Песня жаворонка

В свой тринадцатый день рождения она долго блуждала среди барханов, подбирая осколки горного хрусталя и разглядывая желтые цветы опунции с тысячами тычинок. Она смотрела на песчаные холмы и наконец возмечтала сама стать песчаным холмом. И все же она знала, что однажды покинет их. Они будут так же играть красками весь день напролет, желтые, фиолетовые, сиреневые, но уже без нее.

С того дня она чувствовала, что между ней и Вуншем есть тайна. Словно они вдвоем подняли крышку, выдвинули ящик и посмотрели на что-то. Спрятали и больше никогда не говорили об увиденном, но оба помнили о нем.

XII

Как-то июльской ночью, в полнолуние, доктор Арчи возвращался из депо, беспокойный и недовольный собой, не зная, куда себя приткнуть. Он нес в руке соломенную шляпу и все время откидывал со лба волосы бесцельным, не утоляющим жестом. После тополиной рощи дядюшки Билли Бимера тротуар выходил из тени на белый лунный свет. Здесь он на высоких подпорках, превращаясь в подобие моста, пересекал песчаный овраг.

Приблизившись к этому сооружению, доктор увидел белую фигурку и узнал Тею Кронборг. Он ускорил шаг, и она двинулась навстречу.

– Девочка, что ты тут делаешь так поздно? – спросил он, беря ее за руку.

– О, не знаю. Зачем люди так рано ложатся спать? Прямо хочется побежать вдоль домов и закричать на них. Правда ведь, тут изумительно красиво?

Молодой врач грустно хохотнул и сжал ладонь Теи.

– Ну посудите сами. – Тея нетерпеливо фыркнула. – Вообще никого, кроме нас и кроликов! Я уже штук пять спугнула. Посмотрите, вон один, маленький. – Она склонилась и показала пальцем.

В овраге под ними действительно оказался маленький кролик с беленьким хвостиком; он сжался на песке и сидел без движения. Казалось, он лакал лунный свет, как сливки. По другую сторону тротуара, в канаве, росли долговязые, чахлые подсолнухи. Их косматые листья побелели от пыли. Луна стояла над рощей тополей. Ветра не было, и вокруг царила полная тишина, только хрип паровоза слышался со стороны железной дороги.

– Ну что ж, раз такое дело, можно и на кроликов посмотреть. – Доктор Арчи уселся на тротуар и свесил ноги над оврагом. Вытащил из кармана платок тонкого гладкого полотна, от которого пахло немецким одеколоном. – Ты-то как поживаешь? Прилежно работаешь? Наверное, ты уже научилась у Вунша всему, чему он способен научить.

Тея мотнула головой:

– О нет, доктор Арчи. Его трудно раскусить, но в свое время он был настоящим музыкантом. Мама говорит, он успел забыть больше, чем учителя музыки в Денвере вообще когда-либо знали.

– Боюсь, он здесь долго не пробудет, – заметил доктор Арчи. – В последнее время он начал чудить. Скоро снимется с места. Знаешь, подобные люди всегда так поступают. Мне будет очень жаль, из-за тебя.

Он замолчал и вытер чистым платком лицо.

– Какого рожна мы вообще здесь делаем, а, Тея? – внезапно спросил он.

– Вы имеете в виду – на Земле? – тихо спросила Тея.

– Ну в целом да. Но во вторую очередь – что мы делаем в Мунстоуне? Ведь не то чтобы мы здесь родились. Ты – да, но я – нет, и Вунш – нет. Ну я-то, надо думать, оказался здесь, потому что женился сразу, как отучился на врача, и мне нужно было быстро заполучить практику. Кто торопится, в конце концов всегда остается ни с чем. Здесь я ничему не учусь, а что касается людей… Вот в моем родном городе в Мичигане были люди, которые хорошо относились ко мне, потому что знали моего отца, даже деда. Это что-то значило. А здесь всё как песок: сегодня его несет ветром на юг, завтра – на север. Мы все как азартные игроки, но трусливые, играем по маленькой. Единственный настоящий факт в здешних местах – железная дорога. Она должна быть; мир следует пересекать из конца в конец и обратно. Но все остальные оказались тут только потому, что здесь кончается ветка и паровоз остановился набрать воды. Однажды я встану утром и обнаружу, что успел поседеть, но ничего полезного за это время не сделал.

Тея пододвинулась к нему поближе и взяла его под руку:

– Нет-нет, я не позволю вам поседеть. Вы должны оставаться молодым для меня. Я ведь тоже сейчас становлюсь молодой.

Арчи засмеялся:

– Становишься?

– Ну да. Ведь дети – они не молодые. Вот посмотрите на Тора: он просто маленький старичок. А вот у Гаса есть милая, и он молод!

– В этом что-то есть! – Доктор Арчи погладил ее по голове, а потом осторожно ощупал череп кончиками пальцев. – Знаешь, Тея, когда ты была маленькая, меня всегда интересовала форма твоей головы. Мне казалось, у тебя там помещается много больше, чем у других детей. Но я давно ее не осматривал. Теперь она, кажется, обычной формы, но почему-то чрезвычайно крепкая. Чем ты вообще собираешься заниматься в жизни?

– Не знаю.

– А если честно? – Он приподнял ее лицо за подбородок и заглянул в глаза.

Тея засмеялась и отстранилась.

– У тебя ведь есть какой-то план в запасе, верно? Делай все что хочешь, только не выходи замуж и не оседай здесь, пока не дашь себе шанс. Обещаешь?

– Так себе план. Смотрите, еще кролик!

– Кролики очень милы, но я не хочу, чтобы ты связывала себе руки. Помни об этом.

Тея кивнула:

– Значит, надо умасливать Вунша. Я не знаю, что буду делать, если он уедет.

– Тея, у тебя здесь и кроме него есть друзья, и они были с тобой раньше, чем он.

– Я знаю, – серьезно проговорила Тея, запрокинула голову, чтобы посмотреть на луну, и подперла подбородок рукой. – Но Вунш единственный может научить меня тому, что я хочу знать. Мне нужно научиться что-нибудь делать хорошо, а это у меня получается лучше всего.

– Ты хочешь стать учительницей музыки?

– Может быть, но если так, то очень хорошей учительницей. Я бы хотела когда-нибудь поехать в Германию учиться. Вунш говорит, что это самое лучшее место – единственное, где учат по-настоящему. – Тея запнулась, а потом робко продолжала: – У меня еще есть книжка, и там тоже так написано. Она называется «Мои музыкальные мемуары». Когда я ее прочитала, мне захотелось поехать в Германию, еще когда Вунш мне ничего не говорил. Но, конечно, это тайна. Я только вам одному рассказала.

Доктор Арчи снисходительно улыбнулся:

– Германия очень далеко. Так вот, значит, что ты вбила в свою крепкую черепушку?

Он положил руку ей на волосы, но на этот раз Тея стряхнула ее.

– Нет, не то чтобы я об этом сильно думала. Но вы говорите, что надо отсюда уезжать, а ведь ехать надо куда-то!

– Это так. – Доктор Арчи вздохнул. – Везет тому, кому есть куда ехать. Вот бедному Вуншу – некуда. Зачем такие люди сюда приезжают? Он спрашивал меня про акции шахт и про поселения горняков. Что он будет делать в поселении горняков? Он не опознает кусок руды, даже если ему ее под нос сунут. У него нет такого товара, который тамошние жители захотели бы купить. Отчего этим старикам не сидится дома? В здешних местах они не понадобятся еще лет сто. Мойщик паровозов найдет работу, но пианист! Такие люди себя не прокормят.

– Мой дедушка Ольстрем был музыкантом и неплохо зарабатывал.

Доктор Арчи хихикнул:

– О, швед способен неплохо устроиться где угодно, чем бы он ни занимался! Это сильное оружие в вашем арсенале, барышня. Пойдем-ка, тебе уже пора домой.

Тея поднялась на ноги:

– Да. Когда-то я стеснялась, что я шведка, но теперь уже нет. Шведы, конечно, в каком-то смысле вульгарны, но лучше быть кем-то, чем совсем никем.

– Это уж точно! Какая ты стала высокая. Ты мне уже выше плеча.

– Как вы думаете, я буду и дальше расти? Мне очень хочется быть высокой. Да, наверное, мне пора домой. Жалко, что нет пожара.

– Пожара?

– Да, чтобы звонил колокол пожарной тревоги, и чтобы гудел гудок депо, и чтобы все выбежали из домов. Порой я готова сама зазвонить в колокол и всех разбудить.

– Тебя арестуют.

– Все лучше, чем отправляться спать.

– Надо будет дать тебе почитать еще кое-какие книги.

Тея нетерпеливо встряхнулась:

– Не могу же я читать все ночи напролет.

Доктор Арчи тихо, сочувственно хохотнул и раскрыл перед ней калитку:

– Ты просто взрослеешь, вот в чем дело. Надо будет за тобой приглядывать. А теперь скажи луне «спокойной ночи».

– Незачем. Я теперь сплю на полу, прямо в лунном свете. В моей комнате окно доходит до пола, и я могу всю ночь смотреть на небо.

Она побежала вокруг дома, к черному ходу, и доктор Арчи, вздыхая, смотрел, как она исчезла за углом. Он подумал о жесткой, желчной, малорослой женщине с посекшимися волосами, которая ведет для него хозяйство. Когда-то первая красавица городка в Мичигане, теперь иссохшая и увядшая в тридцать лет. «Будь у меня такая дочь, как Тея, – размышлял он, – я бы смотрел, как она расцветает, и ни о чем не жалел. Неужели весь остаток моей жизни будет ошибкой только потому, что когда-то я совершил одну большую ошибку? По-моему, это нечестно».

В Мунстоуне Говарда Арчи не столько любили, сколько уважали. Все понимали, что он хороший врач, и к тому же любому прогрессивному городу американского Запада приятно числить среди своих жителей красивого, ухоженного, хорошо одетого мужчину. Но очень многие считали Арчи высокомерным, и не без оснований. Он был неловок в обращении, как человек, знающий, что живет среди чужих, и не повидавший мир достаточно, чтобы понять: все люди ему в каком-то смысле свои. Он знал, что его жена возбуждает любопытство горожан, что она играет в Мунстоуне подобие хара́ктерной роли и что над ней смеются – не особенно деликатно. Ее собственные знакомые – в основном женщины, неприятные Арчи, – любили просить ее о пожертвованиях на разные благие цели, исключительно чтобы посмотреть, до какой степени может дойти ее скупость. Самый маленький и кривой кекс на церковном ужине, самая дешевая подушечка для булавок, фартук из самой жидкой и ветхой ткани на благотворительном базаре – это всегда оказывались приношения миссис Арчи.

Все это ранило гордость доктора. Но за годы он приобрел одно – понимание, что жену не переделать. Он женился на скупой, мелкой и злобной женщине и теперь должен смириться с последствиями. Даже по законам штата Колорадо у доктора не было причины для развода, и надо отдать ему должное: такая мысль ему даже в голову не приходила. Он вырос в лоне пресвитерианской церкви, и хотя давно разуверился в ее доктринах, они все еще были основой его взглядов и формировали его представления о должном и недолжном. В разводе он видел что-то вульгарное. Разведенный мужчина – все равно что опозоренный; во всяком случае, он выставил напоказ свою боль и сделал ее пищей для сплетен. Респектабельность была для Арчи столь необходима, что он готов был за нее дорого платить. Он держался, пока мог создавать видимость, будто все идет как надо; если бы удалось скрыть мелочность жены от друзей, он бы вообще ни на что не жаловался. Он больше боялся чужой жалости, чем любого несчастья. Полюби он другую женщину, у него хватило бы мужества, но встретить такую в Мунстоуне ему вряд ли доведется.

В поведении Арчи была загадочная робость. Причина, по которой он так неловко держал плечи, испускал безрадостный смешок в разговорах с тупицами, часто спотыкался о ковры, коренилась у него в душе. Ему не хватало мужества мыслить честно. Он мог утешаться, закрывая глаза на проблему, идя на компромиссы. Несчастный в браке, он уговаривал себя, что другим приходится не лучше. В силу своей профессии он много знал о семейной жизни горожан и мог положа руку на сердце сказать, что мало кому из своих друзей завидовал. Их самих, кажется, жены устраивали, но доктору Арчи они не подошли бы.

Доктор Арчи не мог заставить себя рассматривать брак просто как общественный договор, но видел в нем нечто освященное церковью, в которую не верил. Как врач, он знал, что молодой человек, чей брак существует только на бумаге, должен продолжать жить. Во время поездок в Денвер и Чикаго он вращался в легкомысленной компании, где веселость и благодушие можно было купить, не потому, что питал вкус к подобному обществу, а потому, что верил: что угодно лучше развода. Он часто вспоминал пословицу: «Жена да петля – это судьба». Если судьба послала мужчине плохую жену – а такое бывало чаще, чем наоборот, – ему следовало всеми силами создавать видимость благополучия и семейного счастья. Мунстоунские сплетницы, собираясь в магазине шляпок и галантереи миссис Смайли, часто обсуждали, до чего доктор Арчи вежлив с женой и как хорошо всегда о ней отзывается. Они единодушно говорили: «Никому еще не удавалось у него хоть одно плохое словечко о ней вытянуть». Хотя старались многие.

В Денвере, немножко развеселившись, доктор Арчи умел забыть о своем домашнем несчастье и даже убедить себя, что скучает по жене. Он каждый раз привозил ей подарки и слал бы корзины цветов, не тверди она постоянно, чтобы он покупал только луковицы, а к этому он в моменты душевного подъема не был расположен. На банкетах денверского Атлетического клуба или на обедах с коллегами в отеле «Браун Палас» он иногда сентиментально распространялся о своей «маленькой женушке», а когда провозглашали тост «за наших жен, благослови их Господь», всегда пил залпом.

Главным в докторе Арчи было то, что он романтик. Он женился на Белль Уайт, потому что был романтиком – до такой степени, что ничего не знал о женщинах, кроме вымечтанных им самим образов, и не мог противостоять хорошенькой девушке, которая на него нацелилась. Учась в медицинской школе, он часто хулиганил, но никогда не любил похабных анекдотов и вульгарных баек. В старом учебнике физиологии Флинта до сих пор сохранилось стихотворение, которое доктор приклеил туда, когда был студентом: некие вирши доктора Оливера Уэнделла Холмса об идеалах медицинской профессии. После всех горьких разочарований, а их было немало, он все еще относился к человеческому телу как романтик: чувствовал, что там обитают высшие материи, которые нельзя объяснить одной анатомией. Он никогда не шутил о рождении, смерти и браке и не любил, когда о них шутили другие врачи. Он отлично ходил за больными и трепетно относился к детскому и женскому телу. Именно у постели больной женщины или ребенка он проявлял себя наилучшим образом. В такие моменты он забывал о своей сдержанности и неловкости. Он держался непринужденно, деликатно, компетентно, полностью владея собой и другими. В эти минуты живущий в нем идеалист не боялся, что его изобличат и высмеют.

В своих вкусах доктор тоже был романтиком. Он круглый год читал Бальзака, но все еще получал удовольствие от романов Уэверли[53] – не меньше, чем при первом знакомстве с ними, толстыми томами, переплетенными в кожу, в библиотеке его деда. На Рождество и другие праздники он почти всегда перечитывал Вальтера Скотта, потому что эти романы так живо воскрешали в нем воспоминания о мальчишеских годах. Ему нравились женщины у Скотта. Его героинями были Констанс де Беверли[54] и девушка-менестрель из «Пертской красавицы»[55], а не герцогиня де Ланже[56]. Но из всего, что когда-либо исходило из сердца человека, а потом выходило из-под печатного станка, он больше всего любил поэзию Роберта Бёрнса. «Смерть и доктор Хорнбук», «Веселые нищие», «Ответ моему портному» он часто декламировал вслух сам себе по ночам у себя в конторе после стаканчика горячего тодди. «Тэма О’Шентера» он читал Тее Кронборг и раздобыл ей кое-какие ноты: стихи Бёрнса, положенные на старые мелодии, для которых и были написаны. Он любил слушать, как она их поет. Порой, когда она исполняла «В полях под снегом и дождем», доктор и даже мистер Кронборг начинали ей подтягивать. Тея никогда не раздражалась, если кто-то пел неумело: она дирижировала, кивая головой, и умудрялась добиться пристойного звучания. Когда отец не попадал в ноты, она принималась петь в полный голос и маскировала его огрехи.

XIII

В начале июня, когда школьников распустили на каникулы, Тея сказала Вуншу, что не знает, сколько времени сможет заниматься дома этим летом: у Тора еще не прорезались самые противные зубы.

– Боже мой! Все прошлое лето он за этим проводил! – яростно воскликнул Вунш.

– Я знаю, но на зубы нужно два года, а Тор к тому же немножко отстает, – неодобрительно ответила Тея.

Каникулы, однако, превзошли все ее ожидания. Тея говорила себе, что это пока что лучшее лето ее жизни. Никто из родных не болел, и ей не мешали давать уроки. Теперь, когда у нее было целых четыре ученицы и она зарабатывала по доллару в неделю, домашние относились к ее музыкальным занятиям гораздо серьезнее. Мать всегда устраивала так, чтобы летом гостиная была в распоряжении Теи по четыре часа в день. Тор оказался молодцом. Он мужественно терпел боль от режущихся зубов и не возражал, чтобы его увозили на тележке в глушь. Когда Тея переваливала вместе с ним через холм и устраивала привал в тени куста или обрыва, Тор вперевалочку бродил кругом, играл с кубиками или зарывал свою обезьянку в песок и снова выкапывал. Иногда он напарывался на кактус и принимался реветь, но обычно давал сестре почитать спокойно, а сам тем временем обмазывал себе лицо и руки сладкими слюнями от леденца, а потом облеплял песком.

Жизнь шла приятно и без особых происшествий до 1 сентября. В этот день Вунш запил так, что не смог провести урок с Теей на неделе. Когда Тея пришла, миссис Колер извинилась чуть ли не со слезами и отправила ее домой. В субботу утром Тея снова пошла к Колерам, но по дороге, переходя овраг, заметила, что на дне его, под железнодорожной эстакадой, сидит женщина. Тея свернула с дороги и увидела, что это миссис Тельямантес, занятая своей мережкой. Потом обнаружила рядом на земле что-то, прикрытое мексиканским одеялом серапе с фиолетово-желтыми узорами. Тея побежала по оврагу и окликнула миссис Тельямантес. Мексиканка жестом велела ей не шуметь. Тея покосилась на серапе и узнала торчащую из-под него красную квадратную кисть руки. Средний палец слегка подергивался.

– Он ранен? – ахнула она.

Миссис Тельямантес покачала головой.

– Нет, очень болен. Ничего не понимает, – тихо ответила она и сложила руки поверх рукоделия.

Она рассказала, что Вунш не ночевал дома, а сегодня утром миссис Колер пошла его искать и нашла, покрытого грязью и золой, под эстакадой железной дороги. Возможно, он возвращался домой и сбился с пути. Миссис Тельямантес осталась сидеть с лежащим без сознания Вуншем, а миссис Колер и Джонни отправились за помощью.

– Тебе, наверное, лучше пойти домой, – заключила миссис Тельямантес.

Тея опустила голову и задумчиво посмотрела на одеяло:

– Можно я немножко побуду, только пока они не вернутся? Мне хочется знать, очень ли он плох.

– Да уж не хорош, – вздохнула миссис Тельямантес и опять взялась за мережку.

Тея уселась в узкой полосе тени, падающей от опоры эстакады, и стала слушать, как скрежещет саранча в раскаленном песке, и смотреть, как миссис Тельямантес равномерно продергивает нити. Одеяло выглядело так, словно прикрывало кучу кирпичей.

– Я что-то не вижу, чтобы он дышал, – с беспокойством сказала Тея.

– Да, он дышит, – ответила миссис Тельямантес, не поднимая глаз.

Тее казалось, что прошли часы. Наконец послышались голоса, и несколько человек спустились по склону и подошли по оврагу к ним. Шествие возглавляли доктор Арчи и Фриц Колер; за ними следовали Джонни, Рэй и еще несколько железнодорожников. Рэй нес брезентовые носилки, которые в депо держали для несчастных случаев на дороге. В хвосте тащились полдюжины мальчишек, которые вечно околачивались вокруг депо.

Увидев Тею, Рэй уронил свернутый брезент и подбежал к ней:

– Беги-ка ты домой, Тэ. Нечего тебе на это смотреть.

Рэя страшно возмущало, что человек, дающий Тее уроки музыки, может вести себя подобным образом.

Тею рассердил и его тон собственника, и его высокомерная добродетель.

– Не пойду. Я хочу знать, насколько плохо учителю. Я не младенец! – возмущенно воскликнула она и топнула ногой о песок.

Доктор Арчи, стоявший на коленях у одеяла, встал и подошел к Тее, на ходу отряхивая брюки. Он заговорщически улыбнулся и кивнул:

– С ним будет все в порядке, когда мы доставим его домой. Но он, бедняга, не хотел бы показываться тебе в таком виде! Понятно? А теперь кыш!

Тея побежала по оврагу, оглянувшись лишь единожды, когда Вунша, все так же накрытого одеялом, поднимали на брезентовых носилках.

Вунша вытащили по склону наверх и донесли по дороге до дома Колеров. Миссис Колер пошла вперед и устроила постель в гостиной, потому что на узкой лестнице с носилками не развернуться. Вунш был как мертвый. Он лежал в забытьи весь день. Рэй Кеннеди сидел с ним до двух часов пополудни, после чего должен был идти в рейс. Он впервые побывал в доме Колеров и страшно впечатлился картиной с Наполеоном, что еще больше укрепило дружбу между ним и Теей.

Доктор Арчи пришел в шесть и застал у постели больного миссис Колер и Испанца Джонни. Вунш метался в лихорадке, бормотал и стонал.

– Миссис Колер, с ним кто-нибудь должен сидеть всю ночь, – сказал доктор. – У меня пациентка рожает, и я не могу остаться, но кто-то должен с ним побыть. На случай, если он впадет в буйство.

Миссис Колер уверяла, что всегда справляется с Вуншем, но доктор покачал головой, а Испанец Джонни ухмыльнулся. Джонни обещал остаться. Доктор засмеялся:

– Испанец, его и десять таких, как ты, не удержат, если ему вздумается бузить; это даже для ирландца была бы непростая задача. Пожалуй, убаюкаю его.

И доктор вытащил шприц.

Испанец Джонни, однако, все равно остался, а Колеры пошли спать. Часа в два ночи Вунш поднялся с позорного ложа. Джонни, задремавший на диване, проснулся и обнаружил, что немец стоит посреди комнаты в нижней сорочке и кальсонах, с голыми руками; плотное тело казалось вдвое шире натуральной величины. Лицо было дикое, зубы оскалены, глаза безумные. Он восстал на бой, чтобы отомстить за себя, смыть свой позор, уничтожить врага. Джонни хватило одного взгляда. Вунш изо всех сил замахнулся стулом, и Джонни с ловкостью пикадора проскочил под грозным орудием и вылетел в раскрытое окно. Он помчался через овраг за помощью, бросив Колеров на произвол судьбы.

Фриц услышал со второго этажа, как стул ударился о печку и разлетелся на куски. Потом распахнулась и захлопнулась дверь, и кто-то с треском полез сквозь кусты в саду. Фриц и Паулина сели в кровати и начали совещаться. Фриц выскользнул из-под одеяла, подкрался к окну и осторожно выглянул, потом бросился к двери и задвинул засов.

– Mein Gott[57], Паулина, – ахнул он, – у него топор, он нас убьет!

– Комод! – закричала миссис Колер. – Задвинь дверь комодом. Ach, если б только у тебя было ружье на кроликов!

– Оно в сарае, – печально ответил Фриц. – Да оно бы и не помогло – его сейчас ничем не напугать. А ты, Паулина, оставайся в постели.

Комод давно лишился колесиков, но Фриц умудрился подтащить его к двери.

– Он в саду. Ничего не делает. Он опять сомлеет, может быть.

Фриц вернулся в постель, и жена уговорила его лечь и накрыла лоскутным одеялом. В саду опять затрещало, а потом зазвенели осколки стекла.

– Ach, das Mistbeet![58] – ахнула Паулина, поняв, что это погибла ее теплица. – Он, бедняжка, порежется. Ах, Фриц! Что там такое?

Оба сели в постели.

– Wieder![59] Ach, что он делает?

Раздался равномерный стук. Паулина содрала с себя ночной чепец:

– Die Baume[60], die Baume! Фриц, он рубит наши деревья!

Муж не успел ее удержать, она соскочила с кровати и бросилась к окну:

– Der Taubenschlag![61] Gerechter Himmel[62], он рубит голубятню!

Не успела миссис Колер и дух перевести, как Фриц подбежал к ней и тоже выглянул в окно. В слабом свете звезд они увидели внизу плотного мужчину, босого, полуодетого; он рубил белый столб, на котором держалась голубятня. Голуби испуганно кричали и летали у него над головой, задевая крыльями лицо, а он яростно отмахивался топором. Вскоре раздался грохот: Вунш и в самом деле повалил голубятню.

– О, только бы он не перешел к деревьям! – молилась Паулина. – Голубятню можно выстроить заново, но не die Baume.

Они смотрели, затаив дыхание. Вунш в саду под окном стоял в позе лесоруба, созерцая упавшую голубятню. Вдруг он швырнул топор за спину и выбежал в переднюю калитку, в сторону города.

– Бедняжка, он убьется! – зарыдала миссис Колер, вернулась под перину и спрятала лицо в подушку.

Фриц продолжал нести вахту у окна.

– Нет-нет, Паулина, – откликнулся он почти сразу. – Я вижу, навстречу идут с фонарями. Должно быть, Джонни привел помощь. Да, четыре фонаря, идут по оврагу. Вот остановились: верно, уже увидели его. Теперь они зашли за склон и я их не вижу, но, похоже, они его забрали. Они приведут его обратно. Надо одеться и идти вниз. – Он схватил штаны и принялся их натягивать, не отходя от окна. – Да, вот они идут, человек шесть. Паулина, они связали его веревкой!