Песня жаворонка

Длинная улица, соединяющая Мунстоун с поселком железнодорожников, частично проходила по сильно пересеченной местности, разбитой на участки, но совершенно неосвоенной: поросшая сорняками пауза между городом и железной дорогой. Шагая по этой улице к станции, можно было заметить, как дома становятся все меньше и дальше друг от друга, а потом и вовсе кончаются, и дощатый тротуар идет дальше сквозь заросли подсолнухов и наконец достигает одинокой новой кирпичной католической церкви. Церковь стояла именно здесь, потому что землю под нее подарил приходу владелец окружающих пустырей-участков, надеясь, что такое соседство сделает их привлекательнее для покупателей. В кадастровой ведомости этот кусок прерий именовался «Ферриерова дача». За церковью, примерно в восьмушке мили от нее, был песчаный овраг, большая вымоина, и дощатый тротуар пересекал ее, так что кусок его длиной футов пятьдесят служил мостом. Сразу за оврагом располагалась роща некоего дядюшки Билли Бимера – ряд городских участков, засаженных отличными рослыми тополями, на которые приятно смотреть и приятно слушать, как они шелестят и трепещут на ветру. Дядюшка Билли был отъявленный бездельник, старый пьяница, из тех, что сидят на ящиках у магазина и рассказывают похабные анекдоты. Однажды ночью он решил поиграть в салочки с маневровым паровозом, и ему вышибло проспиртованные мозги. Но роща, единственное сотворенное им в жизни достойное дело, продолжала шелестеть. За рощей начинались дома железнодорожного поселка, и голый дощатый тротуар меж подсолнухами снова становился нитью, связующей людские поселения.

Как-то во второй половине дня, в самом конце лета, доктор Говард Арчи возвращался в город по этому тротуару, завязав нижнюю половину лица шелковым платком, потому что приходилось пробиваться сквозь слепящую песчаную бурю. Он навещал больную в железнодорожном поселке, а пешком пошел, потому что лошадям утром того дня выпала очень утомительная поездка.

Проходя мимо католической церкви, он наткнулся на Тею и Тора. Тея в детской тележке выставила ноги и отталкивалась ими от земли, а правила с помощью дышла. Тор сидел у нее на коленях, и она придерживала его одной рукой. Он рос здоровенным медвежонком, меланхоликом по темпераменту, и его нужно было все время веселить. Тея воспринимала это философически и всюду таскала брата с собой, стараясь получить от жизни максимум удовольствия даже с таким грузом. Волосы хлестали ее по лицу, и она так яростно щурилась, пытаясь разглядеть неровный дощатый тротуар перед собой, что не замечала доктора, пока он с ней не заговорил.

– Осторожно, Тея, ты скинешь этого молодого человека в канаву.

Тележка остановилась. Тея отпустила дышло, вытерла потное, облепленное песком лицо и откинула волосы назад.

– Небось не скину! Я только один раз опрокинулась, и то он всего лишь шишку набил. Ему тележка нравится больше, чем коляска, и мне тоже.

– И что, ты так и будешь отпихиваться ногами всю дорогу до дома?

– Конечно. Мы всегда ходим далеко гулять, но только по тротуару. На дороге так не выйдет.

– Сдается мне, это слишком тяжелая работа, чтобы быть забавой. Ты сегодня вечером занята? Хочешь пойти со мной навестить больного? Испанец Джонни вернулся домой весь измученный. Его жена утром послала мне весточку, и я обещал пойти его проведать. Он ведь твой старый приятель, верно?

– О, как я рада. Она все глаза выплакала. Когда он вернулся?

– Вчера ночью, на шестом номере. И за билет заплатил, говорят. Был слишком хворый, чтобы ехать зайцем. Боюсь я, что когда-нибудь он не вернется. Приходи ко мне в контору часам к восьми, да вот это с собой не бери!

Тор словно понял, что его оскорбили: он скривился и принялся пинать ногами бортик тележки, крича: «Но-о-о! Но-о-о!». Тея наклонилась вперед и схватилась за дышло. Доктор выступил вперед и загородил дорогу:

– Отчего ты не заставишь его подождать? Почему позволяешь помыкать собою?

– Если он разозлится, то начнет кидаться на землю, и тогда я с ним ничего не смогу поделать. Сердитый он сильнее меня, правда ведь, Тор?

Тея говорила с гордостью, и идол умилостивился. Он одобрительно засопел, когда сестра принялась энергично отталкиваться ногами. Тележка задребезжала и скоро исчезла в крутящихся вихрях песка.

Тем вечером доктор Арчи сидел у себя в кабинете, откинувшись на стуле у стола, и читал при свете жаркой керосиновой лампы. Он открыл все окна, но после песчаной бури стояла духота, и волосы, спадающие на лоб, промокли от пота. Доктор глубоко погрузился в чтение и порой задумчиво улыбался. Тея бесшумно вошла и скользнула на стул. Доктор кивнул, дочитал абзац, заложил книгу закладкой и поднялся, чтобы вернуть ее на место. Она оказалась из числа одинаковых томов на верхней полке.

– Почти каждый раз, как я прихожу, когда вы один, вы читаете какую-нибудь из этих книжек, – задумчиво заметила Тея. – Наверное, они очень хорошие.

Доктор снова плюхнулся на крутящийся стул, не выпустив из рук тома в пестрой обложке.

– Это не совсем книги, Тея, – серьезно сказал он. – Это город.

– В смысле история города?

– И да, и нет. Это история живого города, а не мертвого. Один француз взялся писать про целый город людей, самых разных, каких он только встречал в своей жизни. И, похоже, описал почти всех, какие бывают на свете. Да, эти книги очень интересные. Когда вырастешь, ты их прочитаешь, и они тебе понравятся.

Тея склонилась и разглядела название на корешке:

– «Провинциальная знаменитость в Париже»[10]. Звучит не очень интересно.

– Звучит, может, и нет, но книга хорошая.

Доктор пристально разглядывал широкое лицо девочки; она склонилась достаточно низко, чтобы лицо попало в полосу света под зеленым абажуром настольной лампы.

– Да, – продолжал доктор с некоторым удовлетворением. – Я уверен, что когда-нибудь они тебе понравятся. Тебе всегда интересны люди, а этот писатель, я считаю, знал о людях больше всех на свете.

– О городских или о деревенских?

– И о тех, и о других. Люди везде довольно-таки одинаковы.

– Вот уж нет. Те, кто едет в вагоне-ресторане, совсем не такие, как мы.

– Почему ты думаешь, что не такие? Они не так одеты?

Тея помотала головой:

– Нет, дело в чем-то другом. Не знаю, в чем.

Под испытующим взглядом доктора она отвела глаза и устремила их на ряд книг:

– А когда я буду достаточно большая, чтобы их прочитать?

– Скоро, очень скоро, девочка. – Доктор похлопал ее по руке и посмотрел на указательный палец. – Ноготь теперь прямо растет, верно? Но мне кажется, твой учитель заставляет тебя слишком много заниматься. Ты все время только и думаешь, что о занятиях.

Доктор заметил, что, разговаривая с ним, она постоянно то сжимает кулаки, то снова распрямляет пальцы.

– И ты из-за этого нервничаешь.

– Неправда, – упрямо ответила Тея, глядя, как доктор возвращает книгу на полку.

Он достал черный кожаный саквояж, надел шляпу и вместе с девочкой спустился по темной лестнице на улицу. В небе висела полная летняя луна. На данный момент она была неоспоримым фактом. За пределами городка равнина была такая белая, что каждый куст полыни четко выделялся на фоне песка, а барханы казались сверкающим озером. Доктор и Тея шли по песку к мексиканскому поселку. Доктор снял соломенную шляпу и понес ее в руке.

Тогда в Колорадо к северу от Пуэбло мексиканские поселения были редкостью. И этот-то поселок возник случайно. Испанец Джонни стал первым мексиканцем в Мунстоуне. Штукатур-маляр, он работал в Тринидаде, когда Рэй Кеннеди сообщил ему, что в Мунстоуне бум и строят кучу домов. Джонни обосновался в Мунстоуне, и через год после этого приехал его двоюродный брат, Фамос Серреньос, и нанялся на кирпичный завод. Потом приехали кузены Серреньоса – помогать ему. Потом случилась забастовка железнодорожников, и главный механик взял артель мексиканцев работать в депо. Мексиканцы с разноцветными одеялами и музыкальными инструментами прибывали так тихо, что в Мунстоуне и не заметили, как вырос целый квартал: дюжина семей, а то и больше.

Подходя к оштукатуренным домикам, Тея и доктор услышали звуки гитары. Сочный баритон – это был Фамос Серреньос – пел La Golandrina[11]. Перед каждым мексиканским домом был аккуратный дворик: живые изгороди из тамариска, цветы и дорожки, окаймленные ракушками или белеными камнями. В доме Джонни было темно. Его жена, миссис Тельямантес, сидела на пороге и расчесывала длинные иссиня-черные волосы. (Мексиканские женщины подобны спартанцам: когда они в беде, когда влюблены, когда попали в какое угодно трудное положение, они беспрестанно расчесывают волосы.) Она встала без смущения и без извинений и поприветствовала доктора, не выпуская из рук гребня.

– Добрый вечер, входите, пожалуйста, – произнесла она низким мелодичным голосом. – Он в задней комнате. Я сейчас засвечу огонь.

Она проводила их в дом, зажгла свечу и вручила доктору, указав на спальню. Ушла обратно и села на прежнее место, на порог.

Доктор Арчи и Тея вошли в спальню, темную и тихую. В углу была кровать, застеленная чистым бельем, и на ней лежал человек. Рядом на столике стоял стеклянный кувшин, до половины заполненный водой. Испанец Джонни выглядел моложе своей жены и здоровым был очень красив: стройный, с золотистой кожей, волнистыми черными волосами, округлой гладкой шеей, белыми зубами и пылающими черными глазами. Профиль у него был сильный и суровый, как у индейца. Его называли диким, но эта дикость проявлялась только в лихорадочных глазах и красных пятнах румянца на смуглых щеках. Сегодня кожа была зеленоватой, а глаза – как черные ямы. Джонни открыл их, когда доктор поднес свечу к его лицу.

– Mi testa, – пробормотал он. – Mi testa, доктор. La fiebre![12]

Увидев в изножье кровати спутницу доктора, он попытался улыбнуться и снисходительно воскликнул:

– Muchacha![13]

Доктор Арчи засунул ему в рот термометр:

– Ну-ка, Тея, беги-ка на улицу и подожди меня там.

Тея бесшумно проскользнула сквозь неосвещенный дом наружу и села рядом с миссис Тельямантес. Мрачная мексиканка была явно не расположена к разговорам, но кивнула дружелюбно. Тея села на теплый песок, спиной к луне, лицом к миссис Тельямантес на пороге, и принялась считать цветы на плетях луноцвета, обвивающих дом. Миссис Тельямантес всегда считалась некрасивой. Такие характерные лица не нравятся американцам. Похожий типаж – с развитым подбородком, большим подвижным ртом, высокой переносицей – нередко встречается в Испании. Миссис Тельямантес не умела подписывать свое имя и с трудом читала. Ее сильная натура была самодостаточна. В Мунстоуне миссис Тельямантес славилась в основном тем, что терпела своего неисправимого мужа.

Никто не знал точно, что неладно с Джонни, и все его любили. Такая всеобщая любовь была бы необычной и для белого мужчины, а для мексиканца и вовсе беспрецедентна. Джонни губили его таланты. У него был высокий дребезжащий тенор, и он виртуозно играл на мандолине. Время от времени он впадал в безумие. Никак иначе его поведение не удавалось объяснить. Он был умелый работник, и – когда работал – обязательный и трудолюбивый, как ослик. Потом однажды ночью он возникал в гуще посетителей в салуне и начинал петь. Он пел, пока хватало голоса, пока не начинал хрипеть и задыхаться. Тогда он принимался играть на мандолине и пить, пока у него не закатывались глаза. Наконец, когда салон закрывался, когда Джонни выставляли на улицу и его больше некому было слушать, он убегал – вдоль железнодорожных путей, прямо через пустыню. Он всегда умудрялся забраться в товарный поезд. Миновав Денвер, он зарабатывал игрой на мандолине, переходя из одного салуна в другой в южном направлении, и наконец пересекал границу. Он никогда не писал жене, но скоро ей начинали приходить по почте газеты из Ла Хунты, Альбукерке, Чиуауа с отчеркнутыми заметками, в которых говорилось, что Хуан Тельямантес со своей чудесной мандолиной выступит в кафе-гриле «Кролик» или в салуне «Жемчужина Кадиса». Миссис Тельямантес рыдала, ждала и расчесывала волосы. Выжатый досуха, выгоревший, полумертвый Джонни, ее Хуан, всегда возвращался к ней под крыло – однажды с опасной ножевой раной в шее, другой раз без пальца на руке. Но он и четырьмя пальцами играл не хуже, чем пятью.

Общественное мнение было снисходительно к Джонни, но беспощадно к миссис Тельямантес за то, что она терпела выходки мужа. Все говорили, что она должна его приструнить, должна от него уйти, что она себя совершенно не уважает. Короче говоря, миссис Тельямантес оказывалась во всем виновата. Даже Тея считала ее слишком уж безгласной. Сегодня ночью, сидя спиной к луне и глядя на луноцвет и на горестное лицо миссис Тельямантес, Тея думала: нет на свете ничего печальнее такого терпения, такой обреченности. Это гораздо хуже, чем безумие Джонни. Нельзя быть такой пассивной и покорной. Тее хотелось броситься на песок, кататься и кричать на миссис Тельямантес. Она обрадовалась, когда доктор наконец вышел.

Мексиканка встала и почтительно ждала. Доктор, держа шляпу в руке, добрыми глазами посмотрел на жену больного:

– Ничего нового, миссис Тельямантес. Он в таком же состоянии, как и в прошлые разы. Я оставил лекарство. Не давайте ему ничего, кроме сухарной воды, пока я его снова не посмотрю. Вы отличная сиделка, вы его вытащите. – Доктор Арчи ободряюще улыбнулся, оглядел маленький садик и нахмурился. – Я не пойму, что его толкает так поступать. Он себя убивает, притом что он совсем не буйный. Вы не можете его как-нибудь привязывать? Вы же, наверное, распознаете, когда близится очередной приступ?

Миссис Тельямантес прижала руку ко лбу:

– Это все салун, доктор, возбуждение – вот что его толкает. Люди слушают его, и он возбуждается.

Доктор покачал головой:

– Возможно. Я не могу его вычислить. Не пойму, что он от этого получает.

– Он вечно обманывается… – Мексиканка заговорила быстро, голос у нее дрожал, и длинная нижняя губа тоже. – У него доброе сердце, но головы совсем нет. Он обдуривает сам себя. Вы, американцы, не понимаете, вы прогрессивные. Но у него нету рассуждения, и он вечно обманывается.

Она стремительным движением подняла одну из белых раковин, окаймляющих дорожку, и, наклонив голову (как бы извиняясь), приложила раковину к уху доктора Арчи:

– Послушайте, доктор. Слышите, там что-то есть? Это море шумит, но на самом деле море очень далеко отсюда. Вы это понимаете, потому что у вас есть рассуждение. А он обманывается. Для него это и есть само море. Что для нас мелочь, для него большая вещь.

Она снова нагнулась и положила раковину на место, в ряд таких же. Тея осторожно подняла ее и приложила к уху. Шум потряс Тею; словно кто-то звал ее издалека. Так вот почему Джонни убегает. В миссис Тельямантес с ее ракушкой было нечто внушающее благоговение.

Когда они шагали обратно к Мунстоуну, Тея поймала руку доктора Арчи и сильно сжала. Тея вернулась домой, а доктор – к своей лампе и своей книге. Он никогда не уходил из клиники раньше полуночи. Если вечером он не играл в бильярд или вист, то читал. Это вошло у него в привычку, помогало забыться.

VII

За несколько недель до памятного визита к миссис Тельямантес Тее исполнилось двенадцать лет. В Мунстоуне жил достойный человек, который уже планировал на ней жениться, как только она подрастет. Его звали Рэй Кеннеди, ему было тридцать, и он служил начальником товарного поезда на маршруте Мунстоун – Денвер. Рэй был крупный, с угловатым открытым американским лицом, похожим на утес подбородком и в целом непримечательными чертами, которые плохо поддавались запоминанию. Он был агрессивный идеалист, вольнодумец и, как большинство железнодорожников, глубоко сентиментален. Он нравился Тее не столько характером, сколько полной приключений жизнью, которую когда-то вел в Мексике и на юго-западе Соединенных Штатов. Еще Тея любила его за то, что он единственный из друзей возил ее на песчаные холмы. Тея постоянно рвалась туда душой: она любила песчаные холмы больше, чем любой другой уголок в окрестностях Мунстоуна, и все же ей так редко удавалось туда попасть. С ближними барханами было проще: они отстояли всего на несколько миль от дома Колеров, и Тея могла запросто сбегать туда в любой день, если назначала урок музыки на утро и находила, кому сбыть Тора на вторую половину дня. Но до настоящих холмов – Бирюзовых холмов, как называли их мексиканцы, – было добрых десять миль, причем по трудной песчаной дороге. Доктор Арчи иногда брал Тею с собой в дальние поездки, но в песчаных холмах никто не жил, и потому доктору не доводилось туда ездить. Одна надежда была на Рэя Кеннеди.

Этим летом Тея еще ни разу не побывала в холмах, хотя Рэй несколько раз планировал воскресные поездки. Один раз заболел Тор, а другой раз органистка из отцовской церкви была в отъезде, и Тее три воскресенья подряд пришлось подменять ее. Но в первое воскресенье сентября в девять утра Рэй подкатил к парадным воротам Кронборгов, и путешественники наконец отправились в дорогу. С Теей поехали Гуннар и Аксель, а Рэй пригласил Испанца Джонни и попросил его взять с собой миссис Тельямантес и мандолину. Рэй безыскусно обожал музыку, особенно мексиканскую. Он и миссис Тельямантес позаботились о провизии для пикника и собирались сварить кофе в пустыне.

Отъезжая от мексиканского городка, Тея сидела на переднем сиденье повозки вместе с Рэем и Джонни, а Гуннар и Аксель – на заднем вместе с миссис Тельямантес. Они, конечно, возражали, но кое в чем Тея непременно добивалась своего. «Упряма, как финн», – иногда говорила о ней миссис Кронборг. Когда они проезжали мимо дома Колеров, Вунш со старым Фрицем срезали виноградные гроздья в саду. Тея деловито кивнула им. Вунш подошел к калитке и проводил путешественников взглядом. Он догадывался о планах Рэя Кеннеди и подозрительно относился к любой экспедиции, которая уводила Тею прочь от пианино. Сам того не сознавая, он неизменно карал ее потом за подобные легкомысленные выходки.

Катя по едва заметной дороге среди полыни, Рэй и его спутники услышали за спиной звон церковных колоколов и ощутили, что сбежали из неволи в безграничную свободу. Каждый кролик, перебегающий тропу, каждый вспархивающий шалфейный тетерев был как беглянка-мысль, как весть, посылаемая в пустыню. Вдали виднелся мираж, и чем дальше они отъезжали, тем натуральней он выглядел, вместо того чтобы развеяться: мелкое серебристое озеро протяженностью во много миль, над которым от жара солнечных лучей висела легкая туманная дымка. Время от времени в нем появлялось отражение коровы, отпущенной хозяином пастись на скудной пустынной поросли. Отражения были увеличенные, нелепо огромные, словно мамонты, доисторические чудовища, одиноко стоящие в водах, которые много тысяч лет назад и впрямь плескались на месте этой пустыни. Может быть, сам мираж был призраком давно исчезнувшего моря. За призрачным озером лежали полосой многоцветные холмы: насыщенная, обожженная солнцем охра, светящаяся бирюза, лаванда, пурпур – все открытые пастельные цвета пустыни.

После первых пяти миль дорога стала тяжелее. Лошадям пришлось перейти на шаг, повозка вязла в песке, который теперь лежал длинными грядами, нанесенными ветром. Через два часа повозка доехала до Чаши Педро, названной так в честь мексиканского разбойника, что когда-то отстреливался здесь от шерифа. Чаша представляла собой огромный амфитеатр, высеченный в холмах, с гладким утрамбованным полом, поросшим полынью и чапаралем.

По сторонам Чаши убегали на юг и на север желтые холмы, разделенные извилистыми оврагами, полными мягкого песка, осыпавшегося со склонов. На поверхности этих песчаных рек попадались осколки сверкающих камней: горного хрусталя, агата, оникса – и окаменелая древесина, красная как кровь. Еще встречались высохшие трупики жаб и ящериц. Птицы разлагались быстрее, и от них оставались только скелетики, покрытые перьями.

После небольшой разведки миссис Тельямантес объявила, что настало время обеда. Рэй взял топорик и принялся рубить креозотовые кусты, которые отлично горят даже сырыми. Мальчики волокли срубленные кусты к месту, выбранному миссис Тельямантес для костра. Мексиканки любят готовить под открытым небом.

После обеда Тея послала Гуннара и Акселя искать агаты.

– Если увидите гремучую змею, бегите. Не пытайтесь ее убить, – назидательно произнесла она.

Гуннар колебался:

– Если Рэй позволит мне взять топорик, я еще как смогу ее убить.

Миссис Тельямантес улыбнулась и что-то сказала Джонни по-испански.

– Да, – сказал ее муж и перевел: – В Мексике говорить, змею можно убить, но оскорблять ее нельзя. Там, в жаркой стране, muchacha, – обратился он к Тее, – змей держать в доме, чтобы они ловить крыс и мышей. Таких называют домашними змеями. Для них устраивать коврик у огня, и по вечерам змеи сворачиваться там и коротать время вместе со всей семьей, как друзья!

Гуннар брезгливо фыркнул:

– Ну, такое только грязные мексиканцы заводят в доме, вот так-то!

Джонни пожал плечами.

– Возможно, – пробормотал он. Мексиканец, живущий к северу от границы, привыкает проныривать под оскорблениями или парить выше их.

К этому времени южная стена амфитеатра уже отбрасывала узкую тень, и путешественники укрылись в ней. Рэй и Джонни заговорили о Большом каньоне и Долине Смерти – двух местах, которые тогда были окутаны тайной, – а Тея внимательно слушала. Миссис Тельямантес достала рукоделие – мережку – и пришпилила к собственным коленям. Рэю довелось изъездить большую часть Северной Америки, и он отлично рассказывал о своих странствиях, а Джонни был благодарным слушателем.

– Ты почти везде побывать. Совсем как испанец, – почтительно заметил он.

Рэй, уже снявший куртку, задумчиво точил складной нож о подошву башмака.

– Я рано пустился бродить. Мне хотелось повидать мир, и я сбежал из дома, когда мне еще и двенадцати лет не было. И с тех пор сам о себе заботился.

– Сбежал? – Джонни заметно обрадовался. – С чего это?

– Не ладил со своим стариком, да и работа на ферме мне была не по душе. У нас в семье много парней. Без меня обошлись.

Тея подползла к ним по горячему песку и подперла подбородок рукой:

– Рэй, расскажи Джонни про дыни, пожалуйста!

Невозмутимые загорелые щеки Рэя едва заметно покраснели, и он с упреком взглянул на Тею:

– Девочка, тебе эта история прямо покою не дает. Любишь надо мной посмеяться, да? Джон, понимаешь, в тот раз я окончательно поцапался с папашей. У него была делянка вдоль ручья, недалеко от Денвера, и он там растил всякие овощи на продажу. Однажды у него случился урожай дынь, он решил отвезти их в город и продать на улице и заставил меня ехать с ним и править лошадьми. Денвер тогда не был таким шикарным городом, как сейчас, но мне он показался ужасно большим. И что ты думаешь: когда мы туда прибыли, папаша меня заставил въехать аж на Капитолийский холм! Там он вылез и стал заходить в дома и предлагать купить дыни, а мне велел ехать медленно. Чем дальше я ехал, тем больше злился, но старался не подавать виду, и вдруг створка на задке телеги отворилась, и одна дыня выпала и разбилась о мостовую. И тут из одного большого дома вышла пригожая девица, вся разодетая, и как крикнет мне: «Эй, парень, дыню потерял!» Какие-то парни на другой стороне улицы сняли шляпы перед ней и как загогочут! Тут меня взяло за живое. Я схватил кнут и как начал хлестать свою упряжку, а они как дунули вверх по холму, что твои кролики, а эти чертовы дыни выскакивали из телеги на каждом ухабе, а старик у меня за спиной ругался и орал, и все хохотали. Я ни разу не оглянулся, но наверняка там было на что посмотреть: весь Капитолийский холм усеян разбитыми дынями! Я так и гнал коней не останавливаясь, пока город не скрылся из виду. Потом я оставил их на ранчо у знакомого и домой за причитающейся мне взбучкой больше не возвращался. Небось она и посейчас меня ждет.

Тея перевернулась на другой бок в песке:

– Ох, Рэй, хотела бы я посмотреть, как летали те дыни! Я сроду не видала ничего смешней. А теперь расскажи Джонни, как ты впервые в жизни нанялся на работу.

У Рэя скопилась целая коллекция отличных историй. Он был наблюдателен, правдив и бережно относился к героям своих сюжетов – вероятно, необходимые черты для хорошего рассказчика. Время от времени он использовал газетные обороты, которые сознательно выучил, стремясь к самообразованию, но, когда говорил естественно присущим ему языком, его всегда стоило послушать. Рэй никогда толком не ходил в школу, но, убежав из дома, почти сразу попытался восполнить этот недостаток. Пока пас овец, он зачитал до дыр старый учебник грамматики и осиливал поучительные книги с помощью карманного словаря. Много раз при свете костра он размышлял над страницами «Истории» Прескотта и над трудами Вашингтона Ирвинга, купленными за большие деньги в книжном магазине. Математика и физика давались ему легко, а вот общая культура – не очень, и он был полон решимости овладеть ею. Рэй был безбожником и непоследовательно верил, что за это попадет в ад. Каждый раз в конце маршрута, когда поезд начинал тормозить возле Санта-Фе, Рэй забирался на верхнюю полку в служебном вагоне и, пока остальная поездная бригада внизу у печки шумно резалась в покер, читал при свете подвесного фонаря речи Роберта Ингерсолла и «Век разума» Томаса Пейна.