Звон. Навь

— Я не знаю, — честно ответила Арина. — Но я чувствую, что не могу просто отвернуться. Он так одинок, Дмитрий Сергеевич. Вы бы видели его глаза. В них такая тоска, такая пустота, что сердце разрывается.

— Он мёртв, Арина, — твёрдо сказал Дмитрий. — Мёртв уже несколько столетий. В нём нет ничего человеческого, только голод. И если вы пойдёте к нему, он вас сожрёт.

— А если я смогу изменить его природу? — прошептала Арина.

Дмитрий смотрел на неё и видел, как меняется её лицо. В нём появлялось что-то новое — решимость, почти одержимость. И это пугало его больше, чем любые ночные видения.

Он ушёл, а Арина осталась одна. Сидела за столом, глядя на угасающий за окном свет, и думала о Звениславе. О его глазах, полных тоски, о его голосе, в котором звучала такая безнадёжность, что хотелось плакать.

Вечер опустился на деревню синий, морозный. Тётушка Марья хлопотала, поила чаем, рассказывала какие-то истории. Арина слушала вполуха, но мысли её были далеко.

Когда стемнело окончательно, она легла на свою лавку, укрылась одеялом и закрыла глаза. Долго лежала, прислушиваясь к себе.

И вдруг он пришёл.

Сначала тихий, едва различимый. Потом громче, настойчивее, и в нём уже не было прежней пустоты — в нём звучала мольба. Звенислав звал её. Не приказывал, не манил, как раньше, а именно звал, просил, умолял.

Арина села на постели, зажимая уши руками, но звон проникал сквозь пальцы, звучал прямо в голове, и с каждым ударом сердце её отзывалось на него.

— Не ходи, — услышала она вдруг голос тётушки.

Марья Ильинична стояла на пороге, бледная, с зажжённой свечой в руке.

— Не ходи, девонька, — повторила она. — Не слушай. Это обман.

— Я не могу, тётушка, — прошептала Арина. — Он зовёт меня. По-настоящему зовёт. Не как раньше. Он просит помощи.

— Просит? — горько усмехнулась тётушка. — Они все просят. А потом берут. И не отдают.

Но Арина уже встала. Накинула на плечи тулуп, сунула ноги в валенки. Движения её были медленными, заворожёнными, словно она шла во сне.

— Простите меня, тётушка, — сказала она, не оборачиваясь. — Я должна.

И вышла в ночь.

Лес встретил её тишиной. Деревья стояли неподвижно, залитые лунным светом. Арина шла, не разбирая дороги, но ноги сами несли её туда, куда нужно. Звон вёл её, как маяк ведёт корабль.

Колокольня выросла перед ней внезапно. Чёрная, огромная, она возвышалась над лесом, уходя в звёздное небо. Колокол на ней раскачивался, хотя ветра не было, и издавал тот самый звук. Арина подошла, положила руку на холодный, шершавый кирпич. Стена была ледяной, но под пальцами вдруг возникло тепло — слабое, едва уловимое, но живое.

«Он здесь. Он ждёт меня», — подумала она, и сердце её забилось быстрее не от страха, а от какого-то дикого, первобытного предвкушения.

— Я пришла, — сказала она громко, и голос её прозвучал в ночной тишине неожиданно отчётливо. — Ты звал — я здесь. Выходи.

Тишина. Потом из тени у подножия колокольни выступила фигура. Он был таким же, как во сне: высокий, бледный, в тёмном кафтане, с чёрными волосами и глазами — бездонными, чёрными.

При лунном свете он казался ещё более нереальным, чем во сне. Бледная кожа, отливающая серебром, чёрные волосы, в которых запутались звёзды, и глаза — эти страшные и прекрасные глаза. Когда он смотрел на неё, Арина чувствовала себя так, словно проваливается в бездонный колодец, но падение это было не страшным, а сладким.

— Ты пришла, — сказал Звенислав, и голос его дрогнул. — Я не верил, что ты придёшь.

— Я пришла, — ответила Арина, чувствуя, как её собственный голос звучит глухо и неуверенно рядом с его глубоким, вибрирующим тоном. — Расскажи мне. Всё расскажи.

Он смотрел на неё долго, изучающе. Потом кивнул и шагнул ближе. Холод, исходивший от него, обжёг кожу, но Арина не отступила.

— Садись, — сказал он, указывая на большой камень у подножия колокольни. — История эта долгая. И страшная.

Глава 9. Исповедь

Ночь стояла над лесом тихая и прозрачная. Луна висела прямо над колокольней, заливая поляну призрачным светом. Арина сидела на большом замшелом валуне, кутаясь в тулуп, и смотрела на него. Звенислав стоял в двух шагах, и лунный свет, падая на его лицо, делал его ещё более бледным, почти прозрачным. Чёрные глаза его были устремлены куда-то вдаль.

— Я родился здесь, — начал он тихо. — Только тогда здесь не было леса — был терем, высокий, с золочёной кровлей. Мой отец, князь Святослав, поставил его на высоком холме. Я помню этот терем… помню запах сосновых брёвен…

Арина слушала, затаив дыхание. Его голос завораживал, убаюкивал, но в то же время держал в напряжении. Она смотрела на его руки, которыми он жестикулировал, рассказывая, и думала о том, что эти же руки, возможно, убивали. Но сейчас они казались ей просто красивыми — длинные пальцы, бледная кожа.

— Была у меня невеста. Милава, — продолжал он. — Я увидел её однажды на ярмарке…

Он улыбнулся — впервые за всё время — и улыбка эта была такой светлой, такой человеческой, что у Арины защемило сердце.

— А потом пришла война. Не знаю, кто это был — литва, разбойники или свои же… Они напали ночью… — Голос его дрогнул.

Он рассказывал о гибели родителей, о пытках, о том, как висел на колоколе, истекая кровью, и смотрел на восходящее солнце. Арина слушала, и сердце её разрывалось от жалости. Перед ней стоял не монстр, а несчастный, замученный мальчишка.

— А потом, когда я уже почти ничего не чувствовал, этот колокол зазвонил сам собой, — закончил он. — И в этом звоне я вдруг услышал голос. Он сказал: «Ты не умрёшь. Ты останешься здесь. Навсегда. Будешь звенеть и звать. И те, кто придёт на твой звон, отдадут тебе свои жизни.»

— И ты согласился? — прошептала Арина.

— У меня не было выбора, — горько усмехнулся он. — Я умирал. А он предлагал жизнь. Я согласился. И в тот же миг моя душа отделилась от тела и вошла в этот колокол.

— Сколько их было? — спросила она тихо.

— Семь, — ответил он. — Семь девушек за пятьсот лет. Я помню каждую. Их лица, их последние вздохи. Они приходили ко мне с надеждой, а я… я выпивал их до дна. Я чудовище, Арина. Ты должна это понимать.

— Ты не чудовище, — покачала она головой. — Ты жертва.

— Какая разница? — горько усмехнулся он. — Жертва или чудовище — исход один. Я убиваю тех, кто мне доверяет. И тебя убью, если ты останешься. Уходи, пока не поздно.

— А если я не хочу уходить? — спросила Арина, глядя ему прямо в глаза.

Он замер. В чёрных глазах его мелькнуло что-то, чего она не видела раньше — надежда, смешанная со страхом.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я сильнее тебя. Если я потеряю контроль, если голод возьмёт верх, я не смогу остановиться. Я высосу из тебя всю жизнь, и ты умрёшь. Как те семь.

— А ты попробуй не терять контроль, — твёрдо сказала Арина. — Ты говорил, что во мне есть свет. Что я могу тебя спасти. Так давай попробуем. Вместе.

«Господи, что я говорю? — мелькнула паническая мысль. — Это безумие. Он же только что признался, что убил семь человек. Но… но когда он смотрит на меня, я чувствую себя… нужной. По-настоящему нужной. Не как на петербургских балах, где все играют роли. Здесь всё по-настоящему. И он… он тоже настоящий».

Он смотрел на неё долго. Потом шагнул к ней, поднял руку и осторожно, словно боясь обжечься, коснулся её щеки.

Это прикосновение обожгло холодом, но Арина не отстранилась. Она смотрела в его глаза и видела в них отражение луны, леса, озера — и что-то ещё, что-то тёплое, живое, что рождалось в нём прямо сейчас.

— Спасибо тебе, — прошептал он. — За то, что пришла. За то, что слушаешь. За то, что не боишься.

— Я боюсь, — ответила она. — Очень боюсь. Но страх — не причина отказываться от того, что важно.

Луна зашла за облако, и поляна погрузилась в темноту. Арина почувствовала, как холодные пальцы Звенислава сжимают её руку, и вдруг поняла: что-то изменилось. Грань между ними, между мирами, стала тоньше.

— Мне пора, — сказала она, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Я вернусь. Обещаю.

— Я буду ждать, — ответил он. — Всегда.

Арина повернулась и пошла прочь от колокольни, не оглядываясь. Лес расступался перед ней. Она шла быстро, почти бежала.

У околицы её ждал Дмитрий. Бледный, встревоженный, с топором в руке.

— Жива? — выдохнул он. — Цела?

— Жива, — ответила Арина и вдруг разрыдалась, уткнувшись ему в грудь.

Дмитрий обнял её, прижал к себе, и они стояли так посреди заснеженной улицы.

Глава 10. Тайна

Солнце взошло над Валдаем багровое, тяжёлое. Арина сидела на крыльце дома тётушки Марьи, закутавшись в тулуп, и смотрела на лес, откуда пришла всего несколько часов назад. Глаза её были красны от слёз и бессонной ночи, но в глубине зрачков горел тот странный огонь, который появляется у людей, переживших нечто, переворачивающее всю жизнь.

Дмитрий стоял рядом и молчал.

— Ты замёрзнешь, — сказал он наконец. — Идём в дом.

Арина кивнула, но не двинулась с места.

— Он рассказал мне всё, — произнесла она тихо. — Про свою жизнь, про смерть, про тех девушек. Их было семь. И все они умерли из-за него. Не потому что он злой — потому что не мог иначе.

Дмитрий молчал.

— Ты ему веришь? — спросил он наконец.

— Верю, — просто ответила Арина. — Я видела его глаза. Такое не сыграть.

«Или сыграть? — тут же кольнула мысль. — В школе нас учили, что в свете все играют. Улыбки, реверансы, комплименты — всё ложь. Но там, у колокольни, не было света. Только луна, холод и он. И его глаза… если это игра, то он величайший актёр из всех, кого я встречала.»

— И что ты ему ответила?

— Что попробую помочь. Что не брошу.

Дмитрий вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Знаешь, Арина, — начал он медленно, — я ведь тоже не сразу стал тем, кто я есть. Когда бабка моя умерла, я остался один с её знанием. И первое время тоже боялся. Боялся, что сила, которая во мне проснулась, возьмёт верх.

Он повернулся к ней.

— Твой княжич не боролся пятьсот лет. Он плыл по течению, брал то, что давали, и оправдывал себя голодом. Это не зло, Арина, это слабость. Слабость, которая стоит жизни семи девушкам. Ты уверена, что хочешь связать свою судьбу с таким существом?

— Он не существо, — возразила Арина. — Он человек. Был человеком. И остался им где-то глубоко внутри. И если я уйду сейчас, если брошу его, я ничем не буду лучше тех, кто его убил.

Дмитрий смотрел на неё долго.

— Ты либо самая смелая женщина, которую я встречал, либо самая безумная, либо просто глупая, — сказал он. — Или и то, и другое сразу.

— Может, и так, — улыбнулась она. — Но я не могу иначе.

— Понимаю, — кивнул он. — И, как бы мне ни было тяжело, я помогу тебе. Чем смогу. Потому что… — Он запнулся. — Потому что ты мне дорога.

Арина взяла его руку в свою, сжала.

— Спасибо, Дмитрий.

В доме пахло блинами. Тётушка Марья, увидев их на пороге, всплеснула руками.

— Нагулялись? — спросила она. — Садитесь завтракать.

Арина ела через силу, но с каждым куском чувствовала, как возвращаются силы. После завтрака Дмитрий ушёл, пообещав вернуться к вечеру. Арина осталась помогать тётушке по хозяйству.

К вечеру, когда солнце снова начало клониться к закату, она вышла на крыльцо. Воздух был морозный, чистый.

— Арина! — окликнул её Дмитрий.

Он стоял у калитки, и вид у него был встревоженный.

— Пойдём, — сказал он. — Я кое-что нашёл.

Он протянул ей потрёпанную тетрадь. Арина взяла её дрожащими руками, открыла наугад и замерла.

Почерк был старинным, но разборчивым. И первые строки заставили сердце её пропустить удар:

«Лето 6849-е от сотворения мира… записано сие мною, иноком Феофаном, бывшим духовником князя Святослава Валдайского. О страшном деле сем поведаю, дабы знали потомки, какая сила таится в земле нашей и какую цену платят люди за гордыню свою…»

— Это… это про него? — прошептала Арина.

— Про них, — кивнул Дмитрий. — Про весь род. Там много чего написано. И про колокольню, и про княжича, и про то, как он… как он стал тем, кем стал.

Арина подняла на него глаза, полные благоговейного ужаса.

— Где ты это взял?

— У деда Афанасия. Он хранит все старые бумаги, что от предков остались. Говорит, эту тетрадь его прапрадед нашёл в лесу, возле колокольни, ещё до того, как она совсем заброшенной стала. Видно, кто-то из монахов обронил, когда уходил. Или нарочно оставил, как предупреждение.

— Ты читал?

— Прочитал, пока тебя ждал. — Дмитрий помолчал. — Арина, там такое… я даже не знаю, как сказать. Тот, кого ты хочешь спасти, не просто жертва. Он сам выбрал свою участь. Сознательно. Из мести. Из гордыни.

— Что ты имеешь в виду? — Арина почувствовала, как холодеют пальцы.

— Прочти, — Дмитрий кивнул на тетрадь. — Сама всё увидишь. Только… будь готова. Правда может оказаться горше, чем ты думаешь.

Арина сжала тетрадь в руках, чувствуя под пальцами шершавую кожу переплёта, и вдруг поняла, что боится. Боится открыть эту книгу, боится узнать то, что может разрушить всё, во что она успела поверить.

Но выбора не было. Она должна была знать.

Тетрадь пахла старостью — плесенью, воском, сухими травами, которыми перекладывали листы, чтобы уберечь от сырости. Кожаный переплёт потрескался на сгибах, и оттуда сыпалась труха. Арина осторожно перевернула первую страницу, и перед ней предстали строки, выведенные твёрдой, уверенной рукой, с характерными для старинных рукописей выносными буквами и вязью.

«Лета 6849-го, месяца сентября в 15 день, на память святого мученика Никиты, начах писати сие, аз, недостойный инок Феофан, бывший духовник благовернаго князя Святослава Валдайскаго. Да ведают потомки, какая скверна гнездится в земле нашей и как диавол уловляет души человеческие лестию и гордынею».

Арина вздрогнула. Начало было зловещим. Она перевела взгляд на Дмитрия, тот сидел рядом, заглядывая через плечо, и молчал. Свеча оплывала, бросая на пожелтевшие листы дрожащие тени.

«Князь Святослав, муж мудрый и благочестивый, поставил град свой на Валдайском озере, на месте, где издревле было капище идольское. Место то было проклятое, ибо язычники там кровь проливали и бесам поклонялись. Но князь, по совету священников, повелел сокрушить капище и воздвигнуть церковь во имя Пресвятой Богородицы. И была та церковь украшением всему краю, и люди крестились, и бесы бежали. Но, видно, не все бесы бежали, иные затаились, ждали своего часа».

Арина почувствовала, как холодок пробегает по спине. Она читала дальше, и строки становились всё более мрачными.

«У князя Святослава был единственный сын, Звенислав. Отрок сей с младых ногтей отличался нравом строптивым и гордым. Красив был лицом, силён телом, ума острого, но сердце имел чёрствое и жестокое. Любил он забавы кровавые — охоту, где самолично добивал зверя, и кулачные бои, где не щадил противников. Не раз князь-отец наказывал его, но ничто не помогало. Говорили, что в отроке том сидит бес гордыни, ибо прадед его был язычником и жрецом на том самом капище».

— О нём это, — прошептала Арина. — О Звениславе.

— Читай дальше, — тихо сказал Дмитрий.

«Когда минуло Звениславу шестнадцать лет, воспылал он страстью к девице простого звания, дочери смерда, что жил на окраине княжества. Девицу звали Милава. Была она чиста и добра, и многие искали её руки, но она ни на кого не глядела, кроме княжича. А он, по наущению диавольскому, возжелал её не как жену, а как игрушку. Обещал жениться, но сам только тешил свою похоть. Когда же Милава понесла от него, он прогнал её, боясь гнева отцова. Девушка от стыда утопилась в озере, и тело её нашли только через седмицу».

Арина зажмурилась. Этого Звенислав не рассказывал. Он говорил о Милаве с нежностью, называл невестой, а выходило совсем иное.

«Отец Милавы, смерд Прокопий, пришёл к князю Святославу с плачем и требовал правды. Князь, узнав о содеянном сыном, разгневался и повелел Звениславу жениться на убитой горем семье, дать выкуп и замолить грех в монастыре. Но Звенислав не покорился. Он бежал из терема и скрывался в лесах, где, по слухам, приносил жертвы на старом капище, моля бесов о помощи».

— Боже, — выдохнула Арина. — Он убил её? Он виноват в её смерти?

— Читай, — повторил Дмитрий. — Там ещё есть.

«И услышал его диавол. Явился ему в образе чёрного всадника и сказал: „Дам тебе силу великую, да будешь княжить над всеми окрестными землями, и никто не посмеет тебе перечить. Но за это отдашь мне душу свою, и после смерти будешь вечно служить мне“. Звенислав, ослеплённый гордыней и злобой на отца, согласился. И стал он с того дня сам не свой — творил дела тёмные, насылал порчу на недругов, и сила его росла, но лицо его бледнело, а глаза становились чёрными, как угли».

— Это похоже на то, что он рассказывал, — прошептала Арина. — Только он говорил, что голос предложил ему жизнь в обмен на его душу, когда он умирал. А тут — он сам пошёл на сделку, ещё до смерти.

— Может, он и тогда соврал, — жёстко сказал Дмитрий. — Или запамятовал за пятьсот лет. Читай, что дальше.

«Проклятый княжич вскоре довёл отца до гнева и скорби. Князь Святослав, видя, что сын его стал чужим, словно подменили его, хотел было запереть его в монастыре до покаяния, но не успел. Налетели на терем враги — не то литва, не то разбойники, а по правде — то были люди, которых Звенислав сам призвал, желая погубить отца и сесть на его место. Но тёмные силы обманули его: враги не пощадили никого. Князя убили, княгиню зарезали, а самого Звенислава схватили и приволокли к недостроенной колокольне, что возводили по обету князя Святослава».

Арина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Если это правда, то Звенислав — не жертва, а предатель, убийца собственных родителей.

«И там, на колокольне, надругались над ним враги, а после повесили на верёвке прямо на колокол. И висел он долго, мучился, но не каялся. И когда умирал, возопил к тому, кому продал душу: „Помоги мне! Дай мне силу отомстить! Я буду твоим слугой вечно!“ И услышал его диавол. Душа его, чёрная, как смоль, не нашла покоя ни в раю, ни в аду, а привязалась к тому колоколу, и стала звать живых, чтобы пить их жизнь и продлевать своё проклятое существование. И колокол тот сам собой звонит, заманивает путников, и кто услышит тот звон — пропадёт».

Дальше шли описания случаев, как люди гибли возле колокольни, как иноки пытались изгнать беса, но тщетно. Феофан заканчивал свою летопись предостережением:

«Посему завещаю всем, кто будет читать сие: не ходите к той колокольне, не слушайте звон, ибо там живёт неупокоенная душа, проданная диаволу. Молитесь за упокой княжича Звенислава, но знайте: нет ему прощения, пока не найдётся тот, кто сможет растопить лёд в его сердце и спасти его любовью. Но возможно ли сие? То ведает один Господь».

Арина захлопнула тетрадь. Руки её дрожали, в глазах стояли слёзы — не жалости, а какого-то горького разочарования. Всё, что он говорил, всё, чему она поверила, оказалось ложью? Или полуправдой? Или этот летописец ошибался?

— Ты веришь этому? — спросила она, глядя на Дмитрия.

— Верю, — просто ответил он. — Слишком многое сходится. И то, что он говорил тебе про голос, и про Милаву, и про смерть. Только он вывернул всё в свою пользу, представил себя жертвой. А по этой летописи выходит, что он сам был виноват. Сам навлёк беду. И сам продал душу.

— Но может, монах ошибался? — возразила Арина.

— Может, и так, — согласился Дмитрий. — Но зачем ему наговаривать? Он пишет это как предостережение. И потом, ты сама говорила, что он признался в гибели семи девушек. Значит, в нём есть тьма.

Арина молчала. Перед ней стоял сложный выбор: верить ли тому, что она услышала от Звенислава, или поверить древней летописи.

«Что же ты такое, Звенислав? — думала она, глядя на пожелтевшие страницы. — Княжич, жертва, убийца? Или всё вместе? Твоя история была так искренна, твои глаза… Неужели и это была ложь? Но тогда зачем тебе лгать мне? Чего ты хочешь?»

Истина, скорее всего, была где-то посередине. Но одно она знала точно: он не просто жертва. Он — сложное, противоречивое существо, в котором есть и свет, и тьма.

— Я должна спросить его, — решила она. — Прямо. Всё, что здесь написано. Посмотреть ему в глаза.

— Ты пойдёшь к нему снова? — Дмитрий нахмурился.

— Пойду. Сегодня же ночью. Я должна знать правду.

Глава 11. Вороны

Арина провалилась в сон неожиданно быстро — едва голова коснулась подушки, как сознание поплыло, истаяло, и она оказалась в ином месте, даже не успев испугаться. Словно невидимая сила подхватила её и перенесла через грань миров, туда, где не было ни дня, ни ночи, ни тепла, ни холода — только бесконечная, тягучая серая пустота.

Она стояла посреди металлической равнины, уходящей во все стороны до самого горизонта. Гладкая, холодная поверхность отражала её фигуру, но отражение было каким-то странным — плоским, неживым, словно она смотрелась не в зеркало, а в застывшую ртуть. Небо над головой светилось ровным, тусклым светом, без намёка на солнце или луну. Ни облачка, ни звезды, ни проблеска — только бесконечная серая гладь, давящая на глаза.

Арина сделала шаг. Металл под ногами отозвался глухим, ватным звуком, словно звук тонул в этой поверхности, не находя выхода. Ещё шаг, другой. Тишина здесь была особенной — не просто отсутствие звуков, а их полное, абсолютное отрицание. Она давила на уши, проникала в голову, и от этого начинала кружиться голова.