Енисейский губернатор

– История сватовства и хозяйствования мне знакомы, маменька, как вы терпеливо дожидались милости. И дождались. Тем и счастливы. Я тоже хочу быть счастлив в семейной жизни, полюбил дочь генерала Екатерину Федосеевну, и она во мне души не чает. Прошу, маменька, дозволение на венчание! – Александр встал, подошёл к матери и, опустившись на одно колено, попросил руки. Она руки не подала, нахмурилась.

– Вот какова цель вашего отпуска, Александр Петрович! Я-то гадала. Видела порывы, да отводила подозрения. Что же генерал, небось просил у него руки невесты?

– Просил, маменька, он сослался на вас, прежде на ваше благословение.

– Расскажи-ка мне: каков генерал, что имеет да душой, есть ли заклады, счета в банке, земли с крепостными или одни эполеты да жалованье? Да встань!

– Я, маменька, в подробности не вдавался, – поднявшись с колена с испариной меж лопатками, молвил страстно Александр, – как-то мне до этого дела нет. Генерал заслуженный, жалован крестами императрицей за походы с Суворовым, казной немалой. Феодосий Михайлович балы даёт, состоятельный. Особняк за ним в собственности за заслуги в походах.

– Чай, состояние его в балы вылетает?! Есть ли имение?

– Признаюсь, сие меня не интересовало. Он мне щедро жаловал за уроки итальянского, что я давал Екатерине Федосеевне. При пустом кармане такого не сделаешь.

– Мне надобно точно знать о его состоятельности. Тогда и ответ получишь. На что будешь содержать семью без хорошего приданого? Семья твоя – явная помеха для службы. Хомут тяжелейший. Разве этого не понимает генерал? Вот я ему отпишу да спрошу: разумная ли у него голова?

– Маменька, да он меня за такие вопросы из полка сживёт.

– И то верно, сама наведу справки. Не богат – нет моего родительского благословения на венчание с его дочерью. Подыщу тебе достойную партию, коль неймётся. Пока же, жди. – Она помолчала, что-то обдумывая, и пустилась в рассуждения. – Жалованье у тебя нынче прибавилось, не спорю. Однако невелико – в год триста целковых. Уж я-то знаю по батюшкиному довольствию. Смена эполет могла его разорить. Коли в свет выходил – запасные имел, незаношенные, мундир опять же свежий, экипажи. Сам знаешь, чего стоят. Как бы ты без моей казны обходился? Чай, не хуже других в пансионе щеголял. В офицеры вышел – всю амуницию тебе обеспечила. На шампанское не скупилась. Правда, грозилась: в карты будешь играть на деньги – всего лишу. Внял?

– Внял, маменька. Не сажусь ни с кем. Я за стихи берусь, они не только от скуки спасают, но дух возвышают. Я вам писал про свои оды по заданию его светлости Суворова на победы в походе. Хвалил. Тем и горд, маменька.

Пелагея Степановна помнит эти письма с одами, читала их в узком кругу дворян-соседей, заслуженно гордилась сыном. Воспоминания приятны, как солнечный луч в холодном марте. Они нежно-грустные от того, что реже всплывают в сознании, а острота их с годами притупляется, но все же греют. Так подумалось, но продолжила о насущном:

– Одному на жалованье без роскоши жить можно, а семьей как на него обходиться без родительской помощи? Ты об этом подумал? Нет, не думал. На маменьку надежда. У генерала за душой, скорее всего, пусто.

– Маменька, вспомните свою молодость, папеньку почти без состояния – из-за чего ему была отказана ваша рука. Но папенька и вы оказались однолюбами, с характером, и только через восемь лет были осчастливлены венчанием. – Александр говорил с жаром, почти срываясь на отчаянный крик, смотрел в глаза маменьки, сдерживая себя, видел в них нарастающий гнев, что пугало его и одновременно придавало сил к возражению.

– Вот и ты испытай свои чувства временем, – холодно ответила маменька.

Пелагея Степановна грузно поднялась из-за стола, неспешно удалилась в свои покои, придерживая подол темной драповой юбки, довольно теплой, а потому практичной в переменчивую весеннюю погоду. Александр Петрович с упавшим сердцем и потускневшим взглядом молча проводил матушку, зная о скромном состоянии генерала и накопившихся долгах, со слов Екатерины, приготовился к полному поражению, но писать об этом в очередном послании возлюбленной не стал.

Склонный к размышлению Александр сделал вывод: матушка откажет. Он же от Катерины не отступится никогда. Генерал и маменька Пелагея Степановна – а она более того – обеспокоены будущим семьи. Зажиточность выходила на первый план, хотя в молодости матушка предпочитала чувства ставить выше. Да вот износились чувства, как башмаки на длинной дороге жизни, и выброшены из употребления. Александр согласен: семья – это новое состояние человека. Это всегда наполненный кубок: в счастье – вином, в бедности и распрях – ядом. Надо быть уверенным в себе, в своих способностях, чтобы самостоятельно прокормить семью без поддержки родителей. Она не будет дана, пойди он против воли, что станет редкой смелостью. Поступок этот будет обсужден со всей неприязнью и непоколебимостью в дворянских кругах, особенно вызовет неудовольствие у стариков.

Будет ли его намерение не покориться ошибкой, покажет время. Созревший человек способен сознавать свои ошибки и казниться за опрометчивость лишь в том случае, если он умен, поднимая себя выше сложившихся обстоятельств. Если не признает, значит, либо человек не созрел до кондиции, либо слаб натурой и умом. Часто это называют упрямством. Оттого упрям, что не умен и не может понять вред от своего упорства. Но Александр знает, что махровое упрямство стариков порождено традициями: безоговорочное подчинение воли родителей. Не скажем же, что Пелагея Степановна не умна – она раба традициям. Потому отказала сыну в женитьбе на бедной Екатерине Федосеевне, не видя и не зная её, и достойна упреков за махровый эгоизм. Он был в те времена, да и теперь, второй натурой человека, его бичом, отчего зарождались неблаговидные поступки с ужасающими последствиями: отчуждение родного человека, жестокие распри и, более того, войны.

Мысли о тайном венчании всю дорогу назад занимали воображение Александра. Критически относясь к упрямству, он не допускал этого в свой адрес, решившись на тайные шаги в своей судьбе. Решение оправдывал любовью к девушке, а это совсем иное состояние человека, толкающего его на эти шаги. Непременные слезы девушки. «Слезы на ресницах у любимой – бриллиант, потерянный мужчиной». Он где-то слышал эту фразу, и она отражает суть ситуации. Намерения его можно считать легкомысленными, если вникнуть в то обстоятельство, что он будет отвергнут не только матушкой, но и генералом, а дальнейшая служба под его началом просто немыслима. Только отставка, отказ от блестяще начавшейся военной карьеры. Глупостью и позерством назовёт такой шаг его окружение. Это он понимал, но не настолько глубоко, чтобы поступиться своими чувствами и попрать любовь к нему безупречной Екатерины Федосеевны. Такой откат не выдержала бы его честь.

Предстояло объясниться с родителями и также получить отказ?

6

Александр Петрович прибыл в расположение полка во второй половине дня и не стал откладывать объяснения с родителями, чтобы не мучить себя и Катеньку. Тут же явился на квартиру к генералу, выяснив, что он дома и собирается завтра в отъезд в дивизию. Всё складывалось для немедленного появления пред светлы очи родителей.

На крыльце Александр встретил всё того же прапорщика, что и много дней назад, ставшего дурной приметой в глазах Степанова. Отдав ему честь, приказал:

– Доложите его превосходительству о просьбе принять прибывшего из отпуска штабс-капитана Степанова.

Прапорщик повиновался и скрылся за дверями. Офицер крутнулся вокруг себя, зажмурился, чтобы не видеть цветущего сада в противоположность от неизвестного исхода аудиенции и своего сумбурного настроения, стал ждать ответ.

– Господин генерал примет вас через полчаса, – услышал он голос прапорщика, встрепенулся, сбежал с крыльца и направился в сад по жухлой траве под окна Екатерины, чтобы подать знак о своём прибытии. Окна выходили на запад и всё ещё были освещены солнцем, которое посылало лучи сквозь высокие, рассеянные по небосводу перистые облака. Свечи в комнате барышни пока не зажигали, как и во всём доме. Офицер стремительно приблизился и легонько стукнул в стекло и тотчас же увидел Катерину. Она сидела подле окна с книгой в руках и встрепенулась на стук, глянула и обмерла: за окном стоял любимый Александр Петрович. Девушке так хотелось вслух называть его ласково Сашенькой, но она не смела.

Александр послал воздушный поцелуй, жестами показывая, что он рад видеть её, и велел идти в зал, где состоится судьбоносный разговор. Она не могла так быстро исполнить приказ, поскольку не насмотрелась на парня, не прочувствовала внезапное свидание, хотя ждала с нетерпением, дабы после судьбоносного известия не упасть в обморок от счастья или разочарования. Катерина не выпускала из рук книгу, словно приросшую к пальцам, а скорее как медальон, ставший эталоном удачи: именно книги сблизили их сердца настолько, что они слились воедино, и разрыв их означал гибель. Молодые люди молчали и смотрели друг на друга. Наконец, Александр оживился, показал жестом своей принцессе идти в залу. И она, одетая в серое повседневное платье в талию, с пышными кружевными манжетами, удалилась, а он бросился к крыльцу, и как раз вовремя. Только он взбежал на крыльцо, появившийся в дверях прапорщик широко распахнул перед ним двери, сказав:

– Его превосходительство ждёт вас.

Александр вошёл в зал и увидел супругов в грузной выжидательной позе, а сзади – их бледную барышню, бесшумно подошедшую, и был уверен, что её не приглашали, поскольку в минувшие минуты она стояла перед ним по ту сторону окна. Смелость эта тут же была расценена Александром как знак полного подчинения возлюбленной его воле. Он решительно приблизился, щелкнув каблуками, поклонился.

– Час назад я прибыл в расположение полка из родного имения. Желаю вам здравия и снова осмелюсь просить руки вашей дочери, милостивый государь Феодосий Михайлович и милостивая государыня Анна Васильевна.

Родители были поражены напором бравого штабс-капитана, разглядывали его, словно видели впервые. Смущение так и написано на их лицах.

– Какова же воля вашей матушки? Прежде хотим знать. – Феодосий Михайлович выдохнул из груди воздух, словно захлебывался им и терялся, а теперь пришёл в совершенное чувство, поведя эполетами и тряхнув правой рукой. – Есть ли письменное подтверждение?

– Матушка писать не решилась, но отказала мне в благословлении на брак с вашей дочерью. Но я решил быть тверд в своём намерении, поскольку люблю Екатерину Федосеевну всем сердцем и потому прошу её руки помимо воли моей матушки.

– Ах, какая немилость! – раздался сзади супружеской пары возглас несчастной барышни, и тут же послышался, как выстрел, грохот падающего на паркет тела.

С недоуменным испугом родители обернулись и увидели лежавшую навзничь Екатерину в обмороке и остолбенели. Первым к ней бросился жених, подхватил девушку на руки, сказав:

– Воды! – И понес свою невесту в её комнату. Следом за ним торопились родители, и Александр Петрович боковым зрением видел, как камердинер схватил с дальнего столика графин с водой, бросился следом.

Анна Васильевна, подхватив подол своего белого в полоску платья, боясь запутаться в нём, бормотала одно и то же:

– Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Генерал, потеряв твердость в ногах, пропустил вперед жену, громко топал ботинками о пол, тряс растерянно обеими руками, словно прося милостыню, силился что-то сказать, но не мог, тем самым выражая свое сострадание дочери.

Александр вбежал через распахнутые двери в комнату, опустил Катерину на мягкий диван, обернулся. Вслед за ним вошли Анна Васильевна и торопливо слуга с графином воды и бокалом. Анна Васильевна, очевидно, пришедшая в себя после пробежки, выхватила бокал с водой и брызнула на лицо дочери.

Екатерина ощутила на лице брызги, открыла глаза и увидела над собой перепуганное лицо матушки.

– Что случилось? – прошептала она, прикоснулась рукой к влажному лицу и зарыдала, вспомнив сцену в зале, голос и гибельные слова Александра Петровича. – Где он?

– Слава богу, очнулась! – услышала она. – Эко нежное создание моя дочь. Прошу, ваше благородие, оставить Катерину, следуйте за мной! – Генерал резко повернулся и властным жестом указал на дверь штабс-капитану. Тот повиновался, ретировался. Феодосий Михайлович вышел за ним, оставив в комнате жену, дочь и слугу, не зная о том, что у влюбленной тут же просохли слезы, и она уставилась на матушку глазами, полными страха, остановившимися, немигающими. Глаза эти показывали грань отчаяния и порог безумства, и тревога за здоровье дочери с большой силой овладела сердцем матушки. Она подумала, что вряд ли суженого конём объедешь, как это было в её молодости, а упорство против венчания может дорого обойтись семье.

– Успокойся, милая, папенька пошёл объясниться с Александром Петровичем. Венчание – дело серьёзное, на всю жизнь. Твоё счастье для меня – прежде всего. – Анна Васильевна была бледна и растеряна, пот выступил у неё на лбу, страх за здоровье единственной дочери заставлял быть покладистой. – Вот увидишь, всё может решиться наилучшим образом.

Если бы Катенька спросила: «Каким именно?», она бы, пожалуй, так и ответила – венчанием. Но несчастная молчала и смотрела на матушку остановившимися глазами. Не зная, что дальше говорить, как вывести дочь из транса, Анна Васильевна нервно приказала:

– Ермолай, принеси настойку валерианы для Катерины.

Генеральша слыла травницей, собирала лекарственные травы, сушила их, заваривала и пила. Предпочтение отдавала валериане, успокаивающе действующей, особенно в дни военных походов мужа, чему учила и дочь. Ермолай бросился выполнять приказ барыни, пробегая мимо кабинета генерала, услышал его грузные шаги и голос.

Феодосий Михайлович действительно, войдя в кабинет, принялся измерять шагами пространство с озабоченным видом. Штабс-капитан поворачивал в его сторону голову с решительным видом отбить всякие на него нападки. Наконец, генерал остановился против него, забросил руки за спину, тряхнул левым плечом, словно сбрасывая с него эполеты, вскинул вверх кустистые брови и, морща высокий лоб, тяжело выдохнув, сказал:

– Ваше благородие, Александр Петрович, вы виновник всему. И я вынужден с вами поговорить с глазу на глаз. Кто знает о ваших притязаниях на руку моей дочери? – Голос его звучал с торжественной горечью.

– Я не успел завести в полку закадычного друга, хотя часто бываю на офицерских собраниях и вечеринках при карточной игре, но никогда не ставлю, ни с кем не делюсь чувствами, кроме как чтение стихов. Держу Екатерину Федосеевну только в своём сердце, дабы не скомпрометировать юную барышню, – с жаром ответил офицер.

– Положим, это хорошо, однако всё тайное становится явью. Как вы собираетесь дальше служить под моим началом?

– Вы мне предлагаете подать в отставку?! Но знайте, Феодосий Михайлович, я без Екатерины Федосеевны ни шагу отсюда!

– Ваша дерзость мне импонирует: узнаю себя в молодости. Я боюсь за здоровье дочери, она весьма впечатлительна и ранима. Узнав о моём ранении в последней кампании, она так переживала, что едва не впала в горячку. Пожалуй, я закрою глаза на ваши дальнейшие действия.

– Премного благодарен, милостивый Феодосий Михайлович! – воскликнул Александр. – Разрешите удалиться?

– Ступайте, да глядите у меня! – погрозил генерал пальцем.

Александр Петрович шёл в расположение, где квартировали офицеры, в сильном смятении души. Казалось, судьба его рушится, но последняя реплика генерала оставляла надежды на благополучный исход его сердечных дел и службы. Мысль, пришедшая ему в пути из имения, теперь обозначилась решительно. Только заполучить согласие Катерины сегодня же ночью и – действовать! Он не был стоическим приверженцем старых обычаев, особенно брачных. Свобода выбора, коль ты свободный дворянин. Об этом он рассуждал постоянно с тех пор, как выбор партии коснулся его. Он не монарх, им предписано жениться на принцессах, которых жених и в глаза не видел. Выбор, как правило, ограничен. Волю диктовали политические взгляды, союзничество государств, перспективы сотрудничества. Вот и пусть себе живут по установленным правилам, а он поступит так, как велит ему влюбленное сердце – сердце нового человека в застаревшей крепостнической эпохе. Смелости ему не занимать. А полководец – его страстные чувства! С такими мыслями и решительностью он вернулся на квартиру и приказал денщику Егору в честь своего возвращения доставить в офицерский клуб ящик шампанского.

Клуб представлял собой широкий зал при штабе полка с бильярдом и игровыми столиками. Собравшиеся офицеры встретили Степанова бурными аплодисментами и возгласами, удивляясь тому, что так быстро окончился его отпуск.

– Никак потребовалось давать уроки итальянского, ваше благородие? – раздался насмешливый вопрос.

– Пусть знания мои получит почва благодатная, и дай же бог, чтобы звенел урок, как песнь приятная! – Штабс-капитан поднял руку, а денщик внёс вскрытый ящик с бутылками. – Господа, шампанское!

– Браво, Степанов, браво!

– Мы полагали услышать от вас столичные новости об императоре Александре.

– Во все дни я из имения ни ногой.

Раздался хлопок бутылки, второй, третий. Пробки ударили в потолок, из горлышек запенилось вино. Подскочивший денщик с фужерами на подносе подставил сосуды под винные струи.

– Браво суворовскому любимчику и герою! – раздался горячий возглас. – Выпьем за его здравие и снова нальём!

Александр Петрович вёл себя непринужденно, шутил, отвечал на колкие реплики то рифмованным слогом, то острым возражением и, выпив бокал вина, откланялся, сославшись на усталость после тряской, длительной дороги. Офицеры загудели было недовольными голосами, но уступили настойчивости штабс-капитана, отпустили, признав поведение его странным, и принялись допивать шампанское.

Александр весь вечер оставался один, перебирая в мыслях разговоры с матушкой, Быковыми, то удручаясь, то обнадёживая себя последней фразой генерала, и строил дорогу к цели через зыбкие предположения. Время тянулось убийственно медленно, он то ложился на кровать, глядя в потолок, приподнимая его взглядом, уносясь под окно невесты, стучал в стекло и шептал приготовленные фразы своего дерзкого намерения, то вскакивал и топтал скрипучий пол, как бы выслушивая неудовольствие от будущего предприятия господина постояльца, и почувствовал, что изрядно проголодался, обрадовался тому и приказал приготовить и подать чай с бутербродами. Утолив голод, он успокоился, обрел уверенность в себе. Услышал, как в казармах дали отбой, надел пальто, и скорым шагом направился на усадьбу Быковых. Всё здесь ему знакомо и мило. Осторожно, с замиранием души и сердца прошёл проторённой тропкой к окну комнаты барышни. Там темно и ни звука. Он стоял, слившись с беззвучной стеной, как вор, но вор влюблённый, прислушиваясь к тишине, гадая: пришла ли в нормальное чувство Катенька, не поспешил ли он, и уловил за окном шорохи, напрягся. В комнате обозначился тёмный силуэт и двинулся к окну.

«Не спит, её чуткое сердце ждёт», – мелькнула мысль. Он легонько стукнул в стекло. И тотчас распахнулась форточка – и горячий шепот:

– Я ждала вас, Саша!

Александр протянул руку к форточке с письмом, которое тут же было схвачено быстрыми пальчиками. В нём излагалось дерзкое предложение.

В глубине комнаты затеплился слабый огонек свечи. Силуэт девушки обозначился более четко, заслоняя огонёк.

«Милая Катенька, эгоизм наших родителей может разорвать наше счастье. В тревоге за Ваше здоровье, спешу в который раз заверить: моя любовь к Вам безмерна! Если она у Вас такая же безмерная ко мне, я в том не сомневаюсь, то мы должны тайно обвенчаться и поставить родителей перед свершившимся фактом. Решитесь ли Вы доверить свою судьбу мне? Если да, будем ждать удобного дня для побега и венчания в храме соседней деревни. Отпишите мне тут же! Весь Ваш Александр.

P. S. Дополню и успокою. В разговоре со мной батюшка Феодосий Михайлович сказал: „Я боюсь за здоровье дочери, она весьма впечатлительна и ранима, пожалуй, закрою глаза на Ваши действия“. Полагаю, сказано это неспроста, и даётся свобода!»

Через минуту огонёк свечи был задут, и силуэт поплыл к окну, в форточке появилась рука Катеньки с письмом. Он быстро принял его, и услышал:

– Я всецело в ваших руках!

В глубине сада раздались звуки колотушки ночного сторожа, ему ответили дробью от главного входа, тут же послышался лай волкодава.

– Катенька, душа моя, готовьтесь! До свидания! – внятно прошептал влюбленный офицер, и тень его скользнула в противоположную сторону от сторожей.

7

Отпуск, данный Степанову, не был окончен, штабс-капитан использовал свободные дни для подготовки венчания. Приобрёл подвенечное платье для невесты, побывал в соседней деревне, преподнёс в дар настоятелю церкви посильную казну и просил батюшку венчания в ближайшие дни, о чём боялся уведомить в письме свою избранницу. Не дай бог, письмо будет перехвачено и тайна раскроется. И все же был вынужден написать ответ на тревожное послание ему Екатериной да вручить тем же образом: ночью, через форточку.

В полученном послании Екатерина Федосеевна спрашивала, как видится будущее венчание, последует ли его отставка и куда будут направлены их стопы. «Как было бы хорошо поселиться в подмосковном имении Пелагеи Степановны, куда она наезжает редко, вести там хозяйство, жить спокойно и ждать лучших времён. Можно ли после отставки устроиться на гражданскую службу в столицах и где есть связи? Способности вести стол Вы, Александр Петрович, имеете великие. К тому же образование получено юридическое».

Как можно промолчать на вопрос души? Сам он уж много раз задумывался, как поступить ему после венчания и непременной отставки. Он писал ответ с трепетом, но с уверенностью:

«Душа моя, Катенька, я всё разведал насчет венчания, получил согласие батюшки. Приготовил подвенечное платье, как только дело свершится, я тотчас подам в отставку. Не терзайся нашим будущим. Коли матушка нас не примет, то у меня есть сбережения в банке. Мыслю, поселимся в столице, я сдам экзамен на коллежского асессора и поступлю на службу в Министерство юстиции. Дмитриев[6] – поэт и деятель Министерства юстиции, знает меня, благосклонен ко мне, по-прежнему влиятелен и протянет руку помощи. Будь спокойна. Пусть любовь наша в ожидании не тускнеет, как драгоценный бриллиант, а, будучи огранённым, засияет того пуще! Прочитав, уничтожь».

Это письмо Александр Петрович передал Катеньке глухой ночью испытанным методом. День решительного действия выпал скоро. Шеф полка был вызван к начальству в дивизию, и дерзновение штабс-капитана Степанова и барышни Екатерины Быковой свершилось.

Молодые с трепетом возвращались в особняк после венчания. Экипаж мягко покачивался на рессорах, шумел колесами, дробным перестуком лошадиных копыт. Гадали, насколько силён будет гнев родителей? Упрежденная оставленным письмом Екатерины, матушка за часы ожидания молодых должна смягчиться. Уж она знает, как после бурных эмоций маменька стихает едва ли не до штиля. Папенька покладист, смирится. Видит Бог, он не против замужества. Ах, если бы Пелагея Степановна благоволила! Потому и страшно!.. Катерина льнула к мужу: то роняла голову ему на грудь, то, обвив руками шею, шептала:

– Как я счастлива! Я за тобой – как нитка за иглой.

– Вместе отправимся в жизненный поход, Катенька, как в той песне, что ты поешь так вдохновенно. Вместе будем шить нашу жизнь свободную, красивую и радостную, – отвечал он ей, страстно целуя возлюбленную. Душа его пела, не хотелось ни о чём думать, даже о свершившемся венчании, о том возвышенном и умилительном состоянии, что даёт обоюдная любовь, потому что он и она как раз находились в том состоянии, что называется счастьем.

Долгожданная и вместе с тем необычная горделивая радость переполняла душу Александра, в глазах светился огонь удовлетворения не только от того, что он обвенчан с любимой барышней, но и от того, что нашёл в себе силы переломить в себе рабскую покорность прихотям стариков – исполнять их волю безоговорочно, о чём думал после отказа своей матушки. Дитя своего времени, сложившейся политической системы, сотрясаемой дворцовыми переворотами, стоя на страже самодержавия, он тогда не понимал, что вся история с венчанием – не что иное, как бунт против сложившейся веками эгоистической условности создания семьи: жениться и выходить замуж по указке родителей, имеющих личный закостенелый опыт: лихо терпеть, а стерпится – слюбится. Но понимал, что в этой формуле главенствует расчет на будущее благополучие при помощи состояния, и, являясь палачом, оно казнит чувства, превращая человека в раба.

Молодые ехали торной дорогой, по краям которой тянулись березовые и тополиные посадки, видно, сделанные несколько лет назад, но уже окрепшие, тянущиеся в рост, хоть и с голыми ветвями. Он любил прислушиваться к мерному цокоту копыт лошадей, тарахтению колес, и эти звуки навевали ему рифму, складывались незатейливые стихи о всем виденном и происходящем в данную минуту. Но теперь Александр не замечал почти ничего, даже яркого солнца, поскольку оно находилось иное – рядом с ним и с особым жаром грело душу и волновало сердце. Он сознавал свою силу, позволившую открыть это женское солнце, и в чрезвычайной мере испытывал трепетное прикосновение прелестной головки любимой у себя на груди, познавал всю глубину обоюдного счастья, понимая, что оно может быть столь упоительно только обоюдное. Было приятно сознавать, что и Катенька переполнена происшедшим событием, что являлось главным достижением. Он даже ужаснулся на какой-то миг, что всего этого могло не случиться, не поступи он так решительно. Мысли его прерывались поцелуями, но, как только они стихали, снова уносился в милый мир воображений, с которыми он постоянно жил, сознавая, что этот мир ещё вчера был иной, менее романтичен. Мысли молодожёна окончательно прервались от встряхнувшейся изрядно на ухабах кареты: они съезжали в кювет дороги, чтобы остановиться на лесной лужайке.