Песня жаворонка

У Рэя было верное сердце, и ему стоило большого труда отказаться от Бога. Он принадлежал к числу пасынков судьбы и мало что нажил, несмотря на тяжкие труды: все лучшее всегда доставалось другим. Он участвовал в нескольких начинаниях, на которых другие обогатились, но всегда входил в дело слишком рано или слишком поздно. За годы странствий он накопил кучу сведений (в целом истинных, но никак не связанных между собой, а потому вводящих в заблуждение), приобрел высокие понятия о личной чести, сентиментальное преклонение перед всеми женщинами (как добродетельными, так и безнравственными) и жгучую ненависть к англичанам. Тея часто думала, что лучшая черта Рэя – его любовь к Мексике и мексиканцам, которые всегда были добры к нему, когда он, бездомный мальчишка, забрел через границу в другую страну. В Мексике Рэй всегда был «сеньор Кен-эй-ди», и, когда к нему так обращались, он становился другим человеком. Он бегло говорил по-испански, и солнечное тепло этого языка не давало ему стать жестким, как его подбородок, или узким, как его популяризированные представления о науке.

Пока Рэй курил сигару, они с Джонни заговорили об огромных состояниях, которые сколачивались на Юго-Западе, и о знакомых, которые разбогатели.

– Ты, наверное, там сорвать большой куш? – простодушно спросил Джонни.

Рэй улыбнулся и покачал головой:

– Я чаще терял, чем находил. И ни в одном деле не знал, что к чему. Поэтому всегда продавал слишком рано или слишком поздно. Но мое от меня не уйдет, верь моему слову.

Рэй принял задумчивый вид, поудобнее устроился в тени и выкопал в песке ямку – упор для локтя.

– Ближе всего к удаче я был в истории с «Брачным чертогом». Если б я не вышел из дела, был бы сейчас богат. На волосок не хватило.

Джонни пришел в восторг:

– Не может быть! Это серебряная жила, да?

– А что же еще! Там, в Озерной долине. Я заплатил изыскателю несколько сотен, а он мне дал пачку акций. Но прежде чем мы успели хоть что-нибудь заработать, мой зять умер от лихорадки на Кубе. Сестра прямо с ума сходила, ей нужно было обязательно привезти его тело обратно в Колорадо, чтобы похоронить. Я понимал, что это дурь, но она моя единственная сестра, другой нету. Мертвым путешествовать накладно, и мне пришлось продать свою долю в шахте, чтобы набрать Элмеру на билет. Через два месяца ребята напали на большой карман в скальной породе, полный самородного серебра. Они назвали эту шахту «Брачный чертог». Причем, как ты понял, это была не руда. Это было чистейшее мягкое самородное серебро – хоть сразу переплавляй в доллары. Ребята его выковыривали долотами. Если бы старина Элмер не сыграл со мной такую штуку, я бы заработал тысяч пятьдесят. Вот, Испанец, так я прошел на волосок от богатства.

– Я помню. Когда в том кармане ничего не остаться, город разориться.

– Еще бы. Чем больше радуешься, тем горше потом плакать. Это оказалась не жила, просто карман в породе, который когда-то наполнился расплавленным серебром. Можно было ожидать, что где-нибудь поблизости найдется еще, но нет. Nada[14]. Кое-какие дураки до сих пор копают на той горе.

Когда Рэй докурил сигару, Джонни взял мандолину и завел любимую песню Кеннеди – Ultimo Amor[15]. Было три часа пополудни, самое жаркое время дня. Узкая полоса тени все это время медленно расширялась, и теперь дно амфитеатра отчетливо делилось на две половины: сверкающую желтую и темную фиолетовую. Мальчики вернулись и начали строить пещеру разбойников, чтобы разыграть в лицах славные деяния бандита Педро. Джонни, грациозно распростершись на песке, томно бренчал: с Ultimo Amor он перешел на Fluvia de Oro[16], а потом на Noches de Algeria[17].

Каждый из путешественников погрузился в собственные мысли. Миссис Тельямантес припомнила площадь в родном городке: белые ступени собора, где преклоняли колени прохожие, круглые кроны акаций, играющий на площади оркестр. Рэй Кеннеди думал о будущем, предаваясь большой американской мечте о легких деньгах, об удаче где-нибудь в горах – нефтяной скважине, медной залежи, золотой жиле. Каждый раз, когда железнодорожник-новобрачный раздавал сигары, Рэй думал, что он-то умнее: он не женится, пока не найдет свой идеал и пока у него не будет достаточно денег, чтобы жена жила как королева. Он верил, что нашел свой идеал вот в этой головке с желтыми косичками, что сейчас стелются по песку, и что к тому времени, как девочка созреет, он разбогатеет и сможет обеспечить ей королевскую жизнь. Он точно разбогатеет, надо только сбросить лямку железной дороги.

Тея, взволнованная рассказами о приключениях, о Большом каньоне и Долине Смерти, вспоминала собственное большое приключение. В самом начале этого лета ее отца пригласили в Вайоминг, недалеко от Ларами, провести съезд первопроходцев западных земель, старых обитателей фронтира. Он взял Тею с собой, чтобы она играла на органе и исполняла патриотические песни. В Вайоминге они остановились в доме старого ковбоя, который рассказал им о плоскогорье, называемом Ларамийской равниной, где до сих пор можно было увидеть следы фургонов, принадлежавших мормонам и золотоискателям. Старик даже вызвался отвезти мистера Кронборга в горы и показать ему историческую местность, хотя для однодневной поездки путь был очень долгий. Тея страстно умоляла отца взять ее с собой, и старик, польщенный таким вниманием к своим рассказам, замолвил за нее словечко.

Они выехали из Ларами еще до свету, на повозке с упряжкой крепких мулов. Всю дорогу старик рассказывал про золотую лихорадку сорок девятого года. Он тогда работал на товарном поезде, который медленно ползал по равнине от Омахи до Черри-Крик (как тогда назывался Денвер) и обратно, и, конечно, перевидал множество партий поселенцев, вереницы фургонов, тянувшихся в Калифорнию. Он рассказывал об индейцах и бизонах, о жажде и резне, о блужданиях в метели и одиноких могилах в пустыне.

Дорога, которой они ехали, была дика и прекрасна. Она вела все вверх и вверх, мимо гранитных скал и чахлых сосен, в объезд глубоких расселин и отдающихся эхом пропастей. Когда они достигли нагорья, оно оказалось огромной плоской равниной, усеянной белыми валунами, над которыми выл ветер. Тропа была не одна, как ожидала Тея, а много: глубокие рытвины, продавленные в земле колесами тяжелых фургонов и теперь заросшие сухой белесой травой. Колеи шли рядом; когда одна становилась слишком глубокой, следующий обоз ехал уже не по ней, а правее или левее, прокладывая новую. Да, это были всего лишь старые колеи от фургонов, идущие с востока на запад, заросшие травой. Но когда Тея бегала среди белых валунов, у нее на глаза навернулись слезы от ветра, трепавшего ее юбки во все стороны, а может, слезы появились бы и без ветра. Старый ковбой нашел в одной колее железную воловью подкову и подарил Тее на память. С запада виднелись синие горы, гряда за грядой, и в самой дали – заснеженные вершины, белые, продуваемые всеми ветрами. Там и сям на их пики были наколоты облака. Снова и снова Тее приходилось на минутку прятать лицо от холода. Старик сказал, что ветер на этой равнине никогда не спит. Время от времени над головой путников пролетали орлы.

На обратном пути старик рассказал им, что был в Браунсвилле, штат Небраска, когда через реку Миссури впервые протянули телеграфные провода, и что первая телеграмма, пересекшая реку, была следующая: «На запад устремлен державы ход»[18]. Он стоял рядом в телеграфной конторе, когда аппарат защелкал, и все мужчины, кто там был, невольно и бессознательно сняли шляпы и стояли обнажив голову, пока телеграфист расшифровывал послание. Тея вспомнила это послание при виде следов фургонов, уходящих к голубым горам. Она сказала себе, что никогда, никогда его не забудет. Дух человеческой отваги словно до сих пор жил там, в вышине, где летают орлы. Еще долго потом, стоило Тее услышать вдохновляющую речь на Четвертое июля, или выступление оркестра, или парад в цирке, она вспоминала то продутое всеми ветрами нагорье.

И сегодня она заснула, думая о нем. Когда Рэй разбудил ее, лошади были уже запряжены в телегу, а Гуннар и Аксель упрашивали пустить их на переднее сиденье. Стало прохладно, солнце садилось, и пустыня пылала огнем. Тея умиротворенно села назад вместе с миссис Тельямантес. Они ехали домой, в небе проступали звезды, бледно-желтые на желтом, а Рэй и Джонни затянули бойкую песню железнодорожников. Эти песни обычно родятся на Южно-Тихоокеанской железной дороге и проходят по всей длине ветки Санта-Фе и системы Q[19], а потом забываются, уступая место новой. Эта песня была о танцульках мексов, и припев звучал примерно так:

Педро, Педро, развернись!Шаг налево, раз-два-раз,Есть ребята крепкие, есть ребята сметкие,А ребята золотые из Испании у нас!Да, ребята золотые из Испании у нас![20]

VIII

Зима в том году наступила поздно. Весь октябрь стояли солнечные дни, и воздух был прозрачен, как хрусталь. Городок сохранял бодрый летний вид, пустыня сверкала на свету, и песчаные холмы вдалеке каждый день играли волшебными переливами красок. Сальвии в палисадниках цвели упорней обычного, листья тополей долго блистали золотом, прежде чем опасть, а зелень тамарисков начала бледнеть и блекнуть лишь в ноябре. На День благодарения разразилась метель, а потом наступил декабрь, теплый и ясный.

У Теи теперь было три ученицы. Она преподавала музыку трем девочкам, чьи матери заявили, что учитель Вунш чрезмерно строг. Уроки проходили по субботам, и из-за этого, конечно, у Теи было меньше времени на игры. Но она не расстраивалась, потому что ей разрешили потратить заработанное – ученицы платили по двадцать пять центов за урок – на то, чтобы оборудовать себе комнатку наверху, в мезонине. Это была крайняя комната во флигеле, не оштукатуренная, но уютно обитая мягкими сосновыми досками. Потолок такой низкий, что взрослый мог бы коснуться его ладонью, и еще понижался в обе стороны. Окно только одно, зато двойное и до пола. В октябре, когда днем было еще тепло, Тея и Тилли оклеили стены и потолок комнаты одними и теми же обоями: мелкие коричневые и красные розы на желтоватом фоне. Тея купила коричневый хлопчатобумажный ковролин, и старший брат, Гас, уложил его как-то в воскресенье. Тея смастерила белые марлевые занавески и повесила на тесемке. Мать подарила ей старый гардероб грецкого ореха с надтреснутым зеркалом, а кровать у Теи была своя, узкая, невзрачная, тоже ореховая. Синий умывальный гарнитур – таз и кувшин – Тея выиграла на благотворительной лотерее в церкви. В изголовье кровати стоял высокий цилиндрический деревянный ящик для шляпок из магазина готового платья. Тея поставила его на попа́ и задрапировала кретоном, и получилась почти совсем не шаткая подставка для лампы. Брать наверх керосиновую лампу Тее не разрешали, поэтому Рэй Кеннеди подарил ей железнодорожный фонарь, при свете которого она могла читать по вечерам.

Зимой в чердачной комнатке Теи было зверски холодно, но, вопреки советам матери и Тилли, она всегда оставляла окно чуточку открытым. Миссис Кронборг заявила, что у нее «никакого терпения не хватает на эту американскую физиологию», хотя лекции о вреде алкоголя и табака для мальчиков были, несомненно, полезны. Тея спросила доктора Арчи про окно, и он сказал, что девочке, которая поет, нужно изобилие свежего воздуха, иначе она охрипнет, и что холод закалит ее горло. Он сказал, что самое важное – держать ноги в тепле. В особо холодные ночи Тея всегда после ужина засовывала в печку кирпич, а когда уходила наверх, заворачивала его в старую фланелевую юбку и клала себе в постель. Мальчишки, которые ни за что не стали бы нагревать кирпичи для себя, иногда воровали кирпич у нее и считали это отличной шуткой.

Когда Тея залезала под красное одеяло, холод порой долго не давал ей уснуть, и она утешала себя, припоминая все, что могла, из книжки о полярниках – толстого тома в сафьяновом переплете, купленного отцом у книготорговца. Она думала об участниках экспедиции Грили: как они лежали в промороженных спальных мешках, и каждый берёг последние крупицы собственного тепла, пытаясь удержать его, борясь с наступающим холодом, который придет уже навсегда. Примерно через полчаса теплая волна постепенно заливала ее тело и круглые крепкие ножки; Тея светилась, как маленькая печка, теплом собственной крови, и тяжелые лоскутные одеяла и красные шерстяные согревались там, где касались ее, хотя дыхание порой замерзало инеем на покрывале. К рассвету огонь внутри тела успевал прогореть, и тогда Тея часто просыпалась и обнаруживала, что свернулась в плотный клубок и ноги несколько закоченели. Но это лишь помогало вставать по утрам.

Вселение в отдельную комнату открыло новую эру для Теи. Оно стало вехой в ее жизни. До сих пор, если не считать лета, когда можно было сбежать на волю, Тея жила в постоянной суматохе: семья, школа, воскресная школа. Постоянный гам вокруг заглушал голос, звучащий у нее внутри. В крайней комнате флигеля, отделенной от других комнат на этаже длинным, холодным, нежилым складом для дров, у Теи лучше работала голова. Ей удавалось более четко всё обдумывать. У нее рождались приятные планы и разные мысли, которые до сих пор не приходили ей в голову. Некоторые идеи были как спутники, как старшие мудрые друзья. Утром, одеваясь на холоде, она оставляла их в комнате, и вечером, после долгого дня, поднявшись наверх с фонарем и закрыв за собой дверь, обнаруживала, что они ее ждут. На счастье Теи, не было никакого мыслимого способа протопить эту комнату, иначе ее непременно занял бы кто-нибудь из старших братьев.

Со времени переезда наверх Тея жила двойной жизнью. В течение дня, забитого делами, она была одним из детей Кронборгов, зато ночью становилась другим человеком. В ночь на субботу и на воскресенье Тея всегда подолгу читала в кровати. Часов у нее не было, и ругать ее было некому.

Рэй Кеннеди, возвращаясь из депо в пансион, где жил, часто поднимал голову и видел, что у Теи в окне горит свет, когда все остальные окна темные, и это казалось ему дружеским приветом. Он был верен, и никакие разочарования этого не изменили. В глубине души он оставался все тем же шестнадцатилетним мальчиком, который уже было приготовился замерзать вместе со своими овцами в вайомингской метели, а потом его спасли только для того, чтобы он продолжал заведомо проигрышную игру верности.

Рэй не очень отчетливо представлял, что именно происходит в голове у Теи, но точно знал: там что-то происходит. Он часто говорил Испанцу Джонни: «Эта девочка развивается просто любо-дорого как». Тея была неизменно терпелива с Рэем и даже прощала ему вольности с ее именем. За пределами семьи жители Мунстоуна, кроме Вунша и доктора Арчи, звали ее Тея, но Рэю такое обращение казалось холодным и недружественным, поэтому он называл ее Тэ. Однажды Тея вышла из себя и спросила почему, и он объяснил, что когда-то у него был приятель, Теодор, чье имя всегда сокращали именно так, а поскольку тот погиб в Санта-Фе, Рэю казалось естественным называть этим именем кого-нибудь еще. Тея вздохнула и сдалась. Она всегда была бессильна перед простодушными сантиментами и обычно просто меняла тему разговора.

Согласно городскому обычаю, каждая воскресная школа в Мунстоуне устраивала концерт перед Рождеством. Но в этом году школы решили объединиться и, как объявили с амвонов, «дать концерт духовных и светских произведений силами избранных талантов» в городском оперном театре. Должен был играть оркестр Мунстоуна под управлением учителя Вунша, и самым талантливым ученикам из каждой воскресной школы предстояло выступить. Тею организаторы записали по отделению инструментальной музыки. Она негодовала, потому что теплее всего публика всегда принимала вокальные номера. Тея отправилась к главе организационного комитета и сердито спросила, будет ли петь Лили Фишер, ее главная соперница. Оргкомитет возглавляла крупная, цветущая, напудренная женщина, записная участница Христианского союза женщин за трезвенность, из числа природных врагов Теи. Ее фамилия была Джонсон; ее муж держал конюшенный двор, и потому ее именовали миссис Конюшней Джонсон, чтобы не путать с однофамилицами. Миссис Джонсон была активной баптисткой, как и вундеркиндша Лили Фишер. Между баптистской церковью и церковью мистера Кронборга имело место не очень-то христианское соперничество.

Когда Тея спросила миссис Джонсон, позволят ли петь ее конкурентке, миссис Джонсон с живостью, свидетельствующей о том, что она давно готовилась к этому моменту, ответила:

– Лили весьма любезно согласилась прочитать стихотворение, чтобы уступить другим детям возможность спеть.

Нанося этот удар, она сверкала глазами (что твой Старый Моряк, подумала Тея). Миссис Джонсон не одобряла манеру воспитания Теи: подумать только – девочка якшается с мексиканцами и грешниками и вообще, как выразительно формулировала миссис Джонсон, «на короткой ноге с мужчинами». Она так обрадовалась возможности осадить Тею, что, несмотря на тугой корсет, не могла удержать порывистое дыхание, и ее кружева вместе с золотой цепочкой от часов вздымались и опадали «с отвесной крутизны»[21]. Тея, хмурясь, развернулась и медленно пошла домой. Она подозревала какую-то хитрость. Лили Фишер была самой заносчивой куклой на свете, и уступить другим случай блеснуть – это на нее не похоже. Те, кто умел петь, никогда не декламировали, потому что самые жаркие аплодисменты доставались певцам.

Однако когда программу отпечатали в типографии местной газеты, в ней значилось: «Инструментальное соло: Тея Кронборг. Декламация: Лили Фишер».

Поскольку в концерте должен был участвовать оркестр под управлением учителя Вунша, Вунш осмелел. Он настаивал, что Тея должна играть «Балладу» Рейнеке. Тея посоветовалась с матерью, и та согласилась, что «Баллада» придется не по нутру мунстоунской публике. Мать посоветовала сыграть что-нибудь с вариациями или на худой конец «Приглашение на танец».

На мольбы Теи Вунш ответил:

– Не иметь значения, что они любят. Пора им уже научить что-нибудь новое.

Тея была в уязвимом положении: у нее болел зуб и начался флюс, из-за этого она не высыпалась и у нее не было сил бороться. В конце концов местный зубной врач – неуклюжий, невежественный деревенский парень – вырвал больной зуб, хотя его, второй с краю, можно и нужно было сохранить. Доктор Арчи готов был отвезти Тею к дантисту в Денвер, но мистер Кронборг об этом и слышать не пожелал, хотя Рэй Кеннеди предлагал достать ей бесплатный билет. Из-за зубной боли, и дискуссий в семье на эту тему, необходимости приготовить для всех рождественские подарки, а также ходить в школу, заниматься музыкой и давать уроки по субботам, Тея едва таскала ноги.

В канун Рождества она была возбуждена и нервничала. Ей раньше не приходилось играть ни в оперном театре, ни перед таким количеством зрителей. Вунш настоял, чтобы она играла по памяти, и она боялась забыть ноты. Перед концертом всем участникам предстояло собраться на сцене и сидеть там, чтобы публика на них полюбовалась. Тея была в белом летнем платье с голубым кушаком, а вот Лили Фишер – в новом розовом шелковом, отделанном лебединым пухом.

Зал был битком набит. Похоже, пришел весь Мунстоун, даже миссис Колер (все в том же капюшоне) и старый Фриц. Сиденьями служили деревянные кухонные стулья, пронумерованные и прибитые к длинным доскам, которые удерживали их в ряду. Пол был не наклонный, и все стулья стояли на одном уровне. Самые заинтересованные зрители тянули шею через головы сидящих впереди, чтобы хорошо видеть сцену. Тея различала лица друзей. Вот доктор Арчи, который никогда не ходит на церковные концерты; вот дружелюбный ювелир, который заказывает для нее ноты (кроме часов, он продавал аккордеоны и гитары), и аптекарь, который часто дает ей книги почитать, и ее любимая школьная учительница. Вот Рэй Кеннеди, и с ним группа свежевыбритых железнодорожников. Вот миссис Кронборг, и с ней все дети, даже Тор, на которого по такому случаю надели новое плюшевое пальтишко. На задних рядах сидела небольшая группа мексиканцев; Тея разглядела блеск белых зубов Джонни и роскошных, гладко зачесанных волос миссис Тельямантес.

Оркестр сыграл «Избранные места из „Эрмини“[22]». Затем баптистский проповедник долго молился. Потом вышла Тилли Кронборг с красочной декламацией стихотворения «Мальчик-поляк»[23], и, когда она закончила, весь зал вздохнул с облегчением. Ни один оргкомитет не рискнул бы отказать Тилли в участии. С ней смирились, как с неизбежным испытанием, обязательной нагрузкой к любому развлечению. Единственным общественным объединением в городе, которому удавалось полностью избежать присутствия Тилли, был Клуб прогрессивных игроков в юкр. Когда она села, дамский квартет спел «Возлюбленный, уж ночь», и настала очередь Теи.

Исполнение «Баллады» занимало десять минут – на пять минут больше, чем нужно. Слушатели заерзали и принялись перешептываться. Тея слышала, как звенят браслеты миссис Конюшни Джонсон, обмахивающейся веером, и как кашляет отец – нервным кашлем проповедника. Лучше всех вел себя Тор. Когда Тея поклонилась и вернулась на свое место в глубине сцены, раздались обычные аплодисменты, но с жаром хлопали только на задних рядах, где сидели мексиканцы и клака Рэя Кеннеди. Было недвусмысленно ясно, что благодушно настроенная публика заскучала.

Поскольку в программе участвовала Тилли Кронборг, обязательно было также пригласить кузину жены баптистского проповедника. Обладательница низкого альта и уроженка Маккука, она спела «Я страж твой». После нее вышла Лили Фишер. Соперница Теи тоже была блондинка, но с волосами гораздо гуще, чем у Теи, и они спадали ей на плечи длинными округлыми кудряшками. Она играла у баптистов роль дитяти-ангелочка и выглядела точь-в-точь как прелестные детишки на рекламных календарях производителей мыла. Бело-розовое личико и застывшая на нем улыбка невинности явно имели типографское происхождение. У нее были длинные тяжелые ресницы, тянущие веки книзу, маленький ротик с поджатыми губками и узкие острые зубки, как у белки.

Лили начала:

– «„Твердыня вечная, укрой меня“ – так пела девушка беспечно…»[24]

Тея втянула воздух. Вот, значит, что они придумали: это и декламация, и песня, два в одном. Лили пропела весь гимн, размазанный на полдюжины куплетов стихотворения, с огромным успехом. В самом начале концерта баптистский проповедник объявил, что, поскольку программа очень длинная, выступлений на бис не будет. Но пока Лили возвращалась на место, аплодисменты бушевали так, что Тее пришлось признать: Лили вышла на бис с полным правом. На этот раз ей аккомпанировала сама миссис Конюшня Джонсон, багровая от торжества: она сверкала глазами и нервно сворачивала и разворачивала страницу с нотами. Она сняла браслеты и сыграла аккомпанемент для Лили. У той хватило наглости выбрать «„Дом, милый дом“, – она пела и тронула сердце мое»[25], но Тею это не удивило. Как сказал Рэй тем же вечером, «карты с самого начала подтасовали не в твою пользу».

В следующем выпуске городской газеты совершенно правдиво замечали, что «безусловно, лавры этого вечера следует вручить мисс Лили Фишер». Баптисты своего добились.

После концерта Рэй Кеннеди присоединился к компании Кронборгов и пошел провожать их домой. Тея была благодарна ему за молчаливое сочувствие, хоть оно ее и раздражало. Еще ей хотелось бы, чтобы отец, который шагал впереди и нес Тора, перестал бодро распевать «Ночной порою пастухи». Вообще Тее казалось, что всем Кронборгам стоило бы помолчать. В целом их семья, марширующая при свете звезд, почему-то выглядела смешно. Во-первых, их слишком много. Во-вторых, Тилли ужасно нелепа. Сейчас она хихикала и болтала с Анной, будто и не устроила позорище на сцене, как признала даже миссис Кронборг.

У дома Кронборгов Рэй вытащил из кармана пальто коробочку и сунул Тее, пока прощался с ней. Вся семья заспешила к раскаленной печке в гостиной. Сонных детей отправили в кровать. Миссис Кронборг и Анна остались, чтобы набить рождественские чулки подарками.

– Тея, ты, наверное, устала. Тебе необязательно оставаться, можешь пойти спать. – Ясный и вроде бы равнодушный взгляд миссис Кронборг вычислял состояние Теи безошибочно.

Тея колебалась. Она покосилась на подарки, выложенные на столе в столовой, но они выглядели уныло. Даже коричневая плюшевая обезьянка с мудрыми глазами на озорной морде – Тея ужасно радовалась, когда купила ее для Тора, – словно помрачнела.

– Ладно, – буркнула Тея, зажгла фонарь и ушла наверх.

В коробочке Рэя оказался расписанный вручную белый атласный веер с узором из лилий (прискорбное напоминание). Тея мрачно улыбнулась и швырнула его в верхний ящик. Ее не утешить игрушками. Она быстро разделась и несколько минут простояла на холоде, хмурясь и разглядывая в разбитое зеркало свои льняные косички, белую шею и руки. Собственное решительное широкое лицо смотрело на нее, выставив подбородок, а глаза вызывающе блестели, словно бросая вызов ей самой. Лили Фишер хорошенькая и при этом готова быть дурой в той мере, в какой этого хочется зрителям. Ну и ладно, но Тея Кронборг не дура. Лучше пусть ее ненавидят, но дурой она не будет. Она плюхнулась в постель и принялась читать странную книжку в мягкой обложке, которую владелец аптеки отдал ей, потому что не смог продать. Тея приучила себя сосредотачиваться на любом занятии, не отвлекаясь, а то ничего не успевала бы с таким напряженным расписанием. Она читала – так пристально, словно и не раскраснелась от гнева, – странные «Музыкальные мемуары» достопочтенного Хью Реджинальда Хоуэса[26]. Наконец она задула лампу и уснула. В ту ночь ей снилось много странного. В одном из снов миссис Тельямантес поднесла к уху Теи свою ракушку, и Тея, как и раньше, услышала шум моря, но кроме него – далекие голоса, которые кричали: «Лили Фишер! Лили Фишер!»