Традиция У. Шекспира в драматургии П. Б. Шелли

В большинстве случаев женские персонажи в поэмах и драмах Шелли олицетворяют идею свободы и не только провозглашают новые мысли о справедливости, но и активно борются за их осуществление в реальном мире (иногда более результативно и смело, чем герои мужского пола). Древний мотив матриархата, как «бытовая основа сюжетности»,98 с некоторыми оговорками может быть раскрыт в таких произведениях Шелли, как «Королева Маб», «Розалинда и Елена», «Освобожденный Прометей», «Ченчи», «Эдип-тиран», «Эллада», «Атласская колдунья» и «Эпипсихидион», не считая многочисленных доказательств этому утверждению в лирике. Шелли не просто, как другие романтики, воспевает внешнюю и внутреннюю красоту женщины, восхищается ее уникальными способностями, но и уверяет читателя, что приблизить мир к мечте невозможно без женской помощи и участия, а иногда руководства (показательны в этом смысле эпизод путешествия океанид в пещеру Демогоргона, а также роль Беатриче, Ионы в соответствующих драмах). П. Фут называет Шелли «феминистом» в теории, на практике и в истории, отмечая идеализацию женщин в его поэтических творениях99. Женские персонажи у Шелли переносят тяжелейшие страдания, но именно жизненные трудности оказываются лучшим способом познания собственной души и мира («Возмущение Ислама», «Розалинда и Елена», «Ченчи»). Через преодоление бедствий интеллект и духовные свойства добродетельной героини Шелли совершенствуются, и в этом снова проявляется неисчерпаемая традиция Шекспира («Двенадцатая ночь», «Мера за меру», «Цимбелин» и др.).

Однако самым примечательным носителем знаний, добытых путем личных страданий и невзгод, является трагический шут Арчи – образ униженного народного персонажа, идущего дорогой правды; так как именно он, не боясь наказания и насмешек, сообщает главному герою драмы «Карл Первый» горестные истины о мире. О. М. Фрейденберг называет шутов «носителями божественной семантики», доказывая, что «они – тень, следующая за героем и отражающая на себе все его поступки, слова и переживания»100. Арчи напоминает народных персонажей шекспировского театра, которые открывают глаза многочисленным зрителям на печальное состояние современного им мира. Образ шута является свидетельством политических оценок Шелли, выраженных в метафорической речи простолюдина. Арчи рассуждает о государственных делах, используя народный язык пословиц и поговорок с включением поэтических сравнений. На вопрос королевы о нынешней обстановке Арчи отвечает: «Мир блистателен, как могила, покрытая непорочными цветами». Подобный взгляд на парадоксальное состояние мира был изложен Шекспиром в трагедии «Король Лир». Особенно четко мысли, созвучные приведенным выше, высказаны в той части произведения, которую композиционно можно определить как кульминацию. В четвертом действии пьесы, после того как главные герои с трудом переносят разгневанное состояние природы, то есть бурю, они приходят к неутешительным выводам о состоянии человеческого общества. В шестой сцене между главными действующими лицами происходит диалог, в котором особенно важны следующие реплики Лира:

Чудак! Чтобы видеть ход вещей на свете, не надо глаз. Смотри ушами. Видишь, как судья издевается над жалким воришкой? Сейчас я покажу тебе фокус. Я все перемешаю. Раз, два, три! Угадай теперь, где вор, где судья. Видел ты, как цепной пес лает на нищего? <…> А бродяга от него удирает. Заметь, это символ власти. Она требует повиновения. Пес этот изображает должностное лицо на служебном посту.

Мошенника повесил ростовщик.Сквозь рубища грешок ничтожный виден,Но бархат мантий прикрывает все.Позолоти порок – о позолотуСудья копье сломает, но оденьЕго в лохмотья – камышом проколешь.Виновных нет, поверь, виновных нет:Никто не совершает преступлений.Берусь тебе любого оправдать,Затем что вправе рот зажать любому.Купи себе стеклянные глазаИ делай вид, как негодяй политик,Что видишь то, чего не видишь ты.101

Фраза короля Лира о неразличимости вора и судьи преображается у шута Арчи в многозначительную реплику: «Во все времена, с тех пор как вор приставлен ловить вора, мерзавцы хлещут всех дураков и протестантских писателей»102. А упоминание шекспировского короля об особенном зрении и стеклянных глазах соответствуют размышлениям Арчи о неискушенном взгляде «вверх ногами» и совиных глазах, видящих в темноте. Показателен также другой эпизод в трагедии Шекспира, когда в первой сцене четвертого акта уже ослепшего Глостера ведет его сын Эдгар, притворяющийся нищим безумцем. Граф отмечает открывшуюся ему недавно горестную истину: «В наш век слепцам безумцы вожаки» (»«Tis the time’s plague when madmen lead the blind»). Это утверждение практически совпадает с высказыванием шута Арчи в исторической драме Шелли о «полоумных», занимающихся государственными делами в Англии, и «дураках» (у Шекспира – «слепцах»), отвечающих на это смехом.

Кроме того, подобное положение дел отмечается в наполненной драматизмом поэме Шелли о противоречиях в человеческом обществе – в «Возмущении Ислама». В десятой песне, когда в художественном мире произведения возникает изображение страшной и бесцельной гражданской войны, Лаон с горечью комментирует кровавый конфликт между тиранами и народом: «Приюта нет, а смерть идет, близка, / И провожатый был слепец слепому» (песнь 10, строфа 26). Как можно заметить из процитированных выше фрагментов пьес, оба английских писателя, и Шекспир, и Шелли, с недоверием относились к политической, социальной и, в частности, к судебной системе своей страны. В своих произведениях они обращали внимание читателя на противоестественное состояние мира. В трагедии Шекспира: «судья издевается над жалким воришкой» / «цепной пес лает на нищего»; в драме Шелли: «честные люди валяются по тюрьмам или стоят у позорных столбов». Шекспир видел и осуждал пороки современного мира так же, как позднее их с негодованием обличает Шелли. При этом драматург Ренессанса «вручает» самые обличительные речи сначала шуту, затем обезумевшему и раскаявшемуся королю, а Шелли – королевскому шуту, гражданам Лондона и пуританам. По верному замечанию Д. Реймана, «во второй сцене пьесы [„Карл Первый“] Арчи, придворный шут, способен, как Шут в „Короле Лире“, увидеть за властью короля и религиозностью архиепископа неотъемлемую слабость режима, построенного на угнетении народного мнения»103.

Неслучайно Гамлет просит актеров, играющих шутов, не смеяться и не веселить «тупиц из публики», а привлекать внимание к важному моменту пьесы, который должен быть затем прояснен («Гамлет», III, 2). В трагедии «Король Лир», так же как впоследствии в «Карле Первом» у Шелли, замечания шута включены в действие в качестве партии хора, который углубляет основные проблемы и расширяет социальный фон в трагической пьесе. К примеру, А. Кеттл так охарактеризовал шута короля Лира: «Из реплик шекспировского шута нелегко построить последовательную композицию. Озадачивает его пророчество в духе Блейка (в конце второй сцены третьего акта)104. Однако, несмотря на свою непоследовательность, оно с волнующей живостью показывает напряженность и противоречия, лежащие в основе пьесы. Вероятно, самым поразительным в замечаниях Шута является их циничная правдивость. Его слишком давно сломили, чтобы он мог рассчитывать на спасение; в его жизнерадостности есть что-то судорожное, а его пессимизм пустил глубокие корни»105.

Напротив, шут Арчи у Шелли может быть назван оптимистом, ведь в его речах мы все время чувствуем надежду на скорое изменение государственного устройства и глубокую веру в победу добра над силами зла. В сцене (I, 2), когда Лоод (архиепископ Кентерберийский) сообщает Карлу Первому о революционерах, которые «Намерены в колонии отплыть / С попутным ветром…», находчивый шут Арчи смело добавляет: «Чтобы там найти / Республику, подобную такой, / Какую в пьесе основал Гонзало – / Пантисократию с участьем женщин». Пантисократия – идеальное общество, которое собирался устроить С. Т. Колридж в Америке. Если обратить внимание на перевод слова с древнегреческого языка, то это выражение у Шелли означает: «власть всех людей, включая женщин». «Буря» считается последней пьесой Шекспира, в этом произведении мудрый старец Гонзало мечтает о возврате золотого века. Исследователями замечено, что его речь об идеальном устройстве общества написана под влиянием одного из мест в «Опытах» Монтеня (кн. I, гл. 30). Вместе с тем Шекспир расставляет при воссоздании первобытной утопии в «Буре» следующие акценты: щедрость природы устраняет экономическое неравенство, а не знающий труда, наук и власти человек становится нравственно чистым и свободным. Иерархическая структура в особых природных условиях теряет свое значение: «Устроил бы я в этом государстве / Иначе все, чем принято у нас. / Я отменил бы всякую торговлю, / Чиновников, судей я упразднил бы, / Науками никто б не занимался, / Я б уничтожил бедность и богатство <…> / Сама природа щедро бы кормила / Бесхитростный, невинный мой народ»106.

Представляется интересным привести для сравнения описание острова Аваллона, который появляется в виде земного рая в произведении «Жизнь Мерлина» Г. Монмутского: «Остров Плодов, который еще именуют Счастливым, / Назван так, ибо все само собой там родится. / Нужды там нет, чтобы пахарь поля взрывал бороздами…»107. Как видно из приведенных фрагментов, истинное счастье кажется достижимым этим авторам – Г. Монмутскому, Шекспиру и Шелли (судя по словам Арчи) – только на таком острове, где «все сама дарует природа». В результате оказывается, что сопоставляемые писатели в своих заключительных, вершинных произведениях («Буря» у Шекспира и «Карл Первый» у Шелли) обращали пристальное внимание на возможность осуществления надежд и стремлений человека на острове счастья, в земном рае, что приближает указанные пьесы к такому жанру, как утопия. Очевидно, что в драме Шелли слова шута перекликаются с известными читателю высказываниями персонажей Шекспира, мечтающих о лучшем будущем (Шут, Лир из «Короля Лира», Гонзало из «Бури»).

Шут Арчи в драме Шелли ассоциируется с близким народному сознанию театром Шекспира. Л. Е. Пинский отмечал огромную значимость образа шута во всем творчестве Шекспира, особенно ярко проявившуюся в трагедиях. Литературовед утверждал: «Безрассудная мудрость буффона трансцендентна для трагедийного мира; для его действующих лиц она непостижима и лишь забавна»108. Эта мысль важна и для понимания значимости образа Арчи в исторической пьесе Шелли, где королевская чета, а также их ближайшие советники не обращают серьезного внимания на пророческие предупреждения шута. К его словам не прислушиваются, а некоторые даже злятся и грозят жестоким наказанием. Однако своеобразная характеристика шута, данная королем, показывает присутствие уважения и понимания философской глубины буффона: «Его слова – как стрелы, что летят / Помимо воли лучника, без цели, / Разя и там, где мудрость промахнется», «У слов шута есть крылья»,109 «Я хочу сделать дурака своею совестью», «И бег ветров, которые все ближе, / Заметнее в легчайшем из умов»110. Королева Генриетта отвечает супругу, что слова шута напоминают ей «эхо наших худших опасений».

Однако Арчи у Шелли, в отличие от шутов Шекспира, обладает недюжинной эрудицией и, без сомнения, может похвастаться перед зрителем своей начитанностью: шут Карла Первого с легкостью использует в своей речи мифологические и библейские образы, приводит в пример шутку Платона о враче и кондитере, прекрасно разбирается в современной политической ситуации, в его репликах встречаются упоминания литературных героев: Мерлин, Гонзало, Люцифер; шуту также известны некоторые народные приметы и поверья («я не раз слыхал, что там, где радуга притупляет о землю острие своей дуги, зарыт клад»111). При этом фразы «смешного» героя, в согласии с шекспировской традицией, часто представлены в форме метафор и аллегорий. Например, пугающая королеву реплика-аллегория: «Мыши совещались, какой смерти предать кота», – намекает на революционные дискуссии пуритан.

Итак, безумец, шут в трагедийном мире Шекспира и Шелли предстает в качестве всезнающего и едва ли не единственного здравомыслящего и размышляющего человека. Несмотря на то, что клоун в пьесе мало действует, комический персонаж предстает народным мыслителем, смело возвещающим истину. В связи с этим следует указать на особенность речи шутов. Замечено, что шуты как трагедий, так и комедий Шекспира изъясняются «фигурами материализованной метафоры, абсурдно вывернутой логики, парадоксами мира вверх дном»112. Самый яркий пример – последняя реплика Шута («А я завалюсь спать в полдень»), являющаяся ответом на безумные слова Лира и представляющая собой реализованную метафору (герой навсегда покидает сцену в кульминационный момент действия, то есть в его полдень). Тот же стилистический прием нередко появляется и в речи шута Карла Первого. Раз мир в театре перевернут, устроен несправедливо, то и «глупцы» оказываются философами. Шуты смотрят на события со стороны, поскольку видят больше других героев и осознают, что люди вокруг них живут вверх тормашками (такое суждение встречается в «пророчестве» шекспировского Шута и в первой фразе Арчи, что говорит о прямом влиянии елизаветинца). Можно сделать вывод: шуты «Короля Лира» и «Карла Первого» представляют на сцене народную мудрость и принадлежат к числу основных персонажей произведения.

Наконец, среди отрицательных действующих лиц Шелли самым ярким, пожалуй, является тиран Эдип. В августе 1820 года Шелли пребывал в Термах Сан Джульяно, недалеко от Пизы. Благодаря воспоминаниям его жены известно, что однажды в их семью пришел друг, которому поэт решил прочитать свою «Оду к Свободе». Однако патетическая речь романтика сопровождалась хрюканьем свиней за окном, привезенных для продажи на ярмарку. Шелли рассмеялся, обратив внимание на сходство свиного аккомпанемента с хором лягушек в сатирической драме Аристофана. Этот эпизод послужил поводом для написания драмы «Эдип-тиран, или тиран Толстоног» – политической сатиры на события в Великобритании (судебное преследование королевы), широко обсуждаемые патриотами. И хотя романтики старались уйти от классицистической системы деления образов на две категории, в Эдипе уживаются лишь отрицательные качества характера. В то же время данный персонаж является наглядным примером совмещения комического и трагического элементов в театре Шелли.

В сатирической драме место действия выбрано неслучайно: недалеко от «семивратных» Фив находится гора Геликон, издавна считавшаяся обителью муз и символом поэтического вдохновения. Аристократическая Беотия, родина многих греческих мудрецов, враждовавшая с Афинами, предстает перед читателем контрастной, резко противоположной страной по отношению к тем ожиданиям, которые могли возлагаться на величайшую по культуре, центральную область Древней Греции. Ведь с названным греческим городом связано не только прибежище муз, но и миф о братоубийственной войне (поход семерых аргивян против Фив), которая началась с символического заклания быков, играющих не последнюю роль в сатире Шелли. В романтической драме царь Беотии Эдип, никак не связанный с мифическим правителем-тезкой, оказывается похожим на некоторых шекспировских персонажей: Клавдий, Ричард III, Фальстаф, Отелло (когда пытается избавиться от своей прекрасной, ни в чем невиновной жены) и, в какой-то степени, Юлий Цезарь (когда показывает свое безграничное самомнение). Имя «Эдип» в переводе с древнегреческого языка означает «с опухшими ногами». В начале пьесы откормленный за счет голодающего народа монарх, осматривая свою тучную фигуру, обращается с хвалебной речью к богине Голода, в храме которой разворачивается первая сцена. Оказывается, эта богиня помогает тиранам в их управлении с помощью голода и пресыщения, постов и банкетов. Можно отметить, что Шекспир чаще всего использует слово «пресыщение» (surfeit) для образного пояснения морального смысла события. В народных выражениях, употребляемых в произведениях Шекспира, пресытившийся человек рано или поздно приходит к осознанию неправедности своих действий, и в наказание должен будет соблюдать пост. Ярче всего это утверждение иллюстрирует Клавдио в трагикомедии «Мера за меру». В тюрьме он осознает неправильность своего вольного поведения и внутренне соглашается с обвинением: «Как следует за пресыщеньем пост, / Так и за неумеренной свободой / Нас цепи ждут…» (I, 2).

Для Шелли пресыщение – страшнейшее преступление перед голодающим народом, заслуживающее суровой кары («Маскарад Анархии», строфы 43—44). Шелли, как и Шекспир, иллюстрирует с помощью образа «сытых» свои убеждения относительно человеческого общества, но, в отличие от него, обращает большее внимание на социальные пороки современной ему Англии. В то же время драматург елизаветинской эпохи, прежде всего, рассматривает психологические черты своих героев, их душевно-нравственные переживания. Например, Нерисса в комедии «Венецианский купец» дает своей хозяйке прекрасное наставление, чтобы одинокая Порция не жаловалась на свою несчастную судьбу: «Тот, кто слишком много ест, болеет точно так же, как тот, кто мучается от голода. Поэтому счастье – в золотой середине»113. Мотив пресыщения у Шекспира связан с моральной несдержанностью, с нецеломудренным образом жизни, который в его драмах часто высмеивается (образ Фальстафа). Для Шелли образ сытых тоже иногда становится поводом пошутить. Яркий пример тому – сатирическая пьеса «Эдип-тиран». Не замечая свой народ (доведенных до отчаяния свиней), тиран Эдип и его свита предстают перед читателем в неприглядном свете: образ толстонога мгновенно вызывает в памяти шекспировский образ Ричарда III. В одноименной исторической хронике бесстрашные борцы с тиранией Ричмонд и его отец лорд Стенли изображают тщеславного короля следующим образом: «Кровавый, злой и беззаконный боров, / Поля и виноградники топтавший, / Как теплые помои, пивший кровь / И выедавший внутренности ваши / Из вас, как из корыта, – гнусный боров…»114.

В сатирической драме Шелли образ тирана-борова, пьющего народную кровь, развивается в целую систему аллегорических образов и стоящих за ними суждений. Об Эдипе Толстоноге даже его приближенные министры говорят как о тиране, пьющем кровь; народ обвиняет своего царя в том, что он не дает им помоев из корыта и, нисколько не щадя, забирает не только их пот и кровь, но и все внутренности. Худые беотийцы просят от царя хотя бы немного пойла для свиней, чтобы их мясо не было для него слишком горьким. Ведь незадолго до этого Эдип потребовал от свиней собрать ему «кожу и кости, да несколько волос для миномета», а затем приказал колбаснику Соломону зарезать самых «мятежных» свиней для пропитания королевских войск. Мудрый советник тирана Пурганакс сравнивает ненасытный желудок Эдипа с утробой Пиявки, которая не может наполниться, а тело Пиявки сопоставлено с воздушным шаром, полным крови, «высосанной из человеческих сердец». В драме Шекспира «Ричард III» королева Маргарита советует Елизавете не сыпать на «паука раздувшегося сахар» (намекая на Глостера), чтобы не запутаться в его паутине. Эту метафору В. П. Комарова поясняет следующим образом: «Паук-тиран, раздувшийся от крови жертв, подобен переполненной бутыли»115. Эти «характерные признаки» тирана напрямую перекликаются с названием драмы Шелли: переведенное с древнегреческого языка имя Эдип означает «с распухшими ногами», или «swellfoot». Интересно, что яд для своего главного оружия – Зеленого баллона (или бутыли) – правители Беотии собирали, в том числе, и от ядовитого Паука, что также напоминает слова Маргариты о Глостере. Для сравнения с жестокими поступками и контрастными образами сатирической драмы Шелли следует также вспомнить речь одного из восставших римлян в трагедии Шекспира «Кориолан»: «Мы бы прокормились даже тем, что им уже в глотку не лезет. Отдай они нам объедки со своего стола, пока те еще не протухли, мы и то сказали бы, что нам помогли по-человечески. <…> Наша худоба, наш нищенский вид – это вывеска их благоденствия» (I, 1, перевод Ю. Корнеева).

В драме Шелли безвкусными объедками со стола тиранов питаются некоторые приближенные к Эдипу свиньи; при этом правитель говорит, что, глядя на этих тощих животных, он теряет свой зверский аппетит. Кроме того, тирания «сытых» непосредственно связана в сатирической драме с богиней Голода, на которую они молятся, и каждый из обладающих властью героев у Шелли «делает свое дело не иначе как после прочтения очередной главы из библии»116. Место действия в завязке и развязке произведения обозначено в виде языческого храма, в котором находится статуя главной богини, окруженная черепами и батонами (что намекает на голод населения и сытость тиранов). Можно предположить, что череп как основной символ поклонения связан с названием священной для христиан горы страдания и искупления под названием Голгофа, что в переводе означает «череп» (лобное место; гора, в недрах которой, по преданию, лежали черепа казненных преступников). В имени главного министра короля также скрывается древний библейский образ: Мамона в Новом завете является аллегорией жадности и богатства. Кроме того, персонаж с данным именем возникает в поэме Э. Спенсера «Королева фей» в виде властелина подземного царства, сочетающего в себе черты Вулкана, Гефеста и Плутона117. При этом в саморазоблачающих молитвах тиранов Шелли можно заметить поразительное сходство с трагедией Шекспира «Ричард III». В какой-то степени оба драматурга придерживались мнения, что часто прекрасными, священными для всего народа текстами, содержащими христианские заветы о смирении, земные властители прикрывают страшную повседневную ложь и преступления. В ранней хронике Шекспира эти признания вырываются в монологе главного героя:

Я говорил пред стадом простаков,Что королева со своей роднейНа брата ополчили короля.Они мне верят и меня толкаютНа мщенье Риверсу, Вогену, Грею.А я, вздохнув, цитирую писанье:Сам Бог велит за зло платить добром.Так низость голую я прикрываюЛохмотьями священных ветхих текстовИ, сердцем дьявол, выгляжу святым.118

Как отмечено выше, собственный народ Ричард называет «стадом простаков»; такое же мнение о простых, честных людях свойственно свите тирана Эдипа, в отличие от «народной» королевы, называющей своих подданных благородными свиньями, достойными уважения и преданности. Кроме этого, королевский советник Дакри пытается усмирить взбунтовавшийся народ усыпляющей речью о том, что Иона совершила преступление против короля, нарушила закон, который должен всеми выполняться. В подтверждение своих слов этот персонаж также ссылается на важные для всех людей моральные принципы, надевая маску заботы об их душах. Для аргументации ложных обвинений он приводит в пример вечные истины. Таким притворным увещеванием Дакри пытается приглушить всеобщее волнение и выиграть битву за народную любовь, но никакие средства ему не помогают в этом. Он утверждает, что произнес перед свиньями длинную речь «О нравах и прецедентах, о целомудрии / И о нарушении законов брака, о нищете, о разводе, / О благочестии, о вере и о государственной необходимости…» (1.1, 325—339; перевод Бариновой Е. А.).

Приведенная речь королевского советника Дакри удивительно напоминает и по тематике, и по синтаксическому построению слова Бекингема в хронике Шекспира «Ричард III». И Бекингем, и Дакри делятся со своими властительными сообщниками опытом усмирения народа, перечисляя проблемы, затронутые ими в обращении к гражданам. Но к концу действия им приходится признать, что они не достигли своей цели: простой народ как в драмах Шекспира, так и Шелли оказывается не столь уж доверчивым и глупым, как считали эти герои-демагоги. В итоге министру Дакри приходится прибегать к насилию, усмирять отощавших от голода жителей мельничными жерновами из собственных слез, устраивая «забой скота» на главной площади. Более реалистично изображенный у Шекспира Бекингем может лишь отметить сходство английских граждан с камнями и истуканами, безмолвными и недвижимыми.

БекингемНу да. Сказал о договоре брачном…О похоти сказал и о насильяхНад горожанами, о казнях страшных…Шотландские победы ваши вспомнил,И твердость на войне, и разум в мире;Я говорил, что вы щедры, смиренныИ добродетельны…Когда же кончил речь, я предложилВсем тем, кто Родине желает блага,Кричать: «Да здравствует король наш Ричард!»ГлостерНу, а они кричали?БекингемПомилуй бог, ни слова не сказали,Как будто камни или истуканы,И, бледные, глядели друг на друга.

Безмолвие народа – важный мотив исторической хроники Шекспира. В поэме Шелли «Возмущение Ислама» он также используется. После того, как главный жрец Золотого города объявил о необходимости сжечь Лаона и Цитну, чтобы успокоить гнев богов, народ не мог вымолвить ни слова в ответ (песнь 10, строфа 39). Кроме всего прочего, приведенный выше монолог Бекингема напоминает искусную речь, обращенную Пурганаксом к населению, наполненную софистическими доводами и противоречивыми сведениями. Сначала Пурганакс утверждает невиновность Ионы перед властью Беотии, а затем заявляет, что пример поведения Ионы может испортить мораль свиней. При этом министр отказывается прямо назвать преступление, в котором обвиняют королеву. Суд над королевой Беотии сопоставим с древнегреческим судом над Сократом, когда обвиняемому был назначен приговор в связи с его негативным влиянием на подрастающее поколение афинян, так как известный мудрец воспитывал юношество в свете новых философских идей. Как заметил Б. Н. Колесников, по своим стилистическим особенностям (сочетание двух контрастных утверждений относительно «подсудимого») речь Пурганакса напоминает слова Марка Антония на похоронах Юлия Цезаря (Шекспир, «Юлий Цезарь»; акт III, сцена 2). Называя Цезаря властолюбцем и одновременно опровергая это суждение примерами его добрых деяний, Антоний вызывает у толпы римлян сочувствие к убитому императору. В то же время оратор отзывается об убийцах Цезаря с уважением, исподволь настраивая слушателей против заговорщиков. В итоге Брут и его помощники в противоречивых репликах Антония представляются безжалостными убийцами, чьи действия оправдать невозможно: