Звон. Навь

Арина слушала, затаив дыхание, и по спине её пробегал ледяной холодок. Вчерашний ночной звон вспомнился вдруг так ясно, что стало страшно.

— И что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— А то, — Фёкла посмотрела на неё серьёзно, без тени прежней игривости. — Иногда он звонит, тот колокол. Не просто так, не от ветра, а когда кто-то молодой да красивый в лесу появляется. И тот, кто услышит тот звон, уже не сможет забыть его, будет слышать всегда. Будет ходить к колокольне, днём и ночью, в любую погоду, будет слушать и ждать — сам не зная чего. А потом… пропадёт.

— Пропадёт? — эхом отозвалась Арина.

— Ну, не в прямом смысле, не сквозь землю провалится. А умрёт. Или, что ещё страшней, с ума сойдёт, рассудком повредится. Говорят, те, кто слышал тот звон, уже не живут долго на этом свете. Что-то с ними происходит, ломается внутри, рвётся какая-то ниточка. Тянет их туда, к колокольне, манит, и не отпускает, пока не высосет всю жизнь до капли.

— Фёкла, будет тебе! — снова вмешалась тётушка. — Нашла чем девку пугать на ночь глядя. Сказки это старые, бабьи россказни. Не слушай её, Арина, выдумывает она всё.

— Сказки не сказки, а девки пропадали, и не одна, — упрямо сказала Фёкла. — Я сама помню, лет двадцать назад, может, чуть больше. Машенька, дочка кузнеца Егора, что на том берегу жил. Красивая была девка, здоровая, румяная, кровь с молоком. А как к той колокольне зачастила, слушать звон да на звон тот ходить — за месяц сгорела, почитай. Исхудала, почернела вся, перестала есть и пить, только воду пила. Так и умерла, на руках у матери.

— От чего умерла? — спросила Арина.

— А никто не понял, — Фёкла развела руками. — Доктор приезжал из города, смотрел её, слушал трубкой. Сказал — сердце, слабость сердечная, упадок сил. А какое там сердце у здоровой, крепкой девки? Не иначе, колокол тот проклятый виноват, дух тот неупокоенный.

Она замолчала, и в этом молчании почудилось что-то зловещее. Арина смотрела на рыбу, которую Фёкла уже разделала, на её розовое, нежное мясо, и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство — не страх, а что-то другое, похожее на предчувствие.

— А вы сами видели этот колокол? — спросила она.

— Видела, — кивнула Фёкла. — Давно, когда молодая была. Далеко он, в лесу, в самой чаще. Место там глухое, гиблое, народ стороной обходит, даже охотники не ходят. И ты не ходи, барышня, не вздумай даже, добра не будет.

— Не пойду, — пообещала Арина, хотя в глубине души уже знала, что этот разговор не пройдёт бесследно. Что тот странный ночной звон и колокол связаны. И что ей, может быть, придётся узнать об этом больше, гораздо больше, чем хотелось бы.

После обеда, когда Фёкла ушла, Арина вышла на крыльцо. Солнце клонилось к закату, опускаясь за дальний лес, и озеро стало тёмным, почти чёрным, с длинными, багровыми прожилками заката, отражавшимися в его спокойной глубине. Ветер совсем стих, и вода лежала неподвижно, гладкая, как зеркало.

Где-то далеко, над тёмной стеной леса, поднималась странная тень — то ли облако необычной формы, то ли дым от невидимого костра. Арина всмотрелась пристальнее и вдруг поняла: это колокольня. Та самая, о которой только что говорила Фёкла.

Она стояла на высоком холме, тёмная, молчаливая, отчётливо видимая на фоне светлого неба, и, казалось, смотрела прямо на Арину сквозь разделяющее их пространство. Смотрела и ждала.

Арина поёжилась, хотя на улице было не холодно, и поспешно вошла в дом, плотно закрыв за собой тяжёлую, скрипучую дверь.

Ночью она снова слышала звон. Тихий, едва различимый, далёкий — на самой грани сна и яви. Он звал её. И она знала: рано или поздно придётся ответить.

Глава 3. Первая прогулка

Следующие несколько дней пролетели для Арины словно в тумане. Она вставала затемно, когда тётушка Марья уже хлопотала у печи. Вместе с ней кормила кур, чистила снег, который к концу октября выпадал почти каждый день, хотя к полудню неизменно таял, обнажая почерневшую, мокрую землю. Ходила на озеро за водой с тяжёлыми вёдрами на коромысле — и это давалось ей с трудом, но странное удовлетворение от простого, понятного труда переполняло её.

Тётушка оказалась кладезем не только житейской мудрости, но и древних, почти забытых знаний. Она знала, когда сажать и когда убирать, какие травы от чего помогают, как угадать погоду по поведению птиц и облаков, как лечить скотину и как заговаривать зубы. Арина слушала и запоминала, хотя многое казалось ей странным, почти сказочным.

— В городе вы всего этого не знаете, — говорила тётушка, мешая похлёбку в чугунке. — А здесь без этого никак. Природа — она обманет, не пожалеет. С ней надо жить в ладу, а не воевать.

— А вы с ней в ладу живёте? — спросила Арина, наблюдая, как Марья Ильинична раскладывает на полотенце собранные накануне сухие грибы.

Тётушка посмотрела на неё долгим, немигающим взглядом, в котором вдруг мелькнуло что-то древнее, почти пугающее.

— Стараюсь, — сказала она. — Но не всегда получается. Иногда она сама решает, как с тобой жить.

Арине стало не по себе от этих слов, но она не стала расспрашивать — чувствовала, что тётушка не скажет больше, если не захочет.

К концу недели установилась ясная, морозная погода. Снег перестал таять, укрыв землю тонким, но уже постоянным слоем, и воздух сделался таким прозрачным, что, казалось, можно было разглядеть каждый сучок на дальнем берегу озера. Арина, соскучившись по движению после нескольких дней домашних хлопот, решила прогуляться по окрестностям.

Тётушка отпустила, наказав только не ходить далеко и вернуться до темна.

— И к колокольне не вздумай, — добавила она строго, и глаза её потемнели, сделались почти чёрными. — Место нехорошее. Чужим там делать нечего.

— Хорошо, тётушка, — послушно кивнула Арина, хотя внутри неё тут же шевельнулось жгучее любопытство.

Она оделась тепло: натянула тёплые шерстяные чулки, валенки, сверх пальто, привезённого из Петербурга, накинула тётушкин тулуп — великоватый, но удивительно уютный, пахнущий овчиной и сеном, — повязалась пуховым платком так, что наружу остались только глаза, и вышла из дома.

Сначала она направилась вдоль берега, любуясь игрой света на снегу и воде. Озеро лежало свинцовое, неподвижное, гладкое, как полированный металл. В этой неподвижности чувствовалось что-то тревожное, словно вода ждала, затаилась, прислушивалась к чему-то неведомому человеческому уху. Чайки, обычно крикливые и суетливые, сегодня молчали, лишь изредка одна-другая бесшумно скользила над самой гладью, отражаясь в ней, как в зеркале.

Арина шла по тропинке, которая вела через лес — светлый сосновый, с рыжим ковром из опавшей хвои, припорошенным первым снегом. Воздух здесь был таким чистым и холодным, что, казалось, звенел при каждом вдохе. Пахло смолой, прелыми листьями и ещё чем-то неуловимым, древним и сильным, что, может быть, и есть сама северная природа в её предзимнем оцепенении.

Она дышала полной грудью, наслаждаясь тишиной и покоем, но чем дальше она углублялась в лес, тем эта тишина становилась плотнее, гуще, почти осязаемой. Исчезли птицы, исчез даже лёгкий ветерок, что играл хвоей на опушке. Снег перестал поскрипывать под ногами, словно и он замер в ожидании. Арина остановилась, прислушиваясь. Ничего. Только звон в ушах от абсолютной тишины.

Она пошла дальше, но теперь каждый шаг давался с трудом, словно воздух сгустился, стал вязким, как вода. Тропинка виляла между соснами, и Арина уже не была уверена, что идёт правильно. Знакомые ориентиры — большой гранитный валун, поросший мхом, старый пень с причудливым наростом, поваленное дерево — встречались, но она не помнила, видела их по дороге сюда или они лишь померещились.

Лес вокруг изменился неуловимо. Сосны стали выше, толще, их стволы почернели, покрылись седыми космами лишайника и мхом, словно здесь не ступала нога человека много лет, а может, и столетий. Снег под ногами исчез — земля была чёрной, влажной, с редкими пятнами пожухлой, неестественно ярко-зелёной травы.

Арина остановилась, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она сбилась с пути. Тропинка, по которой она шла, исчезла, растворилась в лесу. Вокруг был только лес — высокий, молчаливый, с тёмными провалами между стволами, в которых чудилось что-то живое, движущееся, следящее.

И в этой звенящей тишине раздался звук.

Тихий, очень далёкий, почти на самой грани слышимости. Он не был похож ни на что, что она знала прежде, — ни на торжественный церковный благовест, доносившийся иногда из города, ни на весёлый колокольчик почтовой тройки, ни на звон посуды или металла. Это был именно колокол — но какой-то странный, пустой, словно звук этот шёл не снаружи, не с колокольни где-то за лесом, а изнутри, из самой глубины её существа.

Арина вздрогнула, и тотчас же её охватило странное, тягучее чувство, похожее на то, что она испытала в первую ночь. Сердце заколотилось часто, перехватывая дыхание, но ноги, вопреки воле, уже сделали шаг в направлении звука. Она повернула голову, пытаясь понять, откуда он идёт, но лес стоял неподвижно, и звон, казалось, шёл сразу отовсюду — из-под земли, с неба, из самой тишины.

«Нет, — сказала она себе твёрдо. — Я не пойду. Я обещала тётушке».

Но тело не слушалось. Ноги сами несли её вперёд, словно кто-то другой, более сильный и древний, управлял ею. Она шла на звук, продираясь сквозь кусты, перешагивая через поваленные стволы, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу и цепляются за одежду. Она не чувствовала холода, не чувствовала страха — только странное, тягучее притяжение, от которого кружилась голова.

Звон становился громче, отчётливее, в нём появилась настойчивость, даже требовательность. Он звал. Манил. Обещал что-то, чему Арина не могла подобрать названия, но что всем своим существом жаждала получить.

Она вышла к оврагу внезапно. Земля ушла из-под ног, и она едва не полетела вниз, успев в последний миг ухватиться за корявый, скользкий от влаги ствол старой, полумёртвой берёзы. Овраг был глубоким, с крутыми, поросшими мхом и колючим кустарником склонами. На дне его, в глубокой тени, темнела вода — маленькое лесное озерцо, почти чёрное, без единой ряби, гладкое, как столешница. Вода эта казалась мёртвой — в ней не отражалось небо, не отражались нависшие над ней деревья, только тьма, густая и непроглядная.

А над оврагом, на противоположном его краю, прямо на фоне свинцового неба, стояла она.

Колокольня.

Арина замерла, вцепившись в спасительный ствол. Колокольня была гораздо ближе, чем ей казалось от дома. Старая, сложенная из тёмного, почти чёрного кирпича, который время и непогода не смогли разрушить, а лишь покрыли налётом благородной древности. Стены её были оплетены плющом, давно потерявшим листву и превратившимся в сеть сухих, цепких плетей, похожих на змеиные клубки. Узкие, стрельчатые окна зияли пустыми глазницами — в них не было ни стёкол, ни рам, только пустота, за которой угадывалась тьма, ещё более густая, чем в овраге. А наверху, под самой крышей, которая местами провалилась, обнажая почерневшие стропила, висел колокол.

Огромный, тёмный, с зеленоватым налётом патины, он висел неподвижно, но Арина чувствовала каждой клеткой замёрзшего тела — он ждал. Ждал её. Знал, что она придёт. Звал её.

Звон повторился — теперь громче, отчётливее, почти оглушительно, и Арина поняла, что он идёт не снаружи. Он идёт изнутри. Из самой глубины её существа, из крови, из костей, из того первобытного уголка души, где живут самые древние страхи — и самые сильные желания.

Она сделала шаг к оврагу, намереваясь спуститься, перебраться на ту сторону, подойти к колокольне, коснуться её замшелых стен, дотронуться до колокола, услышать этот звон вблизи, позволить ему заполнить всё своё существо…

И вдруг увидела.

На том берегу, у самого края оврага, прямо перед колокольней, стояла девушка. Молодая, почти девочка, в странном, нездешнем, светлом платье, которое, казалось, светилось в сумраке леса собственным, внутренним светом. Волосы её были распущены и ниспадали на плечи длинными, прямыми прядями, тёмными, как вороново крыло. Она стояла неподвижно, глядя прямо на Арину, и на лице её застыла улыбка — странная, неживая, словно маска, за которой не было ничего.

Арина хотела закричать, позвать на помощь, но голос пропал. Хотела отвернуться, закрыть глаза, но не могла отвести взгляд. Девушка медленно, очень медленно, как во сне, подняла руку — бледную, почти прозрачную — и поманила её к себе. В этом жесте не было угрозы, но был приказ — тихий, невысказанный, но абсолютный.

— Нет, — прошептала Арина одними губами, чувствуя, как ледяной ужас сковывает внутренности. — Нет.

Она зажмурилась изо всех сил, до разноцветных кругов перед глазами, вцепилась в ствол берёзы так, что кора впилась в ладони, причиняя почти приятную боль — боль реальности, которая возвращала её к жизни. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание вырывалось со свистом, она считала про себя, как учила когда-то няня в детстве, когда ей снились кошмары: раз, два, три, четыре, пять…

А когда открыла глаза — никого не было.

Пустой берег, пустой овраг, пустая, молчаливая колокольня на холме. И тишина — такая густая, что звон в ушах казался продолжением только что умолкшего колокола.

Арина развернулась и побежала.

Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, падая в снег и мокрую землю, поднимаясь и снова бежала, пока не выскочила на знакомую тропинку вдоль озера. Только тогда она остановилась, согнувшись пополам, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце и дрожат ноги. Оглянулась.

Лес стоял спокойный, обычный. Сосны, снег, тишина. Никакой колокольни видно не было.

— Померещилось, — прошептала она, выпрямляясь и пытаясь отдышаться. — Просто померещилось. От усталости, от впечатлений, от этого воздуха… От всего сразу.

Она зашагала к деревне, стараясь не думать о том, что видела, стараясь убедить себя в том, что это был лишь обман чувств, игра утомлённого воображения. Но всю дорогу до дома она чувствовала на спине чей-то взгляд. Тяжёлый, холодный, голодный. Он не отпускал её до самого крыльца, и даже когда она захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной, этот взгляд, казалось, продолжал жечь её сквозь доски.

Глава 4. Дмитрий

Вечер опустился на Сосновку тихий, мглистый. После дневного происшествия Арина никак не могла согреться, хотя в доме было натоплено, а тётушка Марья заботливо укутала её плечи пуховым платком. Дрожь не проходила — она поселилась где-то глубоко внутри, мелкой, противной дрожью, которая не имела отношения к холоду. Перед глазами всё ещё стояла та девушка в светлом платье, её призывный жест, чёрные провалы глаз и неживая улыбка.

Арина сидела за столом, обхватив ладонями горячую кружку с чаем, и смотрела, как танцует огонёк свечи в медном подсвечнике. Тётушка хлопотала у печи, изредка поглядывая на племянницу с тревогой, но не решалась расспрашивать — видела, что девка сама не своя, и чуяла, что словами тут не поможешь.

Стук в дверь раздался, когда за окнами уже сгустилась непроглядная тьма. Тётушка пошла открывать, и Арина услышала низкий, чуть хрипловатый голос, который сразу узнала. Сердце её почему-то ёкнуло, но не от страха — от смутного, необъяснимого облегчения.

Дмитрий вошёл в горницу, стряхивая с картуза налетевший снежок. В руках он держал объёмистый свёрток, завёрнутый в холстину, от которого исходил такой аппетитный дух копчёной рыбы, что даже у Арины, несмотря на её состояние, слегка засосало под ложечкой.

— Добрый вечер, Марья Ильинична, — поклонился он тётушке. — Добрый вечер, Арина Григорьевна. Вот, рыбы принёс. Вчера наловил, сегодня закоптил, как раз на углях, по-нашему. Думаю, вам пригодится.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич, — тётушка приняла свёрток, довольно улыбнувшись. — Садись чай пить. С мороза-то погрейся. Арина, подвинься-ка, дай гостю место.

Дмитрий сел за стол напротив Арины, и она тотчас же почувствовала, как под его взглядом к щекам приливает неожиданный румянец. Он смотрел внимательно, изучающе, но без той назойливой пристальности, к которой она привыкла в Петербурге от молодых людей, считавших своим долгом оказывать знаки внимания каждой мало-мальски симпатичной барышне. Взгляд его был спокойным, уверенным, чуть насмешливым, но насмешка эта была не обидной, а какой-то тёплой, словно он смотрел на старого знакомого.

— Как вы тут осваиваетесь? — спросил он, принимая из рук тётушки большую глиняную кружку с дымящимся чаем. — Не скучно в нашей глуши?

— Нет, что вы, — ответила Арина, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Очень хорошо. Тётушка меня делу учит. Я уже и кур кормила, и за водой с коромыслом ходила, и дрова в печь класть пробовала.

— С коромыслом? — Дмитрий приподнял бровь. — Небось, тяжело? Вода в нашем озере тяжёлая, говорят.

— Тяжело, — призналась Арина. — Но я справлюсь. Руки уже привыкают.

Он усмехнулся — не насмешливо, а одобрительно, словно похвалил ребёнка за упорство.

— Молодец. Не каждая барышня из столицы за такое возьмётся. Обычно они… другие.

— Какие? — невольно вырвалось у Арины.

— Ну, — он замялся, подбирая слова, и в полумраке горницы его серые глаза казались почти чёрными, глубокими, как омут. — Капризные. Брезгливые. Привыкшие, что за них всё делают. Думают, что деревенская жизнь — это сплошная идиллия: парное молоко, сенокос под луной, хороводы. А как до дела доходит — нос воротят.

— Я не такая, — твёрдо сказала Арина, и в голосе её прозвучало что-то, чего она сама не ожидала — почти вызов. — Я не за идиллией приехала. Я за… за настоящим.

Дмитрий посмотрел на неё долгим взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то — не то удивление, не то понимание.

— За настоящим, — повторил он задумчиво. — Это хорошо. Здесь настоящего много. Может, даже слишком. Его здесь больше, чем в иных местах, потому что оно ничем не прикрыто. И красота здесь настоящая, и страх — тоже.

Последние слова он произнёс с какой-то странной интонацией, и Арина вдруг поняла, что он не случайно заговорил о страхе. Будто знает. Будто видит её насквозь.

Она опустила глаза, боясь выдать себя. Тётушка, почувствовав повисшее в воздухе напряжение, ловко перевела разговор на другую тему — на виды на урожай будущего года, на цены на ярмарке в городе, на то, что кто-то из соседей продал корову. Арина слушала вполуха, но мысли её то и дело возвращались к дневному происшествию, к колокольне, к той девушке. Руки её под столом мелко дрожали, и она сжимала их в кулаки, чтобы унять эту дрожь.

Дмитрий, допив чай, поднялся, собираясь уходить. Арина, повинуясь какому-то внутреннему порыву, тоже встала и вышла за ним на крыльцо, накинув на плечи тётушкин тулуп.

Ночь была тёмная, безлунная, только редкие звёзды мерцали в разрывах облаков. Морозный воздух обжёг лицо, но после душной горницы это было даже приятно. Дмитрий остановился у калитки, поправил съехавший на затылок картуз.

— Вы что-то хотели спросить, Арина Григорьевна? — обернулся он к ней. — Я видел, вы всё время молчали, но в глазах у вас был вопрос.

Арина замерла. Он действительно видел. Он видел больше, чем она думала.

— Дмитрий Сергеевич, — начала она и запнулась, не зная, как сформулировать то, что мучило её весь вечер. — Вы… вы верите в то, что рассказывают? Ну, про колокольню? Про девушек, которые пропадали? Про звон?

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, туда, где за лесом угадывалась та самая колокольня. Лица его не было видно, только силуэт на фоне звёздного неба, но Арина чувствовала, как напряглась его спина.

— Верю, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, почти сурово. — Потому что сам видел.

Арина вздрогнула и шагнула ближе.

— Что видели? — спросила она шёпотом.

— Колокольню. — Он повернулся к ней, и в темноте блеснули его глаза. — И слышал звон. Один раз, давно, когда ещё мальчишкой был. Забрел в лес дальше обычного, заплутал немного. И вдруг слышу — звон. Тихий такой, печальный, прямо за душу берёт. Я пошёл на звук, думал, может, монастырь какой, служба идёт. А вышел на поляну — и увидел её. Эту колокольню. Она тогда ещё целее была, не так заросла. И колокол висел, и он… он качался. Сам по себе, хотя ветра не было.

Он замолчал, и в этом молчании было столько пережитого ужаса, что Арина не решалась дышать.

— Я стоял и смотрел, — продолжал Дмитрий. — И вдруг мне показалось, что из-за колокольни кто-то вышел. Тень. Человеческая тень. Она стояла и смотрела на меня. Я тогда не знал, кто это, но чувствовал — чужое, нездешнее, страшное. Я побежал. Бежал, не разбирая дороги, выскочил к озеру только под утро. И с тех пор обхожу то место стороной. Даже сейчас, когда вырос, когда многое узнал и многое понял, — не хожу. И вам не советую.

Арина слушала, затаив дыхание. Его рассказ почти слово в слово повторял её собственные ощущения. Значит, не показалось. Значит, то, что она видела — тень девушки, звон, — всё это реально. Существует.

— А что это было? — спросила она. — Кто эта тень?

— Не знаю, — честно ответил Дмитрий. — И знать не хочу. Есть вещи, в которые лучше не соваться. Особенно таким, как вы… как мы. Живым. Тот мир, он для нас закрыт. И хорошо, что закрыт. А если открывается — значит, не к добру.

Он шагнул к калитке, но на мгновение задержался.

— Арина Григорьевна, — сказал он тихо, но очень серьёзно. — Я, конечно, не вправе вам указывать. Но вы… вы поберегитесь. Если услышите звон — не ходите на него. Если увидите что-то странное — не смотрите. Здесь, на Валдае, такие места есть… древние. Сильные. И не всегда добрые.

Он открыл калитку и вышел в темноту, не оглядываясь. Арина долго стояла на крыльце, глядя ему вслед, пока его фигура не растворилась в ночи. Холод пробирался под тулуп, но она не чувствовала его. Она думала о том, что он сказал, и о том, что видела днём. И о том странном чувстве, которое возникло в ней при виде той девушки, — не только страхе, но и каком-то щемящем, тоскливом притяжении.

Вернувшись в горницу, она застала тётушку за уборкой посуды.

— Поговорили? — спросила та без особого любопытства, но Арина уловила в её голосе настороженность.

— Поговорили, — кивнула Арина, снимая тулуп.

— Дмитрий — человек хороший, — сказала тётушка, вытирая руки о фартук. — Надёжный. Ты, ежели что, обращайся к нему. Он поможет.

— Я знаю, тётушка.

Арина легла на свою лавку, укрылась лоскутным одеялом, но сон не шёл. Она лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и слушала, как потрескивают дрова в печи, как поскрипывает половица под тяжестью тётушкиных шагов, как ветер шуршит за окном сухой травой. И где-то далеко, на самой грани слышимости, ей всё чудился тот тихий, печальный звон.

Она закрыла глаза и провалилась в сон незаметно для себя.

И тут же очутилась там.

Она стояла у подножия колокольни, но теперь колокольня была другой — огромной, уходящей прямо в чёрное, беззвёздное небо, сложенной не из кирпича, а из тёмного, отполированного до зеркального блеска металла. Колокол на ней был не один, а множество — целая гроздь, как виноград, и все они раскачивались, хотя ветра не было, и звенели оглушительно, пронзительно, и звон этот разрывал голову, проникал в каждую клетку тела, и не было от него спасения.

А потом из темноты выступил он.

Высокий, бледный, в старинном тёмно-вишнёвом кафтане, расшитом серебряными нитями, с чёрными, как смоль, волосами, перехваченными на затылке тонким серебрянным шнуром, и глазами — чёрными, бездонными, в которых не было ни зрачков, ни белков, только пустота, только ночь. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ничего — ни злобы, ни интереса, ни даже любопытства. Только пустота. И в этой пустоте Арина вдруг почувствовала такую бездну одиночества, такой вековой, вселенский холод, что у неё перехватило дыхание.

— Ты пришла, — сказал он. Голос его звучал не снаружи, а внутри неё, прямо в голове, и от этого голоса по спине побежали мурашки.

— Я не хотела, — ответила Арина, и голос её прозвучал жалко, по-детски. — Я заблудилась. Я не знала, куда иду.

— Ты пришла, — повторил он, и в пустоте его глаз мелькнуло что-то, похожее на тень. — Теперь поздно.