Песня жаворонка

На ходу Тея размышляла, что, если бы не учитель Вунш, она могла бы многие годы прожить в Мунстоуне и так и не познакомиться с Колерами, никогда не увидеть ни их сад, ни обстановку их дома. Помимо часов с кукушкой, достаточно удивительной диковины (хозяйка говорила, что держит их ради компании, чтобы не было так одиноко), в доме Колеров была еще одна вещь, чудеснее которой Тея не видала за всю жизнь. Но об этом позже.

Чтобы давать уроки другим ученикам, учитель Вунш ходил к ним на дом. Но что касается Теи, однажды он заявил миссис Кронборг, что у Теи талант и что, если она сама станет ходить к нему, он сможет учить ее, не вылезая из тапочек, и это будет гораздо лучше. Миссис Кронборг была незаурядная женщина. Слово «талант», которого не понял бы ни единый человек в Мунстоуне, даже доктор Арчи, она поняла отлично. Для любой другой обитательницы города это слово означало бы, что девочка должна ежедневно завивать волосы и выступать перед публикой. Но миссис Кронборг знала, что это означает: Тея должна заниматься по четыре часа в день. Ребенок с талантом должен сидеть за пианино, точно так же как ребенок с корью должен лежать в кровати. Миссис Кронборг и все три ее сестры учились играть на пианино и хорошо пели, но таланта ни у одной из них не было. Их отец играл на гобое в оркестре в Швеции, прежде чем приехал в Америку искать лучшей жизни. Он даже был знаком с Дженни Линд. Ребенка с талантом нужно было держать за пианино, поэтому дважды в неделю летом и раз в неделю зимой Тея перебиралась через овраг к Колерам. Дамы в церковном кружке считали, что дочери проповедника не подобает ходить в такое место, «где постоянно пьют». Надо сказать, что сыновья Колеров даже пива чурались. Они стыдились родителей и при первой возможности ушли из дома; теперь они шили одежду на заказ у портного в Денвере, подбривали шею под волосами и оставили прошлое позади. А вот старый Фриц и Вунш, наоборот, частенько сидели за бутылочкой. Они приятельствовали; может быть, их связывала бутылка, в которой они стремились обрести потерянные надежды, может быть – общие воспоминания о другой стране; а может быть, виноградная лоза, растущая в саду, – узловатый, жилистый куст, полный сантиментов и тоски по родине, которую немцы привозят с собой в любой уголок земли.

Подходя к дому, Тея сквозь розовые перья тамариска в изгороди увидела учителя Вунша и миссис Колер, которые работали лопатой и граблями. Участок пока выглядел как рельефная карта и ничем не напоминал будущую буйную поросль. Летом здесь разрастутся настоящие джунгли! Вьющаяся фасоль, картошка, кукуруза, лук-порей, кейл, красная капуста и даже такие овощи, для которых у американцев нет названия. Миссис Колер вечно получала почтой семена из Фрипорта и со старой родины. А цветы! Высоченные подсолнухи на корм канарейке, тигровые лилии, флоксы, цинии, венерины башмачки, портулак и мальвы. В саду, кроме плодовых деревьев, росли огромная катальпа с кроной в виде зонтика, крупнолистный тополь, две европейские липы и даже гинкго – прямое остроконечное дерево с листьями в форме бабочек, которые под ветром трепетали, но никогда не гнулись.

Тем утром Тея к своему восторгу увидела, что два олеандра – один с белыми цветами, один с розовыми – вынесли из погреба, куда прятали на зиму. В самых засушливых частях Юты, Нью-Мексико, Аризоны не найдется немецкой семьи, у которой не было бы в хозяйстве олеандровых деревьев. Какими бы лоботрясами ни были рожденные в Америке сыновья, ни один из них не смеет ослушаться приказа и всякий покорно, надрываясь и напрягая все мускулы, тащит здоровенную кадку с деревом вниз в погреб, если дело происходит осенью, или наверх, если весной. Они могут тянуть время, но в конце концов вступают в поединок с кадкой.

Тея вошла в калитку, и учитель прислонил лопату к белому столбику, подпирающему строение с башенками – голубятню, – и вытер лицо рукавом: почему-то у него никогда не бывало с собой носового платка. Вунш был коротенький и плотный, а грубой лепки плечами напоминал медведя. Лицо темно-красное, кирпичного цвета, с какими-то даже рытвинами, а не морщинами, и дряблая кожа свисала складкой над тем местом, где предполагался воротничок; впрочем, медная пуговица для воротничка там была, а самого воротничка не было. Глаза учителя всегда были налиты кровью. У него был грубый, презрительно изогнутый рот и кривые желтые зубы, сильно сточенные по краям. Кисти рук квадратные, красные, редко чистые, но всегда живые, нетерпеливые, даже сочувственные.

– Morgen[4], – деловито приветствовал он ученицу, надел черный альпаковый пиджак и без проволочек повел ее к пианино, которое стояло в гостиной у миссис Колер. Он открутил табуретку у пианино до нужной высоты, указал на нее Тее, а сам уселся рядом на деревянный стул.

– Гамма си бемоль мажор, – приказал он и принял позу глубочайшего внимания. Ученица без слов повиновалась.

До миссис Колер, все еще работающей в саду, донеслись звуки бодрых усилий, старания. Она, сама того не замечая, старалась потише орудовать граблями. Время от времени до нее долетал голос учителя:

– Гамма ми минор… weiter[5], weiter!.. Immer[6] я слышу большой палец, как хромую ногу. Weiter, weiter… еще раз… Schön![7] Теперь аккорды, быстро!

Ученица впервые открыла рот, когда урок дошел до второй части сонаты Клементи: она тихо выразила недовольство тем, как учитель расставил аппликатуру пассажа.

– Не имеет значения, что ты думаешь, – холодно ответил учитель. – Правильный способ только один. Большой палец вот сюда. Ein, zwei, drei, vier…[8]

И так далее. В последующий час урок больше не прерывался.

Когда урок кончился, Тея развернулась на табуретке и облокотилась на крышку пианино. Обычно по окончании урока ученица и учитель немножко болтали.

Герр Вунш расплылся в улыбке:

– Как скоро ты свободна от школы? Тогда мы двигаемся вперед быстрее, да?

– На первой неделе июня. Тогда вы мне дадите учить «Приглашение на танец»?

Он пожал плечами:

– Это не имеет значения. Если ты его хочешь, ты его играешь в свободное от уроков время.

– Ну ладно. – Тея порылась в кармане и вытащила мятую бумажку. – Скажите, пожалуйста, а что это значит? Наверное, это по-латыни.

Вунш поморгал, глядя на строчку карандашом на бумаге.

– Где ты это берешь? – сварливо спросил он.

– Это из книжки, мне ее дал доктор Арчи. Она вся по-английски, кроме этого. А вы такое раньше встречали? – Она вгляделась в лицо учителя.

– Да. Очень давно, – пробормотал он, скривившись. – Овидий!

Он вытащил из жилетного кармана огрызок свинцового карандаша, видимым усилием унял дрожь в руке и под словами Lente currite, lente currite, noctis equi написал четким изящным готическим почерком: «Крикнула б ночи коням: „Стойте, сдержите свой бег!“»[9]

Сунул карандаш обратно в карман и продолжал созерцать латинскую надпись. Он припомнил всю элегию целиком, которую читал студентом и счел весьма изящной. Память человека хранит сокровища, которых не отнять никакому владельцу пансиона. Их носишь в голове, даже если собственное белье приходится выносить контрабандой в чемоданчике настройщика. Он вернул бумажку Тее.

– Это перевод, весьма элегантный. – И он поднялся со стула.

В дверь просунулась голова миссис Колер, и Тея соскользнула с табуретки.

– Миссис Колер, пожалуйста, зайдите и покажите мне картину из кусочков.

Старуха засмеялась, стащила большие рукавицы для садовых работ и подтолкнула Тею туда, где находился предмет ее восхищения. «Картина из кусочков», которая висела на торцовой стене гостиной, закрывая ее почти полностью, была работой Фрица Колера. Он обучался своему делу в Магдебурге у старомодного портного, который требовал с каждого ученика работу на звание мастера. Короче говоря, чтобы закончить обучение, подмастерье должен был воспроизвести с помощью тканей какую-нибудь известную немецкую картину. Кусочки разноцветной ткани сшивались вместе на подложке изо льна, образуя нечто вроде мозаики. Что копировать, ученик выбирал сам, и Фриц Колер выбрал модную в то время картину «Отступление Наполеона из Москвы». Она изображала мрачного императора со свитой: они ехали по каменному мосту через реку, а за спиной у них пылал город. Для крепостных стен и других фортификационных сооружений Фриц использовал серую ткань; оранжевые языки пламени вздымались над куполами и колокольнями. Наполеон ехал на белом коне, Мюрат в восточном платье – на гнедом. Тее никогда не надоедало рассматривать это произведение и слушать рассказы о нем: сколько времени понадобилось Фрицу, чтобы его создать, как им все восхищались, как трудно было сохранить его от моли и не дать погибнуть в огне. Миссис Колер объясняла, что с шелком работать было бы гораздо легче, чем с шерстью, на которой бывает трудно получить нужный оттенок цвета. Поводья лошадей, колесики на шпорах, задумчиво сдвинутые брови императора, свирепые усы Мюрата, высокие кивера гвардейцев – все это было сделано тончайшим и точнейшим образом. Тея так восхищалась творением Фрица, что согрела сердце миссис Колер. Столько лет прошло с тех пор, как она показывала картину собственным малышам! Поскольку миссис Колер не ходила в церковь, то никогда не слышала никакого пения, за исключением песен, порой доносившихся из мексиканского городка. Поэтому Тея часто пела для нее по окончании урока. Вот и сегодня Вунш указал на пианино:

– В воскресенье, когда я иду мимо церкви, я слышу, как ты что-то поешь.

Тея послушно опустилась опять на табуретку и запела: «Приидите ко мне, безутешные». Вунш задумчиво слушал, положив руки на колени. Такой прекрасный детский голос! Лицо старой миссис Колер расслабилось и расплылось в счастливой улыбке; она полузакрыла глаза. Большая муха влетала в окно и вылетала обратно; солнечный свет образовал золотую лужицу на тряпичном коврике и омывал поблекшие кретоновые подушки дивана под картиной. «Нет на земле такой печали, что небо не сумеет исцелить». – И песня затихла.

Вунш встряхнулся:

– Об этом хорошо помнить. Ты в это веришь? – Он вопросительно посмотрел на Тею.

Она смутилась и стала нервно ковырять средним пальцем черную клавишу.

– Не знаю. Наверное, – пробормотала она.

Учитель резко поднялся со стула:

– Помни: к следующему разу выучи терции. Тебе нужно раньше вставать.

Ночной воздух был такой теплый, что обычную трубочку после ужина Фриц и герр Вунш пошли курить в саду, возле винограда. Они курили в молчании, под звуки скрипок и гитар из мексиканского поселка с того края оврага. Когда Фриц и его старуха Паулина ушли спать, Вунш еще долго сидел в саду, не двигаясь и глядя сквозь пушистые виноградные листья на сверкающий механизм неба.

Крикнула б ночи коням: «Стойте, сдержите свой бег!»

Эта строка пробудила бурю воспоминаний. Старый Вунш думал о молодости: о своей, давно улетевшей, и о только начинающейся юности своей ученицы. Он лелеял бы в душе большие надежды на ее будущее, да боялся сглазить. Он верил: на что он надеется, тому не бывать; его привязанность сулит неудачу, особенно молодым; если он печется о чем-нибудь или о ком-нибудь, то приносит этим только вред. Когда-то он преподавал в музыкальных школах Сент-Луиса и Канзас-Сити, но тамошние ученицы были настолько поверхностны и самодовольны, что страшно его бесили. Он сталкивался с грубостью и вероломством, становился жертвой жуликов всех мастей и простого невезения. Он играл в оркестрах, которым хронически не платили, и бродячих оперных труппах, которые распадались, так и не получив ни гроша. И еще его вечно преследовал старый враг, безжалостней всех остальных. Уже очень давно желания герра Вунша ограничивались тем, чтобы кое-как прокормить и прикрыть тело. А теперь перед ним встал соблазн: питать надежды на будущее другого человека. Герр Вунш опасливо потряс головой.

Его интересовала целеустремленность ученицы, ее сильная воля. Он слишком давно жил среди людей, чьим единственным желанием было получить что-нибудь даром, и привык ни в ком не искать серьезного отношения к чему бы то ни было. Теперь, когда он по чистой случайности встретил такое отношение, оно напомнило ему о моральных ценностях, стремлениях, давно забытых обществом. Что же напоминает ему ученица? Может быть, желтый цветок, напоенный солнцем. Нет – бокал тонкого стекла, полный ароматного игристого мозельского. Вунш будто наяву видел такой бокал перед собой прямо сейчас, в саду, и следил, как поднимаются и лопаются пузырьки, подобно молчаливым разрядам энергии в нервных окончаниях и в мозгу, подобно стремительному цветению юной крови… Герр Вунш устыдился и зашаркал шлепанцами в сторону кухни, уставив глаза в землю.

V

Младшеклассникам часто задавали делать рельефные карты Мунстоуна из песка. Будь у детей под рукой разноцветный песок, какой шаманы-лекари навахо используют для создания песчаной мозаики, они с легкостью могли бы обозначить на картах социальное расслоение города, поскольку оно соответствовало границам районов, в которых отлично разбирались даже дети.

Мейн-стрит, главная улица со всеми лавками и магазинами, конечно, проходила через центр города. К западу от нее жили все «вхожие в общество», как выражалась Тилли Кронборг. Сильвестр-стрит, параллельная Мейн-стрит и третья от нее по счету на запад, была самой длинной в городе, и на ней стояли лучшие дома. Далеко на северном конце, почти в миле от здания суда и окружающей его рощи тополей, располагался дом доктора Арчи с большим двором и садом, окруженный белым штакетником. В центре города, на той же площади, что и здание суда, стояла методистская церковь. Кронборги жили в полумиле к югу от церкви, на длинной улице, которая, подобно руке, тянулась к поселку, выросшему вокруг железнодорожного депо. Это была первая улица к западу от главной, застроенная только с одной стороны. Фасад дома Кронборгов смотрел на зады кирпично-каркасных магазинов и на овражек, заросший подсолнухами и заваленный кусками ржавого железа. Перед домом проходил единственный непрерывный тротуар, ведущий к железнодорожной станции, и все рабочие железной дороги и депо каждый раз, идя на работу, миновали парадные ворота Кронборгов. Тея с матерью завели много друзей среди железнодорожников, которые часто останавливались поболтать с ними через забор. Об одном из этих людей нужно будет сказать подробнее.

В той части Мунстоуна, что лежала к востоку от Мейн-стрит, в сторону глубокого оврага, огибающего мексиканское поселение еще дальше к югу, жили люди поскромнее – из тех, кто голосует, но не избирается. Домики тут были поменьше, в один этаж с мезонином, без архитектурных изысков, характерных для строений на Сильвестр-стрит. Они скромно тулились за тополями и девичьим виноградом; их обитатели не претендовали на высокое положение в обществе. Здесь не было ни наполовину стеклянных парадных дверей с дверными звонками, ни внушающих трепет гостиных за закрытыми ставнями. Здесь старухи стирали на заднем дворе, а мужчины сидели в дверных проемах с видом на улицу и курили трубки. Обитатели Сильвестр-стрит, пожалуй, даже не знали о существовании этой части города. Тея любила приходить сюда с Тором в тележке и исследовать тихие, тенистые улицы, где люди никогда не пытались устраивать газоны или сажать вязы и сосны, но предоставляли местной флоре расти пышно, как ей заблагорассудится. Тея завела здесь множество друзей: старухи дарили ей чайную розу или побег вьюнка с огромными оранжевыми цветами, а Тора угощали печеньем или пончиком. Они называли Тею «эта дочка проповедника», но указательное местоимение приходилось не к месту, ибо, говоря о мистере Кронборге, они называли его «методистский проповедник».

Доктор Арчи очень гордился своим двором и садом, за которым ухаживал сам. Ему единственному во всем Мунстоуне удалось вырастить плетистые розы, а его клубника славилась на весь город. Как-то утром, когда Тея пошла в центр города с поручением, доктор остановил ее, взял за руку и вопросительно оглядел, как поступал почти всегда при встрече.

– Тея, ты еще не ходила ко мне за клубникой. Она сейчас в самом разгаре. Миссис Арчи не знает, куда ее девать. Приходи сегодня после обеда. Просто скажи миссис Арчи, что это я велел. Возьми с собой большую корзину и собирай, пока не надоест.

Придя домой, Тея сказала матери, что не хочет идти за клубникой, потому что не любит миссис Арчи.

– Она, конечно, странная, – согласилась миссис Кронборг, – но он так часто тебя просит, что на этот раз уж надо сходить. Она не кусается.

После обеда Тея взяла корзину, посадила Тора в колясочку и отправилась к дому доктора Арчи, на другой конец города. Подходя к дому, Тея замедлила шаг. Она приближалась очень медленно, часто останавливаясь сорвать одуванчик или львиный зев и отдать Тору, чтобы он раздавил их в кулачке.

У жены доктора Арчи было в обычае, как только он уходил утром, закрывать все двери и окна, чтобы не налетала пыль, и опускать жалюзи, чтобы ковры не выцветали от солнца. Еще она думала, что соседи не будут таскаться к ней, если увидят, что дом закрыт. Миссис Арчи была из породы скряг, прижимистых безо всякой причины или мотива, даже если никакой выгоды от этого не предвидится. Она не могла не понимать, что, скупясь на тепло и еду для доктора, лишь заставляет его тратить гораздо больше денег вне дома. Он никогда не приходил домой обедать, потому что она уделяла ему лишь жалкие объедки и обрезки. Сколько бы молока он ни покупал, ему никогда не доставалось густых сливок для клубники. Даже если он следил, как жена снимает с молока сливки, гладкие нежно-кремовые пласты, она умудрялась с помощью какого-то фокуса разбавить их по пути к столу. Мясо, которое она покупала, неизменно служило предметом насмешек городского мясника. Сама миссис Арчи едой не интересовалась и терпеть не могла готовить. Счастливей всего она была, когда доктор уезжал на несколько дней в Денвер – он часто ездил туда просто потому, что был голоден, – ведь тогда ее никто не тревожил, и она могла питаться консервами и держать дом закупоренным с утра до вечера.

У миссис Арчи не было слуг, потому что, по ее выражению, «они слишком много едят и вечно все ломают»; она даже говорила, что прислуга всегда слишком много знает. Те небольшие умственные способности, какие у нее были, она использовала, чтобы снизить до минимума объем работы по дому. Когда миссис Арчи только вышла замуж, она ужасно боялась, что у нее появятся дети. Теперь, когда ее опасения на этот счет слегка утихли, она боялась появления пыли в доме так же сильно, как когда-то боялась появления в нем детей. Она говорила, что, если пыль не напускать, ее и убирать не нужно будет. И была готова на любые труды, чтобы избежать трудов. Почему – никто не знал. Во всяком случае, муж точно не понимал, что ею движет. Такие мелкие, мелочные натуры – самая темная и загадочная область тварной природы. Нет такого закона, который оправдал бы их существование. Обычные стимулы – удовольствие и боль – не объясняют их поведения. Они живут, как насекомые, погружаясь в мелкие заботы, которые, кажется, не имеют ничего общего ни с одним душевным аспектом человеческой жизни.

Как выражалась миссис Кронборг, миссис Арчи «любила бить баклуши». Она предпочитала держать дом чистым, пустым, темным, запертым и самой находиться где-нибудь еще. Где угодно. Приходское чаепитие, молитвенное собрание, представление по десять центов за вход – все равно. Когда пойти было совсем некуда, она часами сидела в шляпной и галантерейной лавке миссис Смайли, слушая разговоры покупательниц, глядя из угла, как они примеряют шляпки, и мигая пронзительными беспокойными глазками. Сама она говорила мало, но была в курсе всех городских сплетен и прислушивалась к соленым анекдотам – «байкам коммивояжеров», как их называли в Мунстоуне. Она смеялась трескучим смехом, напоминающим стук пишущей машинки, а на особо выразительных историях подвизгивала.

Миссис Арчи носила это имя всего шесть лет. До того она звалась Белль Уайт и жила в городе Лансинге, штат Мичиган, где слыла красавицей. У нее был целый полк поклонников. Она могла, не солгав, напоминать Арчи, что молодые люди толпами увивались за ней. Так и было. Считалось, что она обладает живым характером, и все восклицали: «Ох уж эта Белль Уайт, вот проказница!» Она любила подстроить грубую шутку или розыгрыш, и поклонники восхищались ее хитроумием. Арчи считался самым многообещающим среди городской молодежи, поэтому Белль выбрала его. Она дала ему понять – осознать в полной мере, – что выбрала его, а юноша был не из тех, кто способен сопротивляться подобному откровению. Вся семья Белль его жалела. В день свадьбы сёстры Белль посмотрели, как крупный красивый мальчик – ему было двадцать четыре года – ведет их сестру к алтарю, и переглянулись. От его безрассудной уверенности, серьезного, светящегося радостью лица, нежно и заботливо подставленной невесте руки им стало не по себе. Хорошо хоть, что молодые сразу уехали на запад; по крайней мере, не придется наблюдать его роковую судьбу. И вообще, утешали они себя, главное, что мы пристроили Белль и теперь можем умыть руки.

Более того, Белль, кажется, тоже умыла руки в отношении самой себя. Пресловутая красота, судя по всему, была плодом решимости, продуктом мелкой свирепой амбиции. Стоило Белль выйти замуж, присосаться к судну и прибыть в порт – и красоты как не бывало. Так некоторые птицы в конце брачного сезона линяют, теряя все роскошное оперение. Единственная решительная кампания в ее жизни завершилась. Белль начала ссыхаться лицом и съеживаться телом. От живого характера не осталось ничего, кроме смешка с подвизгом. Через несколько лет она стала внешне такой же мелкой и зловредной, какой была внутренне.

Колесница Тора продвигалась медленно. Тея нехотя приближалась к дому доктора Арчи. Она даже и клубникой особо не интересовалась, просто не хотела огорчать доктора. Тея не только не любила миссис Арчи, но и слегка побаивалась ее.

Пропихивая тяжелую коляску в железные ворота, Тея услышала крик:

– Погоди-ка!

Из-за дома, от задней двери, прибежала хозяйка, прикрывая голову фартуком. Она спешила помочь с коляской, боясь, как бы колеса не поцарапали краску на воротах. Миссис Арчи была маленькая, тощая, с огромной шапкой вьющихся светлых волос на маленькой головке.

– Доктор Арчи велел, чтобы я пришла набрать клубники, – пробормотала Тея, жалея, что не осталась дома.

Миссис Арчи повела ее к заднему ходу, щурясь и прикрывая глаза козырьком ладони.

– Погоди-ка, – сказала она снова, когда Тея объяснила, зачем пришла.

Она отправилась в кухню, а Тея уселась на ступеньку крыльца. Миссис Арчи вернулась с маленькой деревянной корзиночкой, выложенной цветной папиросной бумагой, в каких продают сливочное масло, – должно быть, прихваченной с какого-нибудь церковного ужина.

– Тебе же нужно во что-нибудь клубнику положить, – объяснила миссис Арчи, словно не замечая огромную, зияющую пустотой плетеную корзину, стоящую у ног Тора. – Возьми это, и можешь не возвращать. Ты ведь знаешь, что плети клубники топтать нельзя?

Миссис Арчи вернулась в дом, а Тея наклонилась над песчаными грядками и сорвала несколько клубничин. Как только она уверилась, что точно не заплачет, сразу швырнула маленькую корзиночку в большую и побежала со всех ног, катя коляску Тора, по усыпанной гравием дорожке и через ворота на улицу. Тея злилась, и ей было обидно за доктора Арчи. Она не могла не думать о том, как неудобно ему будет, если он когда-нибудь узнает. Именно такие мелочи ранили доктора сильнее всего. Тея вернулась домой украдкой, огородами, и снова чуть не расплакалась, когда рассказывала обо всем матери.

Миссис Кронборг в это время жарила пышки на ужин мужу. Она хохотала, бросая новую партию в раскаленное масло.

– Просто удивительные люди бывают на свете, – объявила она. – Но я бы на твоем месте из-за этого не расстраивалась. Представь себе, каково жить с таким характером все время. Залезь ко мне в сумку, найди кошелек, возьми оттуда десять центов, сходи в город и купи себе коктейль из газировки с мороженым. Тебе сразу полегчает. Тору можно немножко мороженого, если ты его покормишь с ложечки. Он любит мороженое. Правда, сынок?

Мать наклонилась, чтобы вытереть ему слюни с подбородка. Тору было только полгода, и он еще не умел говорить, но мороженое действительно любил.

VI

Если посмотреть на Мунстоун с воздушного шара, он показался бы поселением обитателей Ноева ковчега, построенным на песке и едва прикрытым от солнца серовато-зелеными тамарисками и тополями. Кое-кто из горожан пытался вырастить на подстриженных газонах красные клены, но мода сажать совершенно неподходящие к местному климату деревья из североатлантических штатов еще не стала повальной, и хрупкий, ярко раскрашенный пустынный городок прятался в тени отражающих свет, обожающих ветер деревьев пустыни, чьи корни вечно ищут воду и чьи листья вечно шепчутся о ней, подражая звуку дождя. Длинные пористые корни тополей неистребимы. Они вламываются в стены колодцев, как крысы в закрома, и крадут воду.