Енисейский губернатор

Кто-то из слушателей, восхищаясь талантом девушки, советовал вернуться в Петербург, где в детском возрасте она получала уроки музыки, окончить театральное училище и стать оперной певицей. Возможно, такое бы и случилось, если бы зов души к музыке оказался сильнее вечного зова сердца к преподавателю итальянского. Следует не сбрасывать со счетов то смущение перед публикой, хотя малочисленной и родной, что останавливало Катерину от настойчивой просьбы отправить её в Петербург на учебу, поскольку теперь папенька – генерал, состоятельный, о чём нельзя было думать девять лет назад. Феодосий Михайлович Быков тогда имел чин майора, участвуя в войне с турками, был ранен, не имел средств на содержание семьи в столице. Он отправил жену и дочь в своё захиревшее имение под Воронежем, где восстанавливал силы после госпиталя.

Следующий день после объяснения влюбленных оказался насыщен службой. Вхождение штабс-капитана в командование ротой, общение с батальонным начальником и штабными офицерами шло без особого напряжения. Дела не мешали Александру внутренне готовиться к судьбоносному визиту, мысленно проговаривая ту речь, которую должен произнести перед супругами Быковыми. Он, разумеется, робел, но одергивал себя, призывая в сердце отвагу, которую проявлял, как вестовой во время альпийской баталии. Там ему было проще заставить себя бежать к цели под пулями неприятеля. Пылкость характера каждого юнца храбрила, была солидарна с честью, которую нельзя уронить. Страшился он и неожиданной перемены настроения генерала по каким-нибудь неприятным обстоятельствам, идущим, как правило, от вышестоящих начальников. К счастью, рутинные дела в полку шли обычным порядком, и штабс-капитан Степанов, собрав в кулак всё своё мужество, в один из мартовских дней явился к дому генерала. Уж начало смеркаться, со стороны конюшни доносился лай сторожевого пса, в окнах мерцал свет, у крыльца темнела фигура часового. Ободрившись, что отступать поздно и некуда, просил дежурного ординарца доложить генералу о просьбе аудиенции в присутствии его супруги.

Выслушав доклад дежурного прапорщика, и отпустив его, генерал воскликнул:

– Ага, Анна Васильевна, его благородие господин Степанов желает объясниться с нами обоими. Что бы это значило?

– Не догадываешься, Феодосий Михайлович? – укоризненно покачала головой генеральша. – Плоды придуманного тобой учительства, этакого запоздалого гувернёрства.

– Неужели случилось непоправимое? – ужаснулся генерал.

– Не думаю, батюшка, надзор был строгий. А дщерь наша – нравственная, неоспоримо. Тут дело сердечное – руки попросит, коль обоих призывает.

– Вот так сразу отдать единственную дочь – я не готов. Однако пусть просят господина штабс-капитана, – распорядился генерал.

Екатерина, уведомленная накануне о столь решительном шаге возлюбленного, услышав возбужденный разговор родителей, воспылала душой, кровь ударила в голову, и сердце учащенно забилось. Девушка упала в кресло, что стояло в её комнате, на которое любил садиться Александр Петрович, но, заслышав шаги своего любимого, вскочила и прильнула к двери, вся превращаясь в слух. Ей сделалось холодно, хотя в комнате стояла обычная температура, а она одета в тёплую блузку и в повседневное бежевое платье из тонкой бязи.

Голоса раздавались не совсем внятно, поскольку комната хоть и была смежной, но сообщалась с залом через короткий коридор. В него выходила дверь, приоткрыв которую Катерина увидела лишь стоящую к ней боком маменьку, зато слова теперь слышались четко.

– …прошу руки вашей дочери, – донеслись до нее заветные и долгожданные слова Александра Петровича. Голос его показался очень взволнованным, каким-то чужим, совсем не таким, что часто звучал в этой комнате во время уроков – восторженный и всегда желанный почти с первого дня их знакомства.

– Что же вас заставило сделать такой шаг, господин штабс-капитан? – раздался довольно спокойный голос папеньки, что показалось Катерине нормальным: она не знала, как ведут себя в такой ситуации отцы семейства, а это предложение для неё прозвучало впервые.

– Только любовь, Феодосий Михайлович! Только любовь, Анна Васильевна! – страстно говорил Александр Петрович, и теперь голос его звучал для Катерины благозвучно и, более того, желанно. – Уж я постараюсь сделать Екатерину Федосеевну счастливой!

– В искренности вашего намерения мы не сомневаемся, – сказал генерал, и Катерина услышала в словах некоторую сухость, – но каким образом, хотелось бы твердо знать. Женитьба в столь раннем возрасте – есть препятствие для карьерного роста. Любовь, дети, хлопоты семейные. Хотя вижу у вас недюжинные способности. Двадцать лет, ордена, звание – довольно редкое явление среди нетитулованных дворян. Потом, как отнесётся ваша матушка? Вы сносились с ней?

– Буду честен – пока нет. Надеюсь, как единственному сыну препятствий не будет.

– Как же вы поступили, Александр Петрович? – подала голос матушка, и Катерина уловила своим женским чутьем весьма неодобрительные нотки, и даже оскорбительные. – А если отказ?!

Екатерина Федосеевна ахнула, непроизвольно толкнула дверь, и она распахнулась шире, испугав девушку. Она поспешно притворила дверь и больше не могла слышать того, как сложился дальнейший разговор, волнуясь и пылая огнем неизвестности своей судьбы.

Через некоторое время камердинер пригласил Катерину на вечерний чай, где за столом она увидела Александра Петровича в несколько растерянном виде и молчаливым. Впрочем, молчали и родители – видно, всё высказали только что. Она не смела что-либо спросить, а только виновато смотрела на грустную матушку, теряясь в догадках о причине грусти. Она могла быть и от приятного разрешения сватовства, поскольку мать отодвигается у дочери на задний план с редкими встречами, а на первый – становится её возлюбленный. Но мог быть и отрицательный результат – отказ, хоть и не полный, до того как Александр Петрович получит согласие маменьки. Катерина не могла отдать предпочтение ни одному варианту, а склонна признать оба, поскольку оба правдивы и возможны. Папенька же выглядел флегматичным, но несколько рассеянным. Откушав чаю, Александр Петрович приложился к ручке матушки, поклонился Екатерине Федосеевне, козырнул генералу, все так же держа в неведении невесту.

– Поезжайте завтра же, отпуск вам положен, – сказал на прощание Феодосий Михайлович, – решайте вопрос, все зависит от позиции вашей матушки.

Александр Петрович еще раз козырнул, бросил грустно-нежный взгляд Екатерине и удалился.

Объясняться с дочерью отец не пожелал, удивленный тем, что его, старого воробья, провёл на мякине молодой человек. К тому же его подчинённый. Правда, в мякине той есть зёрна, которые могут дать урожай. В мечтах у него складывалась более солидная партия, если брать во внимание красоту и обаяние Катерины, молодость и образованность. Да и чин его не псу под хвост. Дождался бы жениха посолиднее. Однако и этот не дурён. А Катерина так и сомлела под его взглядом. Он сделал жест жене – мол, объяснись, и пошёл в свой кабинет.

Анна Васильевна, более осведомленная об отношениях молодого офицера и дочери, посчитала правильным указание мужа и всё же с некоторой холодностью сказала:

– Визит Александра Петровича, очевидно, не тайна для тебя, голубушка моя. На меня он произвёл благое потрясение, я наблюдала за вашими уроками, потому не удивилась, и больше на твоей стороне, нежели Феодосий Михайлович, не полностью принявший сватовство. Да как можно без согласия его матушки? Завтра он отбудет в своё имение. Оно нас устраивает, к тому же он единственный наследник. – Анна Васильевна смотрела на дочь и видела, насколько волнительны для Катерины произнесенные слова, потому ждала вспышки, отражаясь на лице маковым цветом.

– Ах, маменька, Александр Петрович во всём успешен, но главное – мои к нему чувства.

– Не сомневаюсь, пока молода. В будущем её заменит состоятельность и положение в обществе, что нельзя сбрасывать со счёта.

– Маменька, я не раз слышала то, что вы с папенькой не нажили никакого состояния, но вы счастливы.

– Да, я готова следовать за твоим отцом хоть на край света. Я терпеливо ждала его из военных походов и постоянно молила Бога сохранить ему жизнь. Он щедр и незлобив, даёт балы, хотя в целом ведёт скромную походную жизнь.

– Я так же буду всюду следовать за Александром Петровичем, если дело решится наилучшим образом.

– Хорошо, будем ждать милости Божией и благополучного исхода. А теперь я займусь вязанием – оно благостно для души и успокоения.

– Я тоже, матушка, сяду за пяльцы рядом с вами.

Ночью в окно комнаты Катерины раздался тихий стук. И в лунном свете высветился силуэт человека в кивере. Девушка напружинилась: никак Александр Петрович?! Силуэт слился со стеклом. Он! Впервые вот так, знать, не сдюжило сердце перед отъездом, решился на тайное свидание, почти совсем как в романах, но наяву обостренно возбуждая чувства. Катерина подхватилась и как была в спальной сорочке, так и подбежала к окну на цыпочках. Лунная дорожка, падающая на пол, теперь преломилась от фигуры, находящейся за высоким окном. Здесь стояли, как и всюду, двойные рамы, и тихий голос любимого не был слышен. Александр Петрович показал рукой на форточку. Она догадалась, повернула собачку и отворила створку. Он, опираясь на что-то, поднялся выше, и голова его сравнялась с форточкой. С улицы тянуло свежестью, долетел приглушенный собачий брёх. Страх быть обнаруженными часовым, сковал девушку.

– Александр Петрович, как же вы осмелились? – прошептала Катерина.

– Не бойтесь, я капралу дал на водку. Я не мог не попрощаться с вами, душа моя, перед дальней дорогой. К полудню я буду в карете, и через два дня упаду в ноги матушке просить благословение на венчание. Дайте вашу руку для поцелуя и пожелайте мне удачи!

– С Богом, Александр Петрович, поезжайте за нашим счастьем, да в дороге не простудитесь! – отвечала девушка, просовывая руку в форточку. – Ах, как высоко. Я сейчас поднесу табурет, встану на него.

Девушка бесшумно прошлась по комнате, подхватила увесистый табурет, поднесла к окну и с легким стуком опустила на пол, поднялась на него и очутилась почти вровень с офицером.

– Вот вам моя рука, буду ждать вас с нетерпением.

Александр подхватил горячую руку девушки, подтянулся на цыпочках, и жаркие поцелуи обожгли Катерину.

– Ах, какие неизъяснимые чувства вызывают ваши поцелуи в это тайное свидание! – шептали влажные губы девушки. – Какое счастье – любить и быть любимой! Возвращайтесь с благословением матушки.

5

Александр Петрович въехал в калужские земли после полудня с южной стороны. Снега уж здесь почти сошли. Дороги раскисали от высокого солнца, которое, как бодрый пловец среди волн, ныряло меж раскиданных по небу облаков и хорошо прогревало воздух. Экипаж продвигался медленно, нарезая глубокую колею колесами. Луга и пашни выглядели покинутыми сиротами, производя унылое впечатление от неубранной желтизны и черноты. Лишь в лесу белел ноздреватый снег и слепил глаза своей яркостью против дорожного полотна. Предоставленный скуке от тряской дороги, Александр предавался размышлениям, порой торопя возницу, чтобы на усадьбу въехать засветло и в этот же вечер объясниться с матушкой, снять груз с сердца. Он был уверен в благополучном исходе своей поездки и просьбы, хотя червячок сомнения, заронившийся после сватовства и почти отказа, с оговоркой, все-таки зудил душу. Там, в полку, при Екатерине Федосеевне он не сомневался и на йоту, но теперь, подъезжая к дому, всё чаще возникал вопрос: а вдруг?!

«Но с чего бы? – отгонял он сомнение, как назойливую муху. – Я исправный, любящий сын, единственный наследник и в такие годы – штабс-капитан. Нет, дело решится с легкостью».

На одном клине оттаявшей пашни, парующей под ярким солнцем, увидел гомонящую стаю грачей. Казалось, пашня шевелилась, звучала неуправляемым оркестром, но он улавливал в звуках подтверждение своим мыслям. Таким, какие роятся и сообразно желанию выплывают на первый план.

«Да-да», – вещали грачи, и он, успокоенный птицами, загадочно улыбался, воображая ту минуту, когда вернётся в полк и объявит решение матушки. Как же Катенька возрадуется и бросится к нему на грудь, не стесняясь больше ни папеньки, ни маменьки! Слышал он это «да-да» лишь потому, что ему хотелось утвердиться в согласии матушки. Вот, скажем, до вашего слуха долетел крик кукушки. И зная, почему она кричит, а кричит она от того, что снесла яйцо и подбросила в гнездо славки для выпаривания. Вот и спрашивает: «Как там? Как там?» Если вы зададитесь другим вопросом, вам послышится в звуках птицы-нахлебницы ответ, устраивающий вас. Вы хоть и обманываетесь, но не признаёте того, хотя логика заставляет вас отступиться. Но вам не хочется вступать в противоречие с самим собой, и вы соглашаетесь, поскольку психология вашего самоуважения требует непременной победы.

Солнце уж клонилось к закату, зажигая раннюю зарю, наконец экипаж свернул со столбовой дороги на приусадебную, отсыпанную гравием, торную. Александр облегченно вздохнул. Подумалось: «Дома ли матушка? Чай, в разъезде по усадьбе?» Он смотрел из окна кибитки на окрестные долы, но его мало волновали они, поскольку слабо помнит их в своём детстве: с десятилетнего возраста, почти сразу по кончине батюшки был отдан в пансион, и только наезжал в каникулы то в родовое имение в Зеновке, то с матушкой в купленное по соседству Шалово, ставшее теперь Троицким, то в далёкое Ивлево в Подмосковье. У него не сложилось единого тяготения и любви к этим землям и дворам, постепенно перестроенным матушкой как единого родового гнезда. И все же Александр чувствовал некоторое волнение души, и это волнение, как благостный елей, разливалось по всему телу. Здесь, в Зеновке, он родился, рос, окруженный заботами папеньки и маменьки, и здесь будет решаться его дальнейшая судьба. И, уж въезжая на усадьбу, окончательно решил, что не станет с места в карьер прямо за обедом говорить о цели своей поездки, а отложит на утро: ибо утро вечера мудренее. К тому же неизвестно – каково настроение у матушки в эти дни начала весенних хлопот, в дни Великого поста, со скромным питанием, молитвами, посещением храма, очищением души и тела. Как-то не совсем укладывалось в сознании молодого барина-офицера то, что питаться надобно скромно, а полевые дела требовали немалых усилий как самой хозяйки, так и мужиков, чтобы в лучшие сроки отвести посевную страду. Тонкости он узнал намного позднее, но и теперь, увлекаясь естествознанием, видел, что поститься – неблагоприятная мера для весенней страды. Греховно в дни очищения печься о мирских заботах вот так, с наскоку. Его натура и молодость не могли безукоризненно соглашаться с придуманными правилами жизни, но родительское воспитание и глубокая вера в законы Божии мирили его с такими правилами.

С этими мыслями он выскочил из экипажа и увидел на крыльце старого слугу в ливрее, вышедшего из дверей навстречу подъехавшему неизвестному гостю. Он был близорук и не сразу признал в молодом офицере своего господина Александра Петровича. И всполошился только лишь на вопрос:

– Дома ли моя матушка Пелагея Степановна?

– Дома, батюшка, Александр Петрович, благоденствует, токмо приказчика отпустила. Не признал вас сразу, прошу милости. Шибко вы изменились, батюшка. Какой стан, какая выправка, какой фасон! Никак в генералы нацелены?! Батюшка ваш в трех шагах стоял от этого чина, – кланяясь в пояс, торопливо говорил слуга.

– Чего уж, вот тебе пара алтын на водку за службу. – Александр, добродушно улыбаясь, подал старику монеты и прошёл в коридор и далее через зал в кабинет Пелагеи Степановны. Она сидела за столом с какими-то бумагами и на голос Александра Петровича встрепенулась, протянула руки навстречу. Александр бросился к ней, подхватил дорогие матушкины руки, припал губами, и слезы умиления брызнули из глаз.

– Какими судьбами, сын? – без особых эмоций сказала барыня, словно виделась с сыном накануне.

– В отпуск, матушка, по случаю нового чина! – отвечал Александр, успев заметить в голосе обычные нотки. – Как вы тут, матушка, поживаете?

– В трудах по хозяйству, Александр Петрович, не могу распознать новый чин?

– Штабс-капитан, матушка. Начальник роты.

– Что ж заранее не уведомил, а наскоком, как казак лихой? Случилось ли что? Неужто связано с убийством императора? – В голосе звучала тревога.

– Бог с вами, матушка, о каком убийстве вы говорите? Я покинул полк двенадцатого марта, что могло случиться?

– То и случилось, убийство императора заговорщиками, пока ты в дороге находился. Неужто не докатилась весть о злодействе до ям, в каких лошадей менял?

– Никак нет, матушка. Спокойствие стоит всюду. Не верится мне!

– Не верится, а случилось. Калужский двор, как улей растревоженный, гудит, особливо сторонники бывшего императора. Заговорщики их не помилуют.

– Но как же случилось? Кто заговорщики? Помнится, манифест императора Павла провозглашал: конец дворцовым переворотам и женскому правлению! Ибо отныне власть будет переходить от отца к сыну.

– Старший сын Александр – любимец Екатерины Великой, унаследовал престол. Кто же заговорщики – тайна. Откроется не враз. – Пелагея Степановна принялась барабанить пальцами по столу в тяжёлом раздумье перед оробевшим и притихшим Александром. – Мыслю, будь жив генералиссимус, царствие ему небесное, обласканный в конце жизни императором Павлом, гвардейцы разве могли допустить переворот?

– Трудно сказать, матушка. Ни о чём таком я не думал в дороге.

– А вот я думала. Это те последствия, вводимые Павлом против дворянства. Графы да министры его живота лишили. Ужели в полку ропота не было по поводу его шагов в сторону прусских порядков? Форму армейскую поменял, дисциплину навёл, дворян всех без исключения служить обязал.

– Во всём-то вы, матушка, в курсе.

– Я бы не хотела никаких перемен. Они только разрушают наши привычки и многолетние порядки. Токмо сладишься с одними, пойдёшь в рост, а тут – град нещадный по посевам! – Она говорила с такой убежденностью в своей правоте, словно заверяла собеседника в том, что весенний день год кормит, а осень – венец года.

Это неожиданное известие повергло Александра в уныние. Очередная узурпация власти не сулила ничего хорошего. Во всяком случае, спокойствие нарушено. Душевное состояние матушки колеблется, как стрелка барометра. На бурю или на штиль? Он знал, что реформы императора подсластили крестьянскую долю, слегка ослаб хомут податей и барщины. По словам того же Радищева, продолжавшего обличать самодержавие, гнёт ослаб лишь на йоту. Однако управлять хозяйством, по словам матушки, стало сложнее и накладнее для каждого помещика, имеющего крепостных, землю, скот, сады. Молодой барин занервничал. После трапезы, сославшись на усталость, удалился в свою комнату, с давно выветрившимися следами детства. С вечера ему не спалось, он накропал несколько грустных рифмованных строк, остался недоволен. Оделся и вышел в ночь, посылая в звёздное небо свой пеленг, дабы он долетел до сердечной избранницы. Долго гулял по двору, по саду, прошёл к прудам, скованным льдом, стоял, вглядываясь в темень, отыскивая лунную дорожку. В дом идти не хотелось, ему казалось, здесь на просторе он, отправляя пеленг своей любимой, будет услышан ею и сам прислушивался к ночным звукам и шорохам, ловя ответный. Устав стоять и промерзнув на ветру, он за полночь вернулся в дом, приказал слуге принести ему стакан водки для согрева, выпил, не закусывая, чего никогда такого с ним не случалось, опустился на постель, но долго не мог уснуть, вороша мыслями свою незадачу, и лишь на рассвете дрема сморила его.

Назавтра, и последующие дни Александр старался быть при матушке, вникая в дела по хозяйству, надеясь как-то расположить к себе её деловой настрой. Матушка объявила, что у неё назначен приём местного дворянства и чиновников Мещовска, и просила сына быть при ней. Выше среднего роста, плотно сбитый, с кучерявыми каштановыми волосами он явился при орденах и лентах, чем несказанно удивил гостей. Они ему рукоплескали, удивлялись, подчеркивая хваткий и бесстрашный характер молодого офицера. Приём был чисто деловой, связанный с предстоящими полевыми работами в уезде. Избрана усадьба помещицы Степановой потому, что она отменно вела свои дела, умела договариваться с крестьянами и дворовыми с условиями выгодными как ей, так и работным людям на весь предстоящий сезон. Пелагея Степановна дала постный, но обильный обед, однако танцы отменялись по случаю неблагоприятных политических событий в столице и Великого поста. Александр видел: маменька им довольна и горда.

Заканчивалась вторая неделя отпуска штабс-капитана. Он ежедневно отписывал Екатерине Федосеевне о своих поездках по имению и о том, что выдерживает паузу в объявлении матушке главной цели поездки, ожидая благоприятного расположения духа у Пелагеи Степановны. Настроение у неё бывало почти всегда ровное, если не считать высказанные резкие замечания управляющему, ключнику, дворовому агроному за оранжерею, допустивших промахи в делах.

Пелагея Степановна для поездок по имению надевала костюм «Амазонка» – удобный как для езды на дрожках, в карете, так и для верховой, поскольку часто случалось пересаживаться в седло. На голове всегда легкий убор, на плечах камзол, шитый на мужской манер, и укороченная, из плотной ткани юбка распашная и нижняя закрывала ноги до пола, что диктовалось соблюдением этикета. Александр Петрович снимал офицерский мундир, коли ехал по имению, облачался в гражданский костюм: рубашку из льна с оборками, камзол, короткие штаны, чулки и башмаки. Сверху надевал кафтан из шелка, подбитый мехом.

– Наматывай на ус, Александр Петрович, как надо приглядывать за имением. Пригодится на твоём веку. – Они возвращались на усадьбу в промозглый мартовский день, торопясь согреться чаем со сливками да мёдом. Пили помногу, не торопясь, наливая из самовара, что ставили прямо на стол слуги, горячий, обжигающий, но так хорошо греющий грудь. Тут были шаньги с творогом и сметаной, пироги с мясом и ливером, сдабривали их горячим топлёным коровьим маслом, вливая ложечку внутрь, калачи сдобные, пахнущие ванилью, разжигая аппетит. Разговоры в такие часы шли плавные и тягучие о повседневных заботах, словно льдинка, тающая в теплой воде, или на злобу дня острые, как шило, да взрывчатые, словно порох, разя того или иного провинившегося приказчика или дворового с ключником. Свидетелем такого разноса молодой барин был намедни в Ивлево за недосмотр семенного зерна в ларях, залежалого, с запахом плесни. Тут же последовал приказ перевеять семена, просушить лари. Нынче матушка, довольная участием сына в оценке своего хозяйства, ударилась в воспоминания:

– Батюшка твой был вояка исправный. На турку ходил, чины получал, не собирался быстро выйти в отставку и сесть на имение. После знакомства и сватовства случилась незадача – отказали ему вначале мои родители: состояния большого он не получил как третий сын, но козырь имел: моё терпение и клятва в верности перед расставанием. Дева уж я старая выходила, молила родителей не принимать сватов, не подыскивать мне женихов. Просьбы и молитвы мои дошли до неба, дождалась молодца. Отвоевался, вернулся из похода не хуже тебя – с орденами, бравым офицером гвардии. Через восемь лет после помолвки опять в ноги к батюшке моему. Батюшка смилостивился. Обвенчались, сыграли свадьбу и зажили. Вскорости ушёл в отставку Пётр Семёнович в чине премьер-майора. Уехали мы в его имение. Здесь начал сокол мой успешно барствовать, а я подхватила. Все знают, как – да расширилась. Дядя мой Кашталинский, наш благодетель, руку легкую приложил, казной поддержал.

Твой батюшка расторопный да экономный – всю помощь дяди в дело обернул. Вставали мы, как и все исправные хозяева, рано. Особенно в страдные дни молились за труды. После молитвы Петру Семёновичу в кабинете докладывали о выполнении прежнего задания дворецкий, ключник, управляющий, а бывало, и деревенский староста. Заходили по одному, отчитывались. Особенно внимателен был батюшка к расходам и доходам. Коль плох баланс, допытывался о причинах, вникал и старался исправить. Потому ни та, ни другая рука не могла что-то припрятать, своровать – знали, разоблачит их барин. Я унаследовала его строгость и сама так же веду хозяйство. Бери и ты пример на будущее.

Пелагея Степановна примолкала, наливала горячего чая себе и сыну, сдабривала сливками, отхлёбывала, запивая мёд, и с чувством довольства продолжала рассказ:

– Внимателен был Пётр Семёнович к людям, справлялся у старосты: каково здоровье у крестьян, кто хворает, кто пьёт, кто справно трудится ему и себе во благо. Мастеровых людей привечал, всячески поощрял. Любили его люди.

После докладов садились за чай, напившись, шли в церковь. После обедни – завтрак. Гостей в страдную пору не принимали, а ехали по имению, по полям и покосам. Не оставляли без глаза скотские дворы. Так я и втянулась с твоим батюшкой, царствие ему небесное, в управление имением. – Матушка расчувствовалась, разогрелась за чаем и воспоминаниями, с грустной радостью смотрела сына, и Александр решился.