Енисейский губернатор

– Что ж, маменька, надо управляться в дарованные дни. В пансионе я тяготел к естественным наукам, а они вырабатывают для земледелия иные возможности. В шотландских и прусских землях появляются новые плуги с широким захватом пашни, металлические долговечные бороны и даже жатки хлебов по старинному галльскому методу. С ними работа лучше спорится, а людей занято меньше.

– Ходят и у нас такие разговоры меж помещиками, только надеяться на новинки нам пока не приходится. Мне бы тебя на хозяйство поставить, да не судьба.

– На меня, маменька, не рассчитывайте. Я теперь офицер. В отставку могу выйти только после годовой службы.

– Служи успешно. Бог даст, выйдешь в высокое начальство, как твой благоверный дядюшка. Вспоминаешь ли его добрым словом?

– Непременно, маменька. Как же иначе? Он наш благодетель!

– Силу Матвей Федорович набрал неимоверную. Ныне он сенатор Правительствующего Сената. Заслуги его перед Отечеством отмечены всеми орденами, какие только есть в государстве Российском, вплоть до ордена Святого Александра Невского, пожалованного ему императором Павлом. Всегда он выглядит со здоровым румянцем на лице, любит пешие прогулки и ароматические ванны. Но стал хворать, скорее всего, от расстройств в карточных проигрышах, хотя чаще удачлив. Не люблю я его таким. Гляди и ты – не увлекись картами! Игроки хищны и безжалостны. Разорят.

– Не беспокойтесь, маменька, я к картам холоден, увлекаюсь изящной словесностью, изучением языков. Подлинное богатство – знания, маменька, а не деньги.

Пелагея Степановна осталась довольная сыном, увидела в нём отражение своего энергичного характера, возмечтав либо военную карьеру, либо отставку и управление разросшимся хозяйством.

Побывав напоследок на могиле отца, поклонившись ему, под благословение матушки с солидным денежным кушем Александр вернулся в полк, который собирался выступить в поход и влиться в основные войска фельдмаршала Суворова, двигающегося в Италию. Дивизиям предстояло пройти тяжелейший путь через альпийские перевалы, вступить в сражения с более боеспособными силами французов, нежели турки, и оказать решительную помощь австрийцам.

3

Война для судеб человеческих – непредсказуемая злодейка. Сегодня ты жив и считаешь обыденным делом то, что видишь солнце, зеленые деревья, своих товарищей по оружию, слышишь их голоса; завтра ты ранен и страдаешь от потери крови и боли, а жизнь твоя на волоске, ты всё же цепляешься за неё, молишь Бога продлить дни, пусть и в муках; часто видишь трупы тех, с кем только что принимал пищу и шёл в атаку, и тебя охватывал холод страха, поскольку ты мог оказаться убитым и вот так же лежать на земле… Глядя на трупы, ты невольно осуждаешь тех, кто бросил сюда солдат – это пушечное мясо, и тебя в их числе тоже за какие-то туманные интересы под эгидой за веру, царя и Отечество. Таких мыслей и ассоциаций у юного Александра Степанова пока не возникало. Он был захлестнут всеобщей наступательной эйфорией под рукой незнающего поражений фельдмаршала Александра Васильевича Суворова. Удивило то, что его вдруг определили ординарцем при князе Петре Ивановиче Багратионе, который командовал арьергардом в походе. Прапорщик Степанов рад служить в любом качестве, хотя где-то подозревал, что его выдернули из гренадерского полка не случайно, дабы сохранить юную жизнь. Он с радостью прибыл в штаб генерала, находившегося постоянно на острие атаки, стал выполнять его поручения, увязывая, как и другие ординарцы, тесный контакт с главнокомандующим через свиту старшего адъютанта полковника Сергея Сергеевича Кушникова. Степанов уж побывал в переделках на реках Адда и Треббия, открывавших дорогу к большому селению Нови – с сильным гарнизоном за крепостными стенами и резервами, что имели французские генералы.

Войска фельдмаршала стояли на отдыхе после шестнадцатичасового сражения. Солдаты переводили дух от стремительных атак на французские дивизии, восстанавливали силы. Погибших предавали земле, раненых лечили в полевых лазаретах. Интенданты пополняли запасы провианта, тягловую силу.

В главной квартире полководца, разместившейся в здании, отбитом у французов, людно. Офицеры составляли представления к наградам отличившихся в сражении, а сам фельдмаршал отписал императору Павлу Петровичу реляцию, в которой сообщал, что французы разбиты под Нови, где особо отличились генералы – князь Багратион и граф Милорадович.

Дело началось в пять часов утра 15 августа 1799 года. Утренний туман медленно рассеивался, мешал наблюдателям с крепостных башен вести обзор, и тут они услышали барабанный бой. Русские и австрийские батальоны выстраивались в боевые порядки, вынимали из чехлов знамёна. По диспозиции Суворова правый фланг под командованием австрийского генерала Павла Края с марша атаковал неприятеля у местечка Пастурано под Нови. Австрийцы потеснили французов, но генерал Жубер пошёл в контратаку и вернул утраченные позиции. Намереваясь развивать успех, Жубер был смертельно ранен. Войско возглавил генерал Моро. Он усилил левый фланг, но наступление не вёл. Австрийцы продолжили атаки с целью стянуть на левый фланг резервы и тем самым ослабить центр, по которому Суворов намеревался нанести удар русскими дивизиями.

Из главной квартиры к Багратиону и Милорадовичу полетели ординарцы с приказом: авангарду атаковать Нови. Багратион повёл на приступ десять батальонов – около двух тысяч человек, но был отбит. Сделав передышку, гренадеры и мушкетёры теми же силами пошли в атаку второй раз – и вновь успеха не имели. Третья атака вовсе не смогла развиться, поскольку французская дивизия Ватрена покинула крепость и со своего левого фланга атаковала авангард князя Багратиона. Генерал видел дружный порыв французов и организованно отошёл почти на три километра от занятых позиций.

– Вестовых ко мне, – приказал Пётр Иванович Багратион, глядя в подзорную трубу на противника. Его штабную палатку торопились разбить на выбранном генералом невысоком холме, с которого прекрасно просматривалась долина перед крепостью; видны стоящие чуть правее от него батальоны Милорадовича, пока не вступавшие в бой; и дальше в сизой дымке жаркого дня угадывались австрийские дивизии Павла Края, потесненные французами на прежнюю позицию, отбив у них местечко Пастурано.

К Багратиону немедленно подскочил прапорщик Степанов. Пётр Иванович узнал молодца по прошлой баталии у реки Треббии, улыбнулся, подал ему пакет, сказал:

– Господин прапорщик, вот реляция к фельдмаршалу, аллюр три креста, передайте через Кушникова. Сил у французов из показания пленных и местных жителей, а также наблюдений разведки значительно больше, нежели мы считали до начала сражения, – порядка тридцати тысяч. Нам требуется поддержка. Привезите мне ответ.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, – пылко отвечал прапорщик, – чай, не в первый раз.

– Верю! – ответил генерал, глядя, как проворно вскочил на коня офицер, давая шпоры коню.

– Огонь – прапорщик! – услышав разговор, сказал подошедший генерал Милорадович. – На Треббии его хвалил Горчаков. – Вижу, француз стягивает силы на левый фланг. Этого фельдмаршал ждёт и ударит.

– Всё идёт по его дислокации. Успеет ли вестовой донести наши соображения?

Диспозиция союзников складывалась такова: у поселка Паццало-Формиджаро квартировал штаб фельдмаршала Суворова. В центре, выдвинувшись из поселка, стоял авангард генерала Багратиона. Слева от него, у реки Скривии, находился более многочисленный и сильный корпус генерала Меласа. За рекой у дороги сосредоточился корпус Розенберга. Основные силы австрийцев под командованием генерала Края стояли справа от Багратиона и Милорадовича, оседлав дорогу из Александрии.

В Нови стояли французы во главе с генералом Жубером. Он вытеснил из крепости русские войска. И стал укрепляться. Численность его войск определить достоверно не удалось. Предполагалось, что силы примерно равные, с незначительным перевесом союзников, что не могло быть решающим фактором, ибо осажденным изрядно помогают стены, и перевес атакующих должен быть изрядным. Однако французы знавали за фельдмаршалом Суворовым, своим знаменитым противником, штурмы крепостей часто вдвое, а то и втрое меньшим числом, чем обороняющиеся. Так бывало в Семилетней войне. Так бывало во всех турецких баталиях. Французы торопились укрепиться в крепости, сделать её неуязвимой с бдительным несением службы. Жубер разместил всю артиллерию на возвышенных местах с обстрелом всей прилегающей равнины, через которую неизбежно пойдет пехота и кавалерия на приступ, что в итоге станет решающим в отражении атак и деморализации войска противника.

Верный своей науке глазомера, Суворов придавал огромное значение разведке неприятеля: его численности, вооружения, обеспечения продовольствием и каков дух войска. Для этих целей он использовал различные сведения. Полученные от своих офицеров ставил во главу угла. Но требовал проверки собранных данных от местных жителей и пленных. Тщательно изучая все справки, делал, как правило, верные выводы и сообразно им ставил задачи войскам.

Под Нови информация о противнике сходилась к тому, что гарнизон в крепости значительно уступает силам союзников. Оказалось не так. В сложной и быстро меняющейся военной обстановке ошибки неизбежны. Отсюда последовали неудачи первых приступов авангарда. Фельдмаршал на такие действия реагировал мгновенно (что в дальнейшем получило название – разведка боем), учитывал сложившуюся ситуацию, взвешивал дополнительно полученную информацию, исправлял промахи перестройкой диспозиции со стремительным натиском. Что и случилось в сражении под Нови.

– Вот и ответ, князь, – сказал Милорадович, просматривая в подзорную трубу окрестности. – Мало того что прапорщик возвращается, но и фельдмаршал двинул дивизию Дерфельдена.

– Ударим и мы! – воскликнул Багратион. – Изготовиться к атаке!

На взмыленной лошади подскакал прапорщик Степанов, он соскочил с седла и подал пакет.

– Приказано ударить вместе с генералом Дерфельденом! – бойко рапортовал прапорщик. – Ударить стремительно штыком и огнем!

– Вы слышали, граф?! Полчаса на изготовку и – марш, марш!

– Батальоны готовы, ждут приказа!

– Отдавайте, граф! Вижу впереди солдат фельдмаршала! – воскликнул Багратион.

Во главе войск верхом на серой в яблоках лошади, обнажив саблю, ехал Суворов. Воодушевленные самим полководцем русские дивизии взломали ослабленный маневром Ватрена центр и вплотную подошли к стенам Нови. Завязался новый, пятый, приступ. В полдень Суворов ввёл в сражение корпус генерала Меласа численностью до девяти тысяч человек, приказав ему двинуться вдоль реки Скривии, затем ударить в тыл Ватрену.

Мелас двигался медленно. Суворов слал к нему гонца за гонцом, торопя и принуждая к решительному броску. Только через три часа дивизии удалось охватить правый фланг Ватрена. Командующий французской армией Моро уже не мог остановить этот манёвр… Центр французов был разбит. Теснимые с тыла, с флангов французы к 17 часам сдали Нови. Дивизия Ватрена, что весь день сдерживала разгром французской армии, была окружена и после ожесточённого сопротивления сложила оружие. Главные силы французов на левом крыле оказались под угрозой неминуемого окружения. Стремясь спасти войска от гибели, Моро приказал оставить позиции. Но отступление под натиском с фронта и фланга и перекрёстным обстрелом русских войск превратилось в бегство.

«…Сражение продолжалось 16 часов – сражение упорнейшее, кровопролитнейшее и в летописях мира, по выгодному положению неприятеля, единственное, – писал Суворов. – Мрак ночи покрыл позор врагов, но слава победы, дарованная Всевышним оружию твоему, великий государь, озарится навеки лучезарным немерцаемым светом».

Русских вместе с австрийскими солдатами пало более пяти тысяч, французов – более одиннадцати тысяч. Трофеями стала вся французская артиллерия. Генерал Моро спешно отвел оставшиеся войска к самому морю, расквартировав их в Генуе.

Покончив с реляцией, фельдмаршал порывисто встал из-за стола, обратил взор на князя Горчакова. Тот с почтением подал Александру Васильевичу список офицеров, представленных к награде. Суворов принял бумаги, пробежал по ним пристальным взглядом, воскликнул:

– Не жалеть, не жалеть орденов и лент доблестным воинам! Вижу, новые имена. Кто таков прапорщик Степанов?

– Штабной порученец – глаза и уши, ваше сиятельство, смел и решителен. Под огнём несколько раз передавал ваши приказы о ведении боя князю Багратиону.

– Какого же возраста ваши глаза и уши, князь?

– Самого юного.

– Вижу-вижу, – нахмурился фельдмаршал, – юноша, конечно, пылок. Такого надо держать за фалды для обуздания его пылкости. Таковы сами лезут на рожон! Представление ваше, князь, удовлетворяю с повышением чина прапорщику. Какие иные качества у молодца? Образован?

– Весьма, ваше сиятельство, увлекается изящной словесностью.

– Пришлите-ка его ко мне, взглянуть хочу. Устал отвечать на хвалебные оды. Давно приглядываю, кому бы поручить писать ответы.

Молодой офицер тотчас же был вызван в штаб и предстал перед полководцем. Выше среднего роста, с ломкой, но уже довольно прочно оформившейся стройной фигурой, доложил о своём прибытии громким юношеским голосом, сверля полководца острыми орлиными глазами. Из-под кивера выбивалась прядь кучерявых чёрных волос и подчеркивала яркий румянец на щеках – признак огромного волнения.

Фельдмаршал с интересом смотрел на бравого прапорщика. На его устах играла одобрительная улыбка.

– Наслышан о твоей отваге во время атак на неприятеля, наслышан, – сказал Александр Васильевич, поведя взглядом на стоящих тут же князей Горчакова и Багратиона. – Молодец! Узнаю себя в молодости. Произвожу тебя в подпоручики. – Он сделал жест рукой в знак молчания, на готовый порыв благодарности молодца, и продолжил: – Имеешь ли ты каллиграфический почерк, коим пишешь свои стихи?

– Так точно, ваше сиятельство, имею.

– Прочти нам что-нибудь из своих сочинений.

Кровь ударила в лицо Александру. Декламировать свои вирши в таком звёздном присутствии! Он знал, что фельдмаршал сам не чужд поэзии, ценитель страстный, но и резок в оценках.

– Сейчас думаю над одой о сражении под Нови. – Голос юноши взвился на высоту птичьего полета:

На перевале густо бьют мушкеты.Рой пуль взвился – то приступа приметы.В штыки ударил гренадерский полк,И пораженный враг умолк.

– Но дайте, ваше сиятельство, срок до завтра…

В штабе раздались дружные аплодисменты собравшихся офицеров в поддержку молодого дарования. Суворов, сверкнув очами и взмахнув рукой, одобрительно молвил:

– Смелые глаза – молодцу краса! Отпиши ответ на оду нашего союзника, только что полученную. – Фельдмаршал взял со стола лист, исписанный по-немецки, подал Степанову. – Но прежде замени эполеты и служи при мне. Подполковник Кушников, подайте сюда шпагу и орден Святой Анны. Сам приколю его на грудь нашему маленькому Демосфену.

Александр принял лист из рук Суворова. Он показался ему горячим, а следующее прикосновение рук полководца к груди, накалывающего под гром аплодисментов орден, снова бросило юношу в жар.

Однажды он едва не поплатился изгнанием из армии за свою самоуверенность и легкомыслие. Хотя полная вина на него не падала.

Общительный и остроумный Степанов приглянулся сыну фельдмаршала Аркадию Александровичу, почти своему ровеснику, не менее развитому и более независимому в поступках. Как несовершеннолетний он не допускался к военным действиям и, находясь в главной квартире фельдмаршала, скучал. После победных баталий в Итальянском походе войска выходили к швейцарским Альпам, стремясь прорваться через французские заслоны и соединиться с австрийскими дивизиями. Наступила короткая передышка с перегруппировкой сил. Аркадий предложил Александру увеселительную прогулку по Конскому озеру и на Изола-Белла. Время было опасное, и отлучаться никому не дозволялось. Предложение было принято, и молодые люди верхами отправились в путешествие. Не увидев за обедом сына, Александр Васильевич всполошился со всей пылкостью своей натуры, приказал разыскать отрока, взять его за фалды и привести в дом. Поиски оказались безуспешными. К тому же обнаружилось, что отсутствует и ординарец Степанов.

Блудные дети вернулись в расположение к вечеру, попав под справедливую грозу полководца. Александр Васильевич не стал выслушивать увещевание сына в том, что прогуляться на лошадях – его идея, и посадил проказника под арест. Едва Аркадий скрылся на гауптвахте, гневный фельдмаршал, бросая взор на штабных генералов, сказал:

– Прикажу высечь мальчишку и отпустить его к матери!

Степанов упал пред полководцем на колени:

– Ваше сиятельство, тяжелейше виноват и готов получить розги, но не отправляйте меня к матушке! Она не перенесёт моего позора!

Фельдмаршал увидел у пылкого юноши искреннее раскаяние за совершенный проступок. И не только: он увидел промелькнувший страх быть изгнанным из действующей армии, где юноша приобщился умом и сердцем к блестящему военному обществу, вершившему историю, стремившегося своим напором быстрее прекратить убийства, разрешенные войной и не считающиеся преступлением. Этот страх позора и неучастие в деле толкнул офицера на колени.

– Как вы могли соблазниться на предложение Аркадия[5]? Вы старше его. И теперь с заслугами перед Отечеством! И вдруг такое легкомыслие, такая проказа! – Александр Васильевич ущипнул себя за торчащий на голове седеющий хохолок, прошёлся взад-вперёд, всмотрелся в страдальческое и перепуганное лицо ординарца, читая на нём искреннее раскаяние, сказал фальцетом: – Только ради благоверной матушки, воспитавшей недурного сына, оставлю при себе. Посадить его на трое суток отдельно на хлеб и воду…

Доблесть молодого офицера засверкала с новой силой через месяц во время труднейшего перехода с боями перевала Сен-Готард и принесла ему чин поручика, командорский крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Друзья прочили ему карьеру военного. Сам Александр тоже проникся к такой возможности с некоторым азартом. Впрочем, посылы были весьма реальными: на груди у поручика красовались два ордена, и сам он, несмотря на свою молодость, подавал редкую смышлёность в исполнении поручений.

Успешный прорыв сквозь кольцо французских дивизий, выход Суворова к австрийским владениям позволили освободить Италию от французского господства и вывести русские вооруженные силы из войны. Ситуация благоприятно складывалась для самой Австрии. Благодарные австрийцы ходатайствовали перед императором Павлом I о достойном поощрении генерал-фельдмаршала Суворова, сыгравшего ключевую роль в тяжелейших баталиях, доказав, что успешные французские войска Наполеона Бонапарта могут быть изрядно биты. Павел не заставил себя уговаривать и жаловал графу Суворову-Рымникскому титул светлейшего князя Италийского и присвоил высочайшее звание – генералиссимуса.

Эта весть застигла Суворова в армии. Войска стояли в безопасности на австрийской земле, но выглядели не лучшим образом: поредевшие батальоны от безвозвратных потерь убитыми, ранеными и больными, с частично пришедшей в негодность амуницией. Но дух был высок, оружие в исправности, и хотя силы утомлены, солдаты готовы вновь вступить в драку по первому приказу полководца, не знавшего горечи поражения во всех предыдущих баталиях, в каких ему довелось участвовать и командовать. Зная, что полководец бережёт каждого воина, солдаты возликовали от приказа о долгожданном отдыхе. Не покидая войск, генералиссимус отправил князя Горчакова в Баварию для устройства изнурённых дивизий на зиму и отдых. Вместе с ним отбыл поручик Степанов.

4

Обласканный Суворовым, с орденами и лентами на груди, полученными из рук генералиссимуса, молодой поручик не на шутку возгордился своей персоной и даже несколько оскорбился от назначения в адъютанты генералу Быкову – шефу Старооскольского мушкетерского полка, выведенного в резерв, и приуныл. Размышляя о скучной службе против той, что случилась в Итальянском и Швейцарском походах, затем в свите князя Горчакова по устройству в Баварии зимовки и отдыха русских войск, изнуренных сражениями и тяжелейшими переходами в Альпах, ничего не мог придумать и предпринять, кроме как выполнять наставление батюшки и самого полководца: «Служить Отчизне и государям в полную силу своих способностей». С тем и смирился. Спокойная служба располагала к чтению романов и виршей и всё больше подвигала его к стихотворчеству. Знание французского, итальянского, немецкого языков позволяло ему читать в подлинниках, а не в переводе произведения зарубежных авторов. Он не пропускал офицерские вечера, на которых читал свои стихи, получая иногда лестные отзывы, но и случалось – критику. Молодому офицеру завидовали: ослеплял блеск заслуженных орденов, покровительство самого Александра Васильевича Суворова и влиятельного дяди Кашталинского, к тому времени получившего чин действительного тайного советника и ставшего сенатором Правительствующего Сената. Александру прочили быстрый карьерный рост. Однако поручика больше всего занимала изящная словесность, о пристрасти к которой был наслышан шеф полка генерал Феодосий Михайлович Быков. Не сказать, что он был в восторге от таких упражнений молодого офицера, скорее, отнесся сдержанно. Молва о полковом поэте разнеслась по гарнизону и достигла слуха юной барышни Катерины Быковой. Разумеется, она не смела расспрашивать папеньку о молодом даровании, дабы не подвергнуть свою скромность осуждению. В то же время сама увлекалась чтением. Особенно нравились итальянские и французские романы, и слышала, что этот офицер свободно читает подобные сочинения в оригиналах.

Накануне Катерина жаловалась матушке: они сидели в светлице в обычных домашних и скромных платьях, барыня вязала из козьей шерсти джемпер, а барышня вышивала на пяльцах. Шел зимний вечерний час, солнце склонилось к горизонту, свет померк, и горничная запалила свечи в жирандоли, что стояла на столе, отливая при свете начищенной бронзой. Мать всё чаще стала замечать за дочкой, что та без интереса вышивает гладью и преображается, когда садится за чтение какого-нибудь итальянского романа в переводе на русский.

– Отчего же ты теперь не берёшься за чтение на итальянском в подлиннике? – как-то спросила генеральша.

– Матушка, да ведь я не доучилась, и вот уж скоро год как осталась без учителя. Словарь же, что у нас есть, я не могу использовать для перевода.

– Наша семья и ты хорошо обучены французскому. Он в большей моде, чем итальянский.

– Да, матушка, но мне больше нравится итальянский, его народные наречия. Я бы снова охотно взялась за его изучение.

– Коли у тебя такое неодолимое желание, сегодня же проси батюшку об учителе, а я поддержу.

За ужином того же дня, откушав, Катерина с жаром воскликнула:

– Ах, папенька, не могли бы вы подыскать мне учителя итальянского и французского языков, взамен заболевшего и выбывшего итальянца с французскими корнями мосье Жюльена. Как не хочется останавливаться на полпути.

– Всякое желание твоё в изучении наук и музыки я готов исполнить. Тем более что ты показываешь удивительные способности.

– Вы будете писать в Петербург?

– Охотно, но прежде я мог бы пригласить для упражнений моего адъютанта – поручика Степанова. Он показал себя весьма смышлёным не только в воинских делах, об отваге уж не говорю – герой, но в науках и языках. В штабе у фельдмаршала Суворова он на итальянском языке отписывал ответы на поздравительные оды в честь наших побед. Я приглашу его на урок. Впрочем, как ты знаешь, душа моя, скоро состоится вечер в честь моего юбилея службы в императорской гвардии. Он в числе других офицеров будет там непременно. Я представлю его, и коль окажется приятен, станешь брать у него уроки.

– Прилично ли посещать наш дом молодому офицеру? – высказала свои сомнения генеральша. – Хотя я на стороне просьбы Катеньки.

– Он прекрасно воспитан, матушка. Имея высокого покровителя в Сенате – Матвея Федоровича Кашталинского, иным он и не должен слыть. К тому же стихотворец. Я вам его представлю.

– Вот как любопытно! – изумилась Анна Васильевна, вынося из новости шаткое мнение относительно молодого офицера, намереваясь узнать у мужа подробности его жизни, но генерал не был склонен к рассуждениям и пересказам послужного аттестата и удалился в свой кабинет, оставив в загадочном состоянии жену и дочь.

В назначенный вечер для торжества зал с паркетным полом, натертым слугами до блеска, довольно просторного дома генерала заполнили офицеры, а также знатные люди города, в котором квартировал полк. Военный оркестр играл марши, создавая торжественность предстоящей церемонии знатного юбилея полкового шефа. Гости дружно собирались: сыпались приветствия, отдавались поклоны, дружеские рукопожатия. Шуму и говору прибавилось. Среди подавляющего числа офицеров, одетых в строгие мундиры, и штатских мужей во фраках особым светом выделялись их дамы, в нарядах согласно галантному веку – по европейской моде. На них пышные яркие распашные платья из шелка и муслина со стомаком – декоративной вставкой для корсажа, расшитой золотыми и серебряными нитями; высокие прически, преимущественно под белыми шляпками с вуалью! У иных головной убор из кружева и атласных лент, накидка-фишю, светлые перчатки с вышивкой, в руках непременно сложенный веер. Казалось, что каждая дама нарядней и прекрасней другой!