоу-Го), 7-й (страны Европы) и 8-й (изучение военной истории и издательская деятельность) отделы. Год спустя, 1 октября 1933 г., 3-е отделение было преобразовано в 3-е управление с упразднением 8-го отдела и возложением на начальника разведоргана задачи ведения контрразведки на флоте. Окончательную же структуру аппарат 3-го управления приобрел 1 февраля 1937 г., когда 5-й отдел стал отвечать за разведку в Северной и Южной Америке, 6-й – в Маньчжоу-Го и Китае, 7-й – в СССР и ряде стран Европы, 8-й – в Великобритании, остальных странах Европы и Таиланде[35].

В целях сосредоточения усилий военной и военно-морской разведок в условиях начавшейся войны с Китаем в одном органе в ноябре 1937 г. в составе вновь образованной Императорской верховной ставки были развернуты армейское и флотское управления, рабочими аппаратами которых стали Генеральный (ГШ) и Морской генеральный штабы. 3-е (разведывательное) и 4-е (радиоразведки и дешифровки) управления МГШ практически в полном составе вошли во флотское управление. Хотя еще в июне 1936 г. на уровне правительства был образован координационный центр для всех разведслужб – Разведывательный комитет при кабинете министров, наделенный полномочиями оценки поступавших по различным каналам сведений об иностранных вооруженных силах, – с 1940 г. он фактически превратился в пропагандистскую структуру, тогда как 3-е и 4-е управления в рамках флотского управления Ставки непрерывно обеспечивали органы военного планирования всей необходимой информацией, тесно взаимодействуя с армейской разведкой и МИД.

В отличие от разведорганов армии, насчитывавших до оккупации Маньчжурии в 1931–1932 гг. ежегодно в среднем 70 сотрудников центрального аппарата 2-го управления ГШ, а с 1936 г. и вплоть до окончания Второй Мировой войны уже около 100 чел., штатная численность РУ МГШ в межвоенный период и в ходе Второй Мировой войны не превышала 60 чел., из которых организацией и руководством разведывательной деятельностью против нашей страны занимались только 2–4 офицера.

Таблица 1. Штаты центрального аппарата военно-морской разведки Японии в 1922–1941 гг.[36]

Малый удельный вес офицеров-русистов среди сотрудников разведорганов МГШ был обусловлен тем обстоятельством, что в отличие от армии флот не рассматривал Советский Союз как основного противника, отводя с 1907 г. эту роль обладавшим более мощными ВМС США и Великобритании. Данная установка была закреплена в принятом в феврале 1923 г. при непосредственном участии премьер-министра Японии адмирала Като Томосабуро «Курсе национальной обороны империи», гласившем в части СССР: «В ближайшем будущем, с точки зрения национальной обороны империи, весьма вероятно столкновение с иностранными государствами, и целью наших военных приготовлений является подготовка к возможной войне с имеющими мощный экономический и военный потенциал США. Что же касается нашей политики в отношении граничащих с нами Китая и России, наряду с проведением мероприятий по налаживанию с ними добрососедских контактов, необходимо постоянно готовить наши Вооруженные силы для оказания на них давления»[37].

Поэтому программы развития японского флота с 1923 г. разрабатывались в первую очередь для противодействия ВМС США, а уже потом Великобритании, тогда как Советский Союз в них не фигурировал. Об этом отмечалось в рекомендациях образованного в октябре 1927 г. Комитета по изучению проблемы сокращения военно-морских вооружений под председательством бывшего начальника 3-го отделения МГШ (1922–1923), а на тот момент заместителя начальника МГШ вице-адмирала Номура Китисабуро, которые он представил военно-морскому министру 25 сентября 1928 г.: «Цели военных приготовлений ВМФ империи [до окончания срока действия Вашингтонских морских соглашений в 1936 г.]: во-первых, быть сопоставимыми с ВМФ США как главным противником и с ВМФ Великобритании, а, во-вторых, быть способными противодействовать военно-морской мощи, которую бы использовала на Дальнем Востоке одна из вышеперечисленных стран, а также обеспечить безопасность морских сообщений между метрополией и, как минимум, материковой частью Азии к северу от Тайваньского пролива»[38].

Хотя на фоне усилившейся в первой половине 1930-х гг. напряженности в отношениях между Москвой и Токио «Курс национальной обороны» в июне 1936 г. был скорректирован руководством империи в сторону усиления военных приготовлений против СССР, и в новой редакции главным противником японского флота оставались ВМС США[39].

Это обусловило возраставший после Вашингтонской конференции (1922) удельный вес американского направления в деятельности флотской разведки: если в конце декабря 1922 г. в США работало всего 7 резидентов японского флота (2 сотрудника ВМАТ и 5 языковых стажеров) против 13 в Великобритании и 7 в Германии, то уже через год – в январе 1924 г. – их стало 10 (3 сотрудника ВМАТ и 7 стажеров) против 12 в Великобритании и 8 в Германии, а к февралю 1931 г. в США находилось 9 японских офицеров (3 сотрудника ВМАТ и 6 стажеров) против 8 во Франции, 6 в Германии и 5 в Великобритании.

В дополнение к отправке в Америку языковых стажеров РУ МГШ попыталось в 1932 г. развернуть там нелегальную резидентуру для сбора информации об американском флоте и организации связи с агентурой в случае начала войны. Ее возглавил бывший офицер английской морской авиации Фредерик Ратлэнд («Синкава»), завербованный ВМАТ в Великобритании капитаном 1-го ранга Такасу Сиро в 1932 г. Хотя Ратлэнд успешно легализовался в Лос-Анджелесе в 1933 г., организовал несколько коммерческих фирм-прикрытий и завязал знакомства с офицерами американского флота, в октябре 1941 г. он был депортирован в Великобританию, где его арестовали по обвинению в шпионаже, так как английская Школа правительственной связи еще в середине 1930-х гг. начала чтение шифропереписки японского военно-морского атташе в Лондоне с Токио, что послужило основанием для разработки «Синкава» британской и американской контрразведками. Кроме того, вспыхнувшее в январе 1932 г. шанхайское сражение между японской и китайской армиями с участием императорского флота вынудило РУ МГШ направить значительный контингент своих сотрудников в резидентуры в Шанхае, Пекине, Нанкине, Ханькоу и Гуанчжоу[40]. В то же время численность работников РУ МГШ в СССР в 1925–1941 гг. – 2 чел. (ВМАТ и его помощник) – за исключением 1937–1940 гг. оставалась неизменной, так как в отличие от армии флот не стал договариваться с советским правительством о возобновлении взаимных языковых стажировок морских офицеров.

Основным объектом разведывательных устремлений военно-морской разведки Японии на советском направлении в 1922–1945 гг. являлся ТОФ, поскольку в соответствии с утвержденной в феврале 1923 г. «Программой применения Вооруженных сил» в случае возникновения конфликта с СССР императорский ВМФ должен был завоевать господство на Тихом океане, обеспечить транспортные перевозки армии на континент и во взаимодействии с ней захватить Владивосток и другие важнейшие районы. Если же советское командование планировало перебросить свои ВМС из европейской части страны на Дальний Восток, японский флот должен был разгромить их во встречном сражении[41].

С рядом дополнений эти задачи были поставлены флоту в обновленной правительством в июне 1936 г. «Программе применения Вооруженных сил» и разработанном МГШ на ее основе оперативном плане на 1937 г.: изначально уничтожить корабельную группировку ТОФ в Приморье, на Северном Сахалине и Камчатке, авиационную группировку в Уссурийском крае, взять под контроль побережье советского Дальнего Востока, блокировать Корейский, Сангарский, Курильские проливы, пролив Лаперуза, а затем совместно с армией овладеть Владивостоком, Нижним Приамурьем, Северным Сахалином, бассейном реки Амур и при необходимости высадить десант в Авачинской бухте[42].

Поэтому основными задачами флотской разведки являлись изучение органов военного управления, корабельной и авиационной группировок ТОФ, его материально-технического обеспечения и мероприятий боевой подготовки, организации системы базирования, связи, береговой, противовоздушной обороны, состояния судостроительных и судоремонтных заводов на Дальнем Востоке, оценка планов модернизации и укрепления советского флота на Тихом океане. Попутно РУ МГШ вело непрерывный сбор информации о Рабоче-крестьянском Красном флоте (РККФ) в целом.

Состояние советского флота на Дальнем Востоке в 1922–1931 гг. было удручающим. После ухода японских экспедиционных войск из Приморья осенью 1922 г. в наследство советским властям практически не досталось боеспособных боевых кораблей, поскольку 24 октября командующий Сибирской флотилией контр-адмирал Г. К. Старк увел из Владивостока в корейский Гэндзан (Вонсан) и далее в Манилу 38 ее вымпелов.

В этой ситуации 17 ноября 1922 г. Реввоенсовет (РВС) СССР учредил должность начальника Морских сил Дальнего Востока с подчинением ему всех флотских формирований на Тихом океане и на Амуре. В состав МСДВ вошли Владивостокский морской отряд судов (1 эсминец «Бравый», 2 миноносца «Лазо» и «Потапенко», 1 посыльное судно), Амурская речная военная флотилия (5 канонерских лодок, 2 бронекатера, 1 посыльное судно), Владивостокский военно-морской порт (1 ледокол, 2 плавкрана, 3 катера), Служба наблюдения и связи, Владивостокская отдельная флотская рота. Численность личного состава МСДВ на 31 декабря 1922 г. составила 1424 чел.[43]

Боеспособность оставшихся кораблей была крайне низкой: для того, чтобы уничтожить белогвардейские отряды на Камчатке, в районах Охотска и Аяна, командование МСДВ было вынуждено мобилизовать в ноябре 1922 г. – мае 1923 г. в качестве вспомогательных крейсеров пароходы «Главком Уборевич», «Ставрополь», «Индигирка» (последний – без вооружения), а единственный действующий эсминец «Бравый» в 1923 г. был разоружен[44].

Кроме того, получившие серьезные повреждения во время Гражданской войны 3 эсминца, 7 миноносцев, 5 канонерских лодок и более 10 вспомогательных судов Сибирской флотилии были уилизированы[45].

Все это вело к фактическому свертыванию деятельности советского флота на Дальневосточном морском театре. Приказом РВС СССР от 28 марта 1924 г. должность начальника МСДВ была совмещена с должностью командира Владивостокского порта, а функции упраздненного штаба Морских сил перешли к его мобилизационно-строевому отделу. 20 июня 1925 г. Владивостокский отряд в составе миноносцев «Лазо», «Потапенко», сторожевых кораблей «Воровский» и «Красный вымпел» был передан в оперативное подчинение Объединенного государственного политического управления (ОГПУ). Однако в сентябре того же года «Лазо» и «Потапенко» из-за большого износа механизмов и слабости корпусов были разоружены[46].

В итоге приказом РВС от 6 сентября 1926 г. МСДВ с 1 октября упразднялись, а все силы флота – 2 сторожевых корабля во Владивостоке, 6 канонерских лодок, 3 бронекатера и минный заградитель «Сильный» на Амуре – переподчинялись командующему Амурской речной флотилией, которая в сентябре 1927 г. стала именоваться Дальневосточной военной флотилией[47].

Об ухудшении ситуации в рассматриваемой сфере своевременно сообщали сотрудники госбезопасности. В частности, в августе 1928 г. начальник дальневосточного управления пограничной охраны и войск ОГПУ Н. В. Кондратьев по результатам проверки состояния работы Камчатского пограничного отряда докладывал, что т. н. сфера разграничения влияния северных границ фактически поделена между двумя внешнеполитическоми акторами: «Япония – все западное побережье Камчатского полуострова и восточное до залива Креста. Америка – северная часть Камчатки и все северное побережье до административных границ с Якутией»[48].

Аналогичная ситуация сложилась и с Владивостокской крепостью: из-за отсутствия у государства средств на содержание крепостных сооружений, вывоза подавляющей части орудий в 1915–1916 гг. на фронты Первой мировой войны, перераспределения остатков в 1923–1925 гг. между Кронштадтом и Севастополем, а также из-за приоритета в развитии железнодорожной артиллерии для обороны морского побережья, в 1920-х гг. она фактически перестала существовать. Лишь в 1929 г. во Владивостоке была сформирована 9-я артиллерийская бригада, для которой к 1931 г. строительными организациями армии были восстановлены 7 береговых батарей[49].

В связи с отсутствием непосредственной угрозы со стороны Японии в 1922–1931 гг. военно-политическое руководство СССР уделяло приоритетное внимание восстановлению морской мощи на Черном море и Балтике как наиболее вероятных театрах военных действий. Это накладывало отпечаток на принимавшиеся в 1924–1929 гг. кораблестроительные программы: основная доля средств в них ассигновалась на ввод в строй или ремонт боевых кораблей для Морских сил Черного моря (МСЧМ) и Морских сил Балтийского моря (МСБМ), в то время как для Дальнего Востока строительство кораблей класса «эсминец» и выше не планировалось вовсе. Только 13 июня 1930 г. Реввоенсовет СССР утвердил в дополнение к плану развития РККФ от 4 февраля 1929 г. постройку для Дальневосточной военной флотилии к 1933 г. 6 подводных лодок (ПЛ), 3 сторожевых кораблей и 24 торпедных катеров. В результате к началу 1932 г. Советский Союз располагал на Дальнем Востоке 2 сторожевыми кораблями, 4 мониторами, 4 канонерскими лодками, 1 гидроавиатранспортом, 1 минным заградителем и 3 бронекатерами, тогда как ВМФ Японии имел 10 линкоров, 3 авианосца, 27 тяжелых и легких крейсеров, 108 эсминцев и 67 подводных лодок, что было даже несколько меньше закрепленного в «Курсе национальной обороны империи» 1923 г. стандарта боевого состава флота на случай войны: 9 линкоров, 3 авианосца, 40 тяжелых и легких крейсеров, 16 флагманов дивизионов эсминцев и ПЛ, 144 эсминца, 80 субмарин[50].

Впрочем, реализовывать наступальные планы японские ВМС в то время не собирались, поскольку их среднегодовая штатная численность (примерно 80 000 чел.) и организация – 3 военно-морских района (Курэ, Сасэбо, Йокосука), которым подчинялись 5 ВМБ (Оминато, Чинхэ, Магун, Рёдзюн (Люйшунь), Майдзуру) и 4 флота (Объединенный, Учебный, 1-й экспедиционный (Центральный и Южный Китай), 2-й экспедиционный (Северный Китай)) – до февраля 1932 г. оставались неизменными. Хотя после т. н. маньчжурского инцидента был дополнительно образован 3-й флот, в дальнейшем ВМФ империи претерпели существенные изменения только после начала японо-китайской войны в 1937 г., когда для боевых действий на материке и в прибрежной морской зоне был сформирован Китайский флот[51].

В связи с малочисленностью и слабостью советских ВМС на Дальнем Востоке разведывательные органы японского флота действовали против них до 1935 г. крайне неактивно.

Еще с мая 1922 г. во Владивостоке для обеспечения безопасности японской колонии и вывода экспедиционных частей находился сторожевой корабль 1-го класса «Ниссин». После эвакуации императорских войск из города в командование кораблем 10 ноября 1922 г. вступил опытный разведчик, бывший ВМАТ в России капитан 1-го ранга Ситида Кэсаити, а 1 декабря 1922 г. в состав его экипажа были зачислены сотрудник РУ МГШ капитан 3-го ранга Минодзума Дзюндзи и переводчик Симада Мотомаро, с 1918 г. работавший по линии флотской разведки во Владивостоке. Вслед за возвращением корабля в порт приписки в начале 1923 г. Минодзума и Симада по приказу военно-морского министра от 30 марта остались во Владивостоке для работы там с нелегальных позиций под предлогом «изучения русского языка и знакомства с российской действительностью». По договоренности с МИД Минодзума поддерживал связь с МГШ через японское генеральное консульство[52]. Для решения ряда вопросов по созданию нового разведывательного аппарата с февраля по апрель 1923 г. во Владивостоке находился прикомандированный к командованию военно-морского района Йокосука бывший резидент МГШ во Франции и Болгарии (1919–1922) капитан 3-го ранга Кобаяси Соносукэ[53].

Основная задача Минодзумы заключалась в сборе информации о боевом составе и тактико-технических характеристиках кораблей МСДВ, личном составе, учреждениях и учебных заведениях ВМФ, состоянии крепостных сооружений Владивостока, дислокации частей Красной армии, военно-политической и социально-экономической обстановке в СССР. С целью расширения связей он по рекомендации капитана 1-го ранга Ситида поселился на квартире бывшего помощника командира Владивостокского военно-морского порта С. С. Носилова. Резидент завербовал председателя владивостокского отделения банка «Тёсэн гинко» Ито Нобуо, редактора местной английской газеты и ряд других лиц, успешно помогавших ему решать до февраля 1924 г. поставленные РУ МГШ задачи. Кроме того, работавший с Минодзумой переводчик Симада имел обширные связи среди местных жителей и часть из них использовал в качестве агентов для сбора интересующей военно-морскую разведку информации[54].

Однако после разоблачения Минодзумы советскими органами госбезопасности в феврале 1924 г., ареста и высылки за пределы СССР МГШ решил не восстанавливать владивостокскую резидентуру, а с 1926 г. стал регулярно направлять в краткосрочные командировки в Приморье, как правило, раз в полгода, офицеров разведки для оценки состояния крепостных укреплений и боевых кораблей МСДВ. Примечательно, что сначала советский Дальний Восток инспектировали начальники флотской разведки: так, в марте 1926 г. в Приморье и Китае побывали глава РУ МГШ контр-адмирал Накамура Рёдзо и прикомандированный к китайскому отделению капитан 3-го ранга Накахара Сабуро, а ровно через год Владивосток и Северную Маньчжурию посетили начальник Разведуправления контр-адмирал Ёнаи Мицумаса и прикомандированный к русскому отделению капитан 2-го ранга Коянаги Кисабуро. Впрочем, основная тяжесть агентурной работы ложилась на плечи руководителей советского направления флотской разведки: в августе 1927 г. Владивосток посетил начальник русского отделения капитан 2-го ранга Накадзима Киёнобу, который после двухдневного изучения обстановки в городе при содействии сотрудников дипломатического представительства выехал через Пограничную в Северную Маньчжурию, где в течение 3 недель продолжил вести сбор информации о нашей стране через местные японские военные миссии[55]. Однако основные сведения по Владивостокскому порту МГШ регулярно получал из японского генерального консульства.

3-е отделение также изыскивало возможности для организации агентурной разведки в Приморье с позиций Кореи, о чем свидетельствовало двухнедельное пребывание Накадзимы в сентябре 1926 г. в приграничном Сэйсине, имевшем прямое морское сообщение с Владивостоком[56]. Но решение о развертывании там резидентуры тогда так и не было принято, а информация о советском флоте поступала в МГШ от ранее организованного в Сэйсине разведпункта штаба Корейской армии и от Корейского генерал-губернаторства[57].

Другим источником сведений об обстановке на Дальневосточном морском театре и состоянии советского флота являлись доклады командиров эсминцев, несших с 1919 г. охранную службу у побережья Камчатки, и с 1929 г. – у южного побережья Приморья.

В первом случае ежегодно, с мая по сентябрь, командование ВМФ Японии направляло в Охотское и Берингово моря один из дивизионов эсминцев военно-морской базы Оминато в составе 4 боевых кораблей с задачей «охраны проживающих на Камчатке подданных империи» без права захода в трехмильную зону советских территориальных вод. На практике это означало обеспечение им беспрепятственного хищнического рыбного лова японскими судами и разрешение возникавших пограничных конфликтов[58].

Перед выходом в море командирам кораблей приказом по МГШ ставились задачи на разведку: так, несшие службу в 1928 г. эсминцы «Минэкадзэ», «Окикадзэ», «Савакадзэ» и «Якадзэ» 2-го дивизиона должны были собрать информацию о советском транспортном флоте на Камчатке, организации связи полуострова с европейской частью СССР и Японией, дислокации и деятельности частей морской пограничной охраны ОГПУ и подразделений рыбинспекции, работе местных предприятий прибрежного лова и судов-краболовов, социально-политической обстановке в регионе[59]. На время похода в состав управления дивизиона или экипажей эсминцев на правах командиров боевых частей зачислялись владевшие русским языком офицеры разведки: в ходе уже упомянутой службы 2-го дивизиона у побережья Камчатки весной – осенью 1928 г. в его походном штабе постоянно находились капитан-лейтенанты Накасэ Нобору и Ямагути Сутэдзи, которые исполняли обязанности переводчиков и отвечали за организацию судовой разведки.

Аналогичным образом с 1929 г. ежегодно с мая по август у южного побережья Приморского края охранную службу японских рыболовецких судов несли 3–4 эсминца одного из дивизионов военно-морской базы Чинхэ[60].

Достаточно благоприятная обстановка для разведывательной деятельности флота сложилась на Сахалине. После оккупации его северной части в ответ на уничтожение партизанским отрядом Я. И. Тряпицына японской колонии в Николаевске-на-Амуре в марте 1920 г., МГШ прикомандировал к специальному отряду охраны водного района 3-го флота в порту Александровск-Сахалинский своего офицера разведки, который занялся организацией агентурного аппарата на севере острова и в Нижнем Приамурье. С сентября 1924 г. по май 1925 г. за эту работу отвечал уже упоминавшийся капитан 3-го ранга Накадзима Киёнобу, продолживший после вывода оккупационных частей курировать советское направление в РУ МГШ. Офицеры флотской разведки и их доверенные лица с 1926 г. систематически выезжали на северосахалинские нефтепромыслы в составе инспекционных комиссий Военно-морского министерства Японии, взаимодействуя в решении специальных задач с сотрудниками консульств в Александровске-Сахалинском и Охе[61]. В 1929 г. 3-е отделение заручилось согласием на помощь в сборе разведывательной информации уполномоченного нефтедобывающей компании «Кита карафуто сэкию кабусики кайся» в Охе Наритоми Митимаса, находившегося там с июня 1928 г. по октябрь 1929 г.[62]

В дальнейшем решение этой задачи облегчалось тем обстоятельством, что, будучи подконтрольной флоту, компания часто назначала на должность управляющего охинской нефтедобычей кого-либо из офицеров запаса: например, капитана 1-го ранга Огава Дзютаро (1931–1932, 1935–1938, 1939–1941), контр-адмирала Катаяма Сэйдзи (1941–1942) или генерал-лейтенанта Сато Сёдзабуро (1942–1943). Кроме того, подробные сведения о военно-политической обстановке на севере острова и материке Разведуправление получало от капитанов нефтеналивных судов ВМФ, в 1925–1944 гг. регулярно загружавшихся нефтью в порту Оха[63].

Параллельно с организацией разведки на советском Дальнем Востоке МГШ в первой половине 1920-х гг. развернул в Европе еще два зарубежных разведаппарата для сбора информации о Морских силах Черного, Балтийского морей и РККФ в целом.

Первый орган был образован в Стамбуле под прикрытием военно-морского представительства Японии в международной комиссии по Черноморским проливам. В декабре 1923 г. резидентуру возглавил капитан 2-го ранга Тогари Токамото, и до весны 1931 г. ею последовательно руководили капитаны 3-го ранга Миура Сэйдзо (1924–1926), Ямамура Минору (1926–1928), Ямада Тосиё (1928–1929) и Икэда Дзин (1929–1931). Их деятельности способствовало то обстоятельство, что по условиям Лозаннской конвенции о проливах от 1923 г. Советский Союз ежегодно отчитывался о составе корабельной и авиационной группировок МСЧМ[64]. В связи с открытием 4 января 1926 г. японского консульства в Одессе задачи получения сведений о МСЧМ постепенно перешли к его персоналу, поэтому стамбульская резидентура в марте 1931 г. была упразднена, а сбором информации по Черноморскому флоту в интересах МГШ стали заниматься сотрудники одесской дипмиссии и направлявшиеся в краткосрочные командировки на Украину работники ВМАТ в Москве[65]. Стоит отметить, что в 1931–1934 гг. одесское консульство возглавлял Танака Бунъитиро, который в бытность младшим секретарем владивостокского генерального консульства (1911–1917) по соглашению между МГШ и МИД исполнял обязанности резидента флотской разведки.

Ядром второй резидентуры стал аппарат японского ВМАТ в России, который в мае 1918 г. переехал из Вологды в Стокгольм, а с июня 1920 г. под руководством капитана 2-го ранга Ёнаи Мицумаса обосновался в Варшаве. Ёнаи поддерживал тесный контакт с польской военной разведкой, но уже в ноябре 1921 г. перебрался в Берлин, оставив в Варшаве малоопытного капитан-лейтенанта Маэда Минору. Спустя полтора года, в июне 1923 г., атташат вернулся из Берлина в Варшаву и его руководителем стал специалист по советскому флоту капитан 2-го ранга Икэнака Кэнъити. Тем не менее в марте 1924 г. Икэнака под предлогом того, что в Польше трудно осваивать русский язык, убыл в Ригу, оставив в Варшаве вместо себя капитан-лейтенанта Накасэ Нобору. После установления дипломатических отношений с нашей страной в январе 1925 г. Икэнака и Накасэ стали военно-морским атташе и его помощником при японском посольстве в Москве[66].