Енисейский губернатор

Зал высокими окнами выходил на юго-запад, днем здесь всегда светло и солнечно. В глубине его имелся будуар с дорогими безделушками и зеркалом, чтобы дамы могли поправить прическу и шляпки, стояли круглый стол со стульями для игры в карты. Паркетный пол отражал свет двух люстр, каждая – на полсотни свечей. В простенках меж окон висели портреты императоров и предков Быковых. В углах – мягкие диваны для отдыха от танцев.

При появлении генерала в сопровождении его жены Анны Васильевны и дочери Екатерины оркестр смолк, а говор притих. Взоры обратились в их сторону. Поручик Степанов стоял среди штабных офицеров, слева от начальника штаба, словно по линейке. На его широкой груди с застегнутым наглухо камзоле сияли два ордена, на губах сдержанная улыбка, курчавые и пышные чёрные волосы аккуратно уложены. При взгляде на Екатерину Федосеевну, как потом вспоминал он, непроизвольно подался вперёд – и застыл. Взгляд его был прикован не столько к фигуре девушки в пышном платье из шелка цвета айвори – слоновой кости, сколько к её нетронутому печалями юному лицу с серыми распахнутыми и удивленными глазами, лебединой открытой шее с жемчужным ожерельем. Сначала холодная волна, а затем горячая окатила его сердце. И он больше никого не видел, кроме как это юное создание. Он бывал на балах дважды: в Калуге, после возвращения из Австрии, и здесь, в городе. Танцевал вальсы, кадрили с хорошенькими барышнями его возраста, но по окончании танца кланялся партнерше, благодарил за чудные минуты и отходил в круг малознакомых офицеров и не бросал взгляда в сторону только что оставленной дамы, стоял с равнодушием мудреца, взирая на светское увеселение. Его пылкая натура бежала куда-то дальше, мимо этих милых дам, и не могла остановиться на какой-либо особе, чтобы подать ей знаки внимания и заинтересованности, хотя он понимал: барышни ждали такого знака, наводили справки об офицере-орденоносце, удостоенном наград в столь юном возрасте. Теперь вот он падал с высоты своего детского равнодушия, рискуя разбиться у ног незнакомой девушки.

Очнулся он от басистого голоса генерала:

– Мой адъютант и полиглот – поручик Степанов. Прошу любить и жаловать!

Александр встрепенулся, начищенные пуговицы мундира и камни на орденах брызнули светлячками, он приложился к протянутой в белоснежной перчатке руке генеральши. Она окинула его пристальным взглядом, словно стремясь проникнуть в глубину его души, но затянувшаяся пауза показалась ей излишне долгой, к тому же его превосходительство несколько торжественно сказал:

– Дочь моя Екатерина Федосеевна – страстная охотница до иностранных языков и жаждет получить от вас урок итальянского. – Высокая и полнеющая фигура генерала в парадном мундире с орденом Святого Георгия качнулась в сторону девушки.

– Рад стараться, ваше превосходительство, – захлебнулся поручик от неожиданного и немыслимого предложения. – Назначьте час, и я явлюсь. И позвольте пригласить Екатерину Федосеевну на вальс и мазурку.

– Как будет угодно. – Генерал сделал жест рукой в сторону дочери и двинулся дальше. Катерина же, зардевшись, ответила поручику легким кивком головы.

Этот кивок показался поручику не менее важным, чем внимание к нему Суворова. С этого момента меж молодыми людьми возникла чудовищной силы душевная связь, отчего его благородие посчитал счастьем, что попал в этот замечательный полк. Он едва дождался музыки и прилетел на крыльях к милой барышне, с поклоном пригласил на танец. Мазурка длилась долго, а ему казалось, минуту. Правда, он успел расспросить Катерину о пристрастии к итальянскому. Она отвечала охотно, но с трудом подбирала слова с довольно сносным произношением.

После танцев, как водится, гостям был дан ужин, и в ходе его по просьбе Катерины первый урок был назначен на следующий же день в послеобеденный час. Александр ждал, он признался себе, прямо скажем, первого долгожданного свидания среди белого дня. В мыслях у него сложился поэтический образ знакомства и будущей встречи с девушкой в классной комнате. Он воображал в себе некого охотника, выстрел которого неумолимо попадает в цель. А выстрел этот не что иное, как огонь его восхищенных глаз, устремленных на девушку. Комната же почему-то пугала его: не то от замкнутого пространства, не то своей строгостью интерьера, среди которого находилась такая же строгая юная хозяйка, а он, смелый и отважный, вдруг оробеет и потеряется. И никто иной, а сама хозяйка сделает реверанс, пригласит его к столу-кафедре для начала урока. После этого повелительного жеста он воспрянет духом и преподаст наилучшим образом.

Александр же пока не бывал в классной комнате, только знал, что она находилась в глубине дома с окнами в сад. В скромное убранство входил стол для занятий с приборами чернильниц и гусиных перьев, полки с обилием книг в тиснёных переплётах, пианино, на стенах укреплены бронзовые канделябры. Стены, в отличие от других комнат, выбелены известью без каких-либо узоров, что располагало к сосредоточиванию внимания для умственных упражнений.

В первый день посещения генерал отсутствовал. Александр вбежал на крыльцо дома, вошёл в веранду, и до его слуха донеслись звуки рояля и чей-то высокий женский голос, выдающий виртуозные пассажи. Его благородие прислушался, задаваясь вопросом: кто же обладатель этого нежного сопрано? Неужели Екатерина Федосеевна?! Голос молодой, не до конца устоявшийся. Какая приятная неожиданность!

Поручик отворил дверь в прихожую. Голос продолжал звенеть. Он рывком, в несколько шагов, очутился в зале и в конце его увидел генеральшу, сидящую за роялем, и стоящую подле Екатерину в пол-оборота к матери, с легкими жестами рук проникновенно пела. Александр замер. Он не ошибся: обладательница сопрано – его ученица и готов стоять и слушать репетицию.

Как родилась в этой трепетной девушке такая сила голоса, вобравшая в себя, казалось, все окружающие звуки, всю их чистоту и мелодичность, выливаясь в нежные звуки голоса, от которых у молодого офицера сердце рождало в груди неизъяснимое теплое чувство? Подобного тепла он доселе не испытывал, и оно несравнимо ни с тем восторгом от ратных побед в альпийских горах, от голоса и руки фельдмаршала, прикрепляющего на грудь ордена. Это чувство, он понимал, самое светлое, чистое ничем не запятнанное, пленяющее. Навсегда! Чем и был счастлив. Непременно хотелось того, чтобы об этом пленении узнала Катерина. Он тихо стоял, боясь пошевелиться, спугнуть посетившее его чувство. Завораживающее идиллическое состояние оборвалось от возгласа слуги, выплывшего на середину зала:

– Ваше превосходительство, к вам его благородие поручик Степанов пожаловали.

Музыка захлебнулась, как и пение. Анна Васильевна встала, повернулась в сторону гостя, Екатерина Федосеевна в смущении, зардевшись, убежала в свою комнату. Александр, провожая взглядом девушку, прошёл к госпоже, остановился в шаге, щёлкнул каблуками, кивнул:

– Прибыл к занятиям, ваше превосходительство!

Анна Васильевна с располагающей улыбкой протянула руку, Александр торопливо приложился к ней, сказав:

– Вдохновлён вашими пассажами, сударыня, и восхищен!

– Таков наш повседневный досуг. У Екатерины Федосеевны открылся голос, она с большой прилежностью и охотой познает певческие азы. – Анна Васильевна взглянула на часы, стоящие слева от рояля в конторке, отделанной под орех с позолотой. – Вы точны.

– Точность – вежливость королей, – с улыбкой ответил поручик.

– В таком случае прошу в классную комнату к ученице, – сказала госпожа Быкова с изысканно-любезной улыбкой на подкрашенных губах, но в то же время доброжелательной и теплой. Во всяком случае, Александру она показалась именно теплой, одобрительной, несмотря на несколько мрачноватое темное платье, подобное траурному. Анна Васильевна провела учителя в классную комнату, представила дочери. По предварительной договоренности с мужем приказала назвать содержание первого урока. Она не подала виду, что заметила вспыхнувшие огоньки радости в глазах дочери и печать смущения там, у рояля, и теперь повторившуюся с выразительным румянцем на щеках ученицы. Эти наблюдения показались ей значительными. Заботливая мать тут же обозначила себе задачу – выяснить о молодом человеке мельчайшие подробности его нрава, хотя утром читала характеристики и аттестацию поручика, его склонностях. К одной из них Анна Васильевна отнеслась с большей одобрительностью, чем генерал. Конечно же, предмет самого пристального изучения – размер родительского состояния, влияния рода в светском обществе, которое может благоприятно сказываться на карьере молодого и успешного офицера-орденоносца. «Одно дело – его карьерный рост, который прочил сам Феодосий Михайлович, другое – будущее наследство, – рассуждала про себя генеральша. – Он молод, приятен и, чем судьба не шутит… А мы уже в годах».

– Екатерине Федосеевне, ваше превосходительство, – с некоторым волнением отвечал поручик, – с первых минут надо совершенствовать произношение, чтобы выйти на чистоту вашего французского. Пополнение словарного запаса – не столь трудное дело при хорошей памяти обучающейся. В этом я убедился во время мазурки и ужина.

– Приступайте к упражнениям, – благосклонно разрешила генеральша и удалилась в залу, шурша накрахмаленной юбкой.

Кроме уроков, которые давались дважды в неделю, Катерина проявила интерес к географической науке, изучая мир по картам и справочникам на русском, французском и итальянском языках, что совпало с интересом учителя. В некоторых знаниях европейского ландшафта, особенно альпийского, ученица превосходила Александра. Девушка хотела непременно представить своему воображению труднодоступные перевалы Альп, которые штурмовали русские войска под предводительством Суворова. Огромное впечатление получила Катерина, когда Александр рассказал ей о своём участии в приступах неприятельских крепостей, прочитал свои сочинения – ответные оды на поздравления союзников о добытых победах Суворова над французами, и, конечно, стихи, посвящённые встрече с милой ученицей.

Случались такие часы, когда после окончания урока они оставались в доме одни. Анна Васильевна извещала дочь, что едет с визитом к подруге и вернётся через час-полтора. У Александра вспыхивало смущение, а в глазах Катерины – робость. Для того чтобы подавить смущение, молодой человек принимался громко и темпераментно нести всякий вздор о своей службе, о вечеринках в офицерском клубе и увлечении стихами. Катерина внимательно и с восхищением его слушала, поддакивала и сама вплетала в канву разговора свои восторженные реплики относительно замечательных стихотворений. Так славословие превращалось в милую болтовню.

Всего месяц назад его отношение к женитьбе было ни отрицательное, ни положительное в силу его молодости и задора, в отличие от людей старших, относящихся к будущей семье, как к житейской неизбежности. Да он и не задавался таким вопросом. Рановато. Но теперь, вспыхнув пред Екатериной Федосеевной, он загорелся совсем иным огнем чувств, которые диктовали ему условие на перспективу – женитьбу в скором будущем по велению сердца, конечно, с неизменным супружеским счастьем. Военная карьера, поддержка, как всегда, маменьки, глубокая взаимность – всё указывало на жизненную удачу. Глядя на Екатерину, он чувствовал, как прежнее умиротворение покидает его душу и устанавливает новый порядок мыслей, поступков. Они укладывались в единое желание обладать этой прелестной девушкой во все времена и сроки. В нём родилось беспокойное чувство оторванности от жизни, когда он находился в полку или в своей квартире, искал повод прибыть к генералу в особняк и часто находил. Он летел к усадьбе на всех парусах, постоянно сдерживая себя от ускорения в шагах, воображал встречу с Екатериной мимолетную или продолжительную под опекунским взглядом Анны Васильевны. Но не клял её за строгий надзор за дочерью. Он видел всякий раз, как Екатерина Федосеевна вздрагивала от громкой фразы маменьки в адрес нерасторопного слуги, чем вспугивала потаённую мечту, или вскидывала дуги бровей от льстивой, чаще капризной фразы в адрес преподавания итальянского, в котором девушка преуспевала. Александр понимал, что Катерине не нравятся замечания и оценки маменьки. Она торопливо не соглашалась с оценкой преподавания, более того, высказывалась о своём старании и быстром усвоении урока, сознавая, что, если и дальше так пойдёт, как по маслу, уроки могут прекратиться за ненадобностью – от чего холодело её сердце, но она не могла не отмечать способности учителя, не ставя в заслугу своих. Виной и причиной всему были скорее не способности, чего нельзя отвергать, а чувства, с каждой встречей томительнее и глубже западающие в сознание, боязнь того, что занятия быстро закончатся, нарастала. Взгляду любого человека видно было, а уж пристальному маменькиному и подавно, что здесь не всё благополучно: в глазах то испуг неизвестно от чего, то радость, то смятение – а это не что иное, как любовь необъятная и прочная, даже безоглядная на любые поступки. Это пугало Анну Васильевну. Она успокаивала себя тем, что постоянно рядом с дочерью и что Александр Петрович человек чести, благородный и удачлив, на него можно положиться. О своих выводах Анна Васильевна мужу не смела сообщать, боясь вспышки гнева, и только рассказывала об успехах ученицы, на что генерал удовлетворенно отвечал:

– Матушка, я никогда не сомневался в способностях дочери. К лету уроки свернутся, адъютантство офицера закончится, поскольку освобождается место ротного, а способности поручика недюжинные.

От такого сообщения Анна Васильевна пришла в восторг и, улучив минуту, поведала дочери о судьбоносной фразе Феодосия Михайловича. Маменька даже расчувствовалась, выдернув платочек из-под обшлага, промокнула набежавшие слезы не то радости, не то грусти от будущих событий. Она пока не смела отождествлять эти ощущения с венчанием дочери, не то боясь его, не то сомневаясь в нём, хотя рано или поздно тому случиться, как неизбежности морозов зимой или дождей летом.

Александр догадывался, о чем могла думать Анна Васильевна и делиться своими мыслями с мужем. Предположения эти сначала смущали его, но скоро переросли в твердое намерение объясниться с Катериной, поскольку он стал думать о том же самом – о венчании. Эта мечта была мила его сердцу, импонировала его настроению, хотя он не был готов к такому шагу из-за своей молодости и малого срока знакомства с Быковыми. Для него были чуждыми слова муж и жена, несколько пугающие своим образом отношений, но вместе с тем приятны от сознания того, что обоим хочется вот так непринужденно болтать, мило улыбаться, вспыхивать огнем чувств с расплывающимся по телу неведомым доселе теплом.

Однажды Екатерина Федосеевна в конце урока попросила маменьку сесть за рояль и в присутствии Александра Петровича показать неизвестно чей романс, озаглавленный «Букет подснежников». Анна Васильевна, страстная любительница до музыкальных новинок, с удовольствием согласилась аккомпанировать дочери и одновременно блеснуть перед молодым офицером своими способностями. Она грациозно уселась к роялю. Екатерина встала подле, как в тот первый день преподавания. Маменька шевельнула клавиши, убеждаясь в хорошем настрое инструмента, собралась, и неизвестная Александру мелодия полилась в залу, сопровождаемая сопрано барышни:

Я подснежников набрал тебе букет,У подснежников, как небо – синий цвет.Лепестки горят, как сердце от любви,Я приду, ты только позови.

Александр стоял чуть в стороне от исполнителей и, завороженный голосом Катерины, не мог дышать: песня вливалась в его сердце и душу всей своей полнотой содержания, и он видел, что эта песня найдена лишь потому, что она о нём с Катей. Продолжение подтвердило давно появившееся намерение парня.

Ты и я – мы белый пароход,Вместе в жизненный отправились поход,Даль приветливо манит своим крылом,Счастье радугой танцует под окном.

Ах, как точно отражают стихи самую суть родившихся отношений парня и девушки! Случайно ли Анной Васильевной избрано это творение для показа своих способностей или намеренно? Об этом Александр подумал позже, идя к себе на квартиру, ставшую ему немилой, словно тюремная камера. Но сейчас он, замерев и поражаясь, продолжал слушать голос любимой и звуки музыки.

Буду я с подругой жизть да поживать,Наберу букет подснежников опять,И засыплю этой синью дом и двор,У любви взаимной бесконечный разговор.Я подснежников набрал опять букет,У тебя в глазах небесный синий цвет.

Последние две строки удовлетворенная собой и маменькой Екатерина повторила дважды, а ему хотелось слушать до бесконечности! Но звуки смолкли, и возбужденный до экстаза Александр взорвался громкими аплодисментами и возгласом:

– Чудо, какое чудо вы мне подарили, Анна Васильевна, Екатерина Федосеевна! Чьи же это стихи и музыка?

– Автор стихов нам неизвестен, а музыка маменьки, – запинаясь на каждом слове от похвалы и, что говорить, от совершенного триумфа, заливаясь краской смущения, сказала Катерина.

– Вот как! Да вы искусный композитор, Анна Васильевна! А голос Екатерины Федосеевны – божественный! Его слушать и не наслушаешься!

– Право, Александр Петрович, вы нас излишне захвалили, – ответила генеральша, но видно было, что ей приятна столь высокая оценка молодого офицера, ценителя словесности, но, без сомнения, и музыки.

– Нисколько! Где же вы показывали своё творчество?

– Это дебют, ваше благородие, – отвечала Анна Васильевна, – однако пора накрывать стол. Феодосий Михайлович будет с минуты на минуту. Прошу с нами откушать.

Поручик согласился, а генеральша приказала накрывать стол к ужину и удалилась в столовую. Екатерина Федосеевна, сделав реверанс офицеру, тоже порхнула в свою комнату, оставив Степанова в одиночестве ожидать появления генерала и приглашения к ужину.

В уроках, а их без натяжки назовём свиданиями, пролетели зимние месяцы. На дворы пришла весна-кудесница, обостряя чувства, и молодые люди почувствовали, что жить друг без друга больше не могут. Повышение по службе и присвоение звания штабс-капитана подвигли Александра Петровича на смелый, единственно верный шаг: просить руки Екатерины Федосеевны.

На следующий вечер после присвоения звания Степанов дал пирушку в офицерском клубе и затем был приглашен на традиционный ужин к генералу. Общество собралось сугубо военное – из штабных старших офицеров с супругами и командиров подразделений, в числе которых Степанов по приказу шефа назначен на роту. Как водится, прозвучали здравицы за императора Павла, за хозяина и хозяйку, а затем за виновника торжества. Что и говорить, самый молодой в истории полка штабс-капитан плыл на волнах славы и внимания, зависти и скрытого отчуждения сослуживцев. Последним обстоятельствам молодой везунчик не то чтобы не придавал значения, а просто не мог разглядеть этого, с легким сердцем принимал поздравления и томные взгляды дам и, конечно же, Екатерины Федосеевны. Замечал он одобрительные жесты и самой генеральши, пожиравшей его глазами. После обильного ужина и шампанского желающие уселись за карты. Поскольку танцы не были предусмотрены, дамы составили свой кружок, что проходило не впервые, и предались обсуждению всяких событий и новостей, не обходили своим вниманием обаятельного вновь испеченного штабс-капитана.

– Я заметила, – с лукавством на устах говорила одна из дам Анне Васильевне, – как молодой человек оказывал знаки внимания вашей дочери и она принимала их с волнением.

– Какая бы состоялась счастливая пара, – подхватила тему вторая, – жаль, что мой Павлуша поздно родился и обучается в кадетском корпусе в столице.

– Кто же родители его благородия? Они дали ему блестящее образование? – Вопрос был задан как бы отвлеченно, но все ждали ответа генеральши.

– Отец господина Степанова – потомственный дворянин допетровских времен, скончался в своём имении, когда мальчику исполнилось лишь девять лет. Его мать взяла бразды правления имением в свои руки и преуспела в хозяйствовании, прикупила две деревни, – с достоинством отвечала генеральша, – но сии подробности никоим образом не могут относиться к нам.

– Удивительно, как можно управлять мужиками!

– Надо иметь твердый характер и недюжинные способности и знания.

– Несомненно, судя по её сыну, она обладает таким даром, – горделиво резюмировала Анна Васильевна, словно имела с неизвестной госпожой родственные отношения.

В это же самое время счастливый и восторженный Александр, отойдя к окну от честной компании с Екатериной Федосеевой, не смея прикоснуться к её руке на виду у множества глаз, говорил:

– Катенька, милая моя, мы уж с тобой объяснились. Я решительно намерен просить твоей руки у родителей. Я кинусь к ним в ноги!

– Саша, милый, я так трепещу от твоей решительности. Но я счастлива и буду с волнением ждать исхода. Когда и как же это свершится?

– Завтра вечером всё решится. Настроение твоего папеньки благоприятное. Жаль, у меня нет закадычного друга, которому бы я доверился и выставил его по обычаю в роли ходатая к твоим родителям.

– Как же отнесётся к нашей судьбе твоя маменька?

– Она во мне души не чает. Ты знаешь, как она меня растила и воспитывала, как пеклась о моём образовании, и теперь я не нуждаюсь в деньгах. У матушки доход приличный, и она для меня не скупится. Уж дважды подносил твоей матушке подарки, а дворовым давал на водку.

– Я уверена, моя матушка тоже возражать не станет. Только как дожить до той завтрашней минуты, друг мой?! – с глубоким сердечным чувством и, пылая лицом, говорила Катерина. – Я нахожу, что во мне рождается некое своеволие, которое побеждает страх и делает меня решительной в своих поступках, касающихся наших отношений.

– Видит Бог, они не переступили грань дозволенного.

– К сожалению, нам пора расставаться, на нас смотрят. – Катерина сделала реверанс, подала ручку для поцелуя, к которой страстно приложился Александр, и юная особа с упоительным восторгом от переполнявших её чувств направилась в свою комнату.

Уверенность Екатерины Федосеевны зиждилась не на пустом месте. Часто после урока генеральша приглашала его благородие к чаю. Катерина садилась подле матушки, напротив Александра Петровича и старалась не глядеть на него, вести себя непринужденно, что не всегда удавалось, и некоторая скованность не ускользала от беглого взгляда маменьки. Анна Васильевна живо интересовалась альпийскими походами Суворова, прося нарисовать картину боя за перевалы, в котором активно участвовал Александр Петрович. Тот без смущения рисовал их красочными и огненными, полными героизма русских солдат и офицеров, цитировал свои оды-ответы на поздравления побед фельдмаршала. Ловил восторженные взгляды Катерины и одобрительные резюме генеральши. Насытившись красноречием Александра Петровича, она непременно справлялась о здоровье Пелагеи Степановны, бесконечно удивляясь, как ей удаётся самой вести хозяйство, на что Александр отвечал:

– Я не меньше вас удивлён открывшимися способностями матушки. Её энергия подчас вспыхивает бенгальскими огнями. И огни эти не тухнут, я вижу этот свет постоянно.

– Матушка ваша, слышно, страстная охотница до цветов.

– Да, она и сама, как неувядающий букет. Пишет, что заложила под стеклом оранжерею и уж нынче посылала корзину цветов самому калужскому губернатору на Новый год.

– У вас яркие поэтические образы, ваше благородие. Продекламируйте что-нибудь из своих сочинений. – Генеральша пытливо бросала взор на Екатерину Федосеевну. Она жестами и междометиями, вырывающимися из груди, тоже просила, внешне спокойная, и только в глазах сверкали огоньки восхищения, в которых легко можно прочесть не только глубокое уважение, но, скорее всего, признание в сокровенных чувствах к молодому человеку.

Анна Васильевна не находила ничего дурного в сдержанных эмоциях своей дочери, поскольку и ей приглянулся Александр Петрович, блистающий умом, как искусный фехтовальщик саблей, и догадывалась о его чувствах к дочери, но не знала: одобрять ли, нет ли? Чаша весов всё больше склонялась в пользу молодого офицера – потомственного дворянина, будущего наследника расширяющегося и процветающего хозяйства под рукой матушки Пелагеи Степановны.

Не раз после такого чаю Екатерина Федосеевна, смущаясь и горя желанием произвести на Александра Петровича неизгладимое впечатление, просила дозволения показать свое искусство пианистки и певицы, садилась за рояль и своим сопрано исполняла арию Церлины из оперы «Дон Жуана» Моцарта. Разумеется, исполнение вызывало у слушателей бурю эмоционального восторга, хотя кое-где Катерина фальшивила, но никто не хотел, возможно, не мог заметить легкие огрехи, которые свободно могли быть исправлены при репетиции с опытным педагогом. Доставляло истинное удовольствие исполнение от того естественного поведения певицы, тот образ, какой лепила она без всякой рисовки и тягости, не сомневаясь в своём даре, хотя никогда не хвасталась им, не выставляла наружу, а скорее принижала его. Удивляясь произведенным эффектом, она вставала со стула и, маково алея лицом, кланялась в пояс, скромно садилась подле маменьки. Часто её вызывали на бис. Екатерина, всё так же смущаясь, шла к роялю и вдохновенно исполняла попурри из народной музыки, часто из «Камаринской».