Песня жаворонка

Доктор радовался, что убедил Питера Кронборга не путаться под ногами. Удобнее заботиться о девочке, если она всецело в его распоряжении. Своих детей у доктора не было. Он был очень несчастлив в браке. Приподнимая и раздевая Тею, он думал про себя, как прекрасно тело девочки – словно цветок. С такой точностью и нежностью вылепленное, мягкое, молочно-белое. Видимо, Тея унаследовала цвет волос и шелковистую кожу от матери. Она истинная маленькая шведка. Доктор Арчи не мог не думать о том, как берег бы такое сокровище, будь она его дочерью. Ручки такие маленькие и такие горячие, и еще такие ловкие – он покосился на ноты, открытые на пианино. Зашивая девочку в льняную обертку, он аккуратно вытирал по краям там, где начинка компресса попадала на кожу. Он надел на Тею чистую ночную рубашку, предварительно согретую у печки, и подоткнул одеяло. Отводя назад спутанные волосы Теи, упавшие на брови, он задумчиво потрогал ее лоб кончиками пальцев. Нет, ее голова ничем не отличается от любой другой детской головки, хотя доктор был совершенно уверен, что эта девочка не похожа на всех остальных детей. Он пристально смотрел на широкое раскрасневшееся лицо, веснушчатый нос, свирепо сжатый маленький рот и нежный, деликатный подбородок – единственную черту, смягчавшую словно вырубленное топором скандинавское личико. Будто добрая фея-крестная погладила девочку по лицу и оставила ей памятку, загадочное обещание. Обычно Тея ходила со сдвинутыми бровями, словно бросая вызов окружающему миру – но только не в присутствии доктора Арчи. Ее привязанность к доктору была одной из самых прекрасных мелочей среди всех составляющих его жизни в Мунстоуне.

За окнами посерело. На чердаке и на задней лестнице послышался топот, потом вопли:

– Отдай мою рубашку! Где мой второй чулок?

«Надо побыть тут, пока они не уйдут в школу, – подумал доктор, – иначе они всей ватагой набьются сюда и не дадут ей покоя».

II

Следующие четыре дня доктору Арчи казалось, что пациентка проскользнет у него меж пальцев, несмотря на все усилия. Но этого не случилось. Напротив, она поправлялась очень быстро. Как заметил ее отец, она, видно, унаследовала «конституцию», которой он не уставал восхищаться в ее матери.

Как-то днем, когда новому братику уже исполнилась неделя, доктор пришел к Тее и нашел ее удобно устроенной в гостиной и довольной жизнью. Лучи солнца падали ей на плечи, младенец спал на подушке в кресле-качалке рядом. Стоило ему пошевелиться, и Тея протягивала руку и качала его. Из пеленок виднелся только багровый отечный лоб и беззастенчиво огромный лысый затылок. Дверь в комнату матери была открыта; миссис Кронборг сидела в кровати и штопала чулки. Она была невысокого роста, коренастая, с короткой шеей и решительным лицом. Кожа очень светлая, лицо спокойное и гладкое, без морщин, а желтые волосы, которые она, пока лежала, заплетала в косы, казались девичьими. Эту женщину доктор Арчи уважал – энергичная, практичная, невозмутимая, благодушная, но решительная. Именно такая нужна, чтобы заботиться о проповеднике, витающем в облаках. Она и приданое мужу принесла – четверть немалых земель своего отца в Небраске, впрочем, записанных на ее имя. Миссис Кронборг глубоко уважала мужа за обширные познания и красноречие. Она высиживала его проповеди с глубоким смирением, а его накрахмаленная рубашка и белые шейные платки внушали ей такой благоговейный трепет, словно и не она стирала и гладила их при свете лампы накануне вечером, чтобы сегодня утром они явились прихожанам безупречно чистые и в надлежащем порядке. Однако, несмотря на все это, жена не допускала мужа к мирским делам. Она доверяла ему утренние молитвы и молитвы перед трапезами; муж должен был нарекать имена новорожденным, служить источником всех нежных родительских чувств в доме, помнить о днях рождения и годовщинах, воспитывать в детях моральные и патриотические идеалы. А делом жены было следить за телами, одеждой и поведением детей, содержа все это в некоем подобии порядка, и со своей задачей она справлялась блестяще, к неизменному изумлению соседей. Как любила замечать миссис Кронборг и эхом восхищенно повторять за ней муж, «она еще ни одного не потеряла». Питер Кронборг хоть и витал в облаках, а все же ценил деловитость и пунктуальность, с которой его жена дарила жизнь детям и вела их по жизни. Он считал, и совершенно правильно, что независимый штат Колорадо многим обязан миссис Кронборг и таким, как она.

Миссис Кронборг верила: детей в семье должно быть столько, сколько послано свыше. Более современные взгляды на этот вопрос ее не испугали бы; они просто показались бы ей глупостью – бессмысленной болтовней, как бахвальство строителей Вавилонской башни, как план Акселя разводить страусов на птичьем дворе. Трудно сказать, на каких фактах было основано это и другие убеждения миссис Кронборг, но, единожды составив мнение, она его уже не меняла. Она не ставила свои взгляды под вопрос, как не ставят под вопрос божественное откровение. Она обладала спокойным и ровным характером, была от природы добра, способна на сильные предрассудки и никогда ничего не прощала.

Когда доктор пришел проведать Тею, миссис Кронборг размышляла о накопившейся за неделю стирке и решала, как с ней поступить. Прибытие нового младенца вынуждало пересмотреть весь домашний распорядок. Орудуя штопальной иглой, миссис Кронборг разрабатывала в уме новое распределение обитателей дома по кроватям и новый недельный график уборки. Доктор вошел в дом без стука, только потопал в прихожей, чтобы предупредить пациентов. Тея читала в постели, в солнечном свете, подпирая книгу коленями перед собой.

– Так не надо, глаза испортишь, – сказал доктор, и Тея торопливо захлопнула книгу и спрятала под одеяло.

Миссис Кронборг крикнула с кровати:

– Доктор, дайте младенца сюда и садитесь на стул! Тея попросила, чтобы мальчика ей принесли, для компании.

Прежде чем взять младенца, доктор положил на одеяло Теи желтый пакет и подмигнул ей. У них был свой язык, состоящий из подмигиваний и гримас. Когда доктор ушел поболтать с матерью, Тея осторожно открыла пакет, стараясь не шуршать. Она вытянула длинную гроздь белого винограда, местами еще облепленного опилками, в которые его паковали. В Мунстоуне такой виноград называли малагским, и раз или два за зиму в главную городскую бакалею привозили целую бочку. В основном его использовали для украшения стола на рождественские праздники. Тее до сих пор не доставалось больше одной виноградины за раз. Когда доктор вернулся в гостиную, Тея держала почти прозрачные ягоды в солнечном луче, осторожно касаясь бледно-зеленой кожуры кончиками пальцев. Она не стала благодарить доктора, только особым образом, понятным ему, хлопнула глазами и, когда он протянул руку, быстро и застенчиво прижала ее к щеке, словно желая скрыть это движение от себя самой и от него тоже.

Доктор Арчи уселся в кресло-качалку:

– Ну и как мы себя чувствуем сегодня?

Он так же смущался, как и пациентка, особенно потому, что их разговор слышало третье лицо. Каким бы высоким, красивым и важным ни казался доктор Арчи горожанам, он редко чувствовал себя непринужденно и потому, подобно Питеру Кронборгу, часто прятался за профессиональными манерами. Иногда от смущения и неловкости по всему его большому телу проходила волна судорог, и от этого он ощущал себя неуклюжим, часто спотыкался, запинался о край ковра и опрокидывал стулья. Если больному было очень плохо, доктор забывал о робости, но поддерживать светскую болтовню у постели выздоравливающего не умел.

Тея свернулась клубочком на боку и, счастливая, смотрела на доктора:

– Хорошо. Я люблю болеть. Когда я больная, мне веселей живется, чем когда я здоровая.

– Как это?

– Не надо ходить в школу, и музыкой заниматься не надо. Я могу читать сколько хочу, и мне приносят гостинцы. – Она потрогала виноград. – Мне было ужасно весело, когда я разбила себе палец и вы запретили учителю Вуншу заставлять меня играть. Но он все равно меня заставил играть упражнения, только левой рукой. По-моему, он очень вредный.

Доктор взял руку девочки и осмотрел указательный палец, на котором ноготь рос чуть криво:

– Не срезай слишком много вот здесь, с угла, и тогда он будет расти прямо. Когда ты будешь большая, начнешь носить кольца и у тебя появятся поклонники, ты не захочешь, чтобы у тебя был кривой ноготь.

Она состроила насмешливую рожицу и заметила новую булавку у него в шейном платке:

– Эта самая красивая, такой у вас еще никогда не было. Мне хочется, чтобы вы долго-долго сидели тут со мной и позволяли мне на нее смотреть. Что это?

Доктор Арчи засмеялся:

– Это опал. Мне привез его из Чиуауа Испанец Джонни, спрятав в ботинке. Я отдал его оправить ювелиру в Денвере и надел сегодня, чтобы показать тебе.

Тея питала удивительную страсть к украшениям. Она жаждала заполучить каждый увиденный блестящий камушек, а летом непременно отправлялась походом в песчаные холмы искать кусочки горного хрусталя, агата и розового халцедона. Она заполнила две сигарные коробки найденными и выменянными камнями и воображала, что это несметное сокровище. И вечно представляла себе, как отдаст их ювелиру оправить.

– Что ты читаешь? – Доктор сунул руку под одеяло и вытащил сборник стихов Байрона. – Тебе нравится?

Тея заметно смешалась, быстро перелистала несколько страниц и наконец застенчиво указала на «Прощание Чайльд-Гарольда».

– Вот это, – робко сказала она.

– А «Афинской девушке»?

Она покраснела и подозрительно взглянула на него.

– Мне нравится «В ночи огнями весь Брюссель сиял»[2], – пробормотала она.

Доктор засмеялся и захлопнул книгу в уродливом кожаном переплете с мягкой набивкой, преподнесенную достопочтенному Питеру Кронборгу учениками воскресной школы как украшение для стола в гостиной.

– Приходи как-нибудь ко мне в контору, и я тебе дам хорошую книжку. Что не поймешь, можешь пропустить. Будешь читать на каникулах. Может быть, к тому времени ты уже всю ее поймешь.

Тея нахмурилась и покосилась на пианино:

– На каникулах я должна играть по четыре часа в день, и еще мне придется за Тором смотреть.

– За Тором? О, вы назвали младенца Тор? – воскликнул доктор.

Тея снова нахмурилась, еще свирепей, и быстро сказала:

– Это хорошее имя, только, наверное, немножко старомодное.

Тея очень чувствительно относилась к тому, что ее могут счесть иностранкой, и сильно гордилась, что ее отец всегда проповедовал горожанам по-английски – на весьма ученом и книжном английском, нужно добавить.

Питер Кронборг родился в Миннесоте, в старом поселении скандинавов. В небольшую духовную семинарию в штате Индиана он попал благодаря женщинам из шведской евангелической миссии, убежденным в его талантах: они считали гроши, выпрашивали пожертвования и устраивали церковные ужины, чтобы долговязый ленивый юнец мог выучиться на священника. Он до сих пор немного помнил шведский – хватало на проповеди и отпевания для прихожан его деревенской церкви в поселке Медная Яма. В своем городском приходе, в Мунстоуне, он использовал несколько помпезный английский, выученный из книг в семинарии. С языка у него не сходили «Дитя-Спаситель», «Отец наш Небесный» и тому подобное. Обычной, спонтанной человеческой речью бедняга не владел. Если и бывали в его жизни моменты искренности, то поневоле без слов. Вероятно, его напыщенность во многом объяснялась тем, что он постоянно вещал книжным языком, напрочь лишенным всего личного, родного и домашнего. Миссис Кронборг говорила по-шведски со своими сестрами и с золовкой, Тилли, и на просторечном английском языке с соседями. Тея, у которой был очень чувствительный слух, вообще почти не говорила, пока не пошла в школу, а объяснялась исключительно односложными звуками, и мать была уверена, что ребенок косноязычный. У Теи до сих пор речь была очень бедная для такой умницы. Мыслила она ясно, но редко пыталась выразить свои мысли, даже в школе, где всегда получала отличные оценки за письменные работы, а отвечая устно, отделывалась кратким бормотанием.

– Твой учитель музыки сегодня остановил меня на улице и справился о твоем здоровье, – сказал доктор, вставая со стула. – Он расхаживает по морозу без калош и шубы – того и гляди сам заболеет.

– Он бедный, – без прикрас ответила Тея.

Доктор вздохнул:

– Боюсь, это еще не всё. Он всегда в достойном виде, когда у тебя с ним урок? Никогда не ведет себя как пьяный?

Тея заметно рассердилась и заговорила возбужденно:

– Он много знает. Больше всех. Мне все равно, если он пьет; он старый и бедный.

Ее голос слегка дрожал.

Из соседней комнаты в разговор вмешалась миссис Кронборг:

– Доктор, он хороший учитель. А что пьет, это нам только на пользу. Он бы сроду не оказался в городишке вроде нашего, не будь у него какого-нибудь изъяна. А эти женщины, которые тут учат музыке, сами ничего не знают. Я не хочу, чтобы моя дочь с ними время теряла. Если учителя Вунша не будет, Тее не у кого станет учиться. Он всегда внимателен с учениками, следит за своим языком. Когда у Теи урок, миссис Колер всегда поблизости. Все хорошо.

Миссис Кронборг говорила спокойно и рассудительно. Было видно, что она уже давно обдумала этот вопрос.

– Рад слышать, миссис Кронборг. Мне бы только хотелось отлучить старика от бутылки и держать его в трезвости. Как вы думаете, если я вам дам свое старое пальто, вы сможете уговорить мистера Вунша его носить?

Доктор подошел к двери спальни, и миссис Кронборг подняла глаза от штопки:

– А что ж, наверное, он обрадуется. Он всегда берет, что я ему предлагаю. Он не хочет покупать одежду, но, думаю, станет ходить в пальто, если оно у него будет. У меня-то никогда не бывает одежды, чтобы ему дать, – у нас все от одного к другому переходит.

– Я пришлю Ларри с пальто сегодня вечером. – Он взял Тею за руку. – Ты на меня не сердишься?

Она ухмыльнулась с теплотой в глазах:

– Нет, раз вы даете учителю Вуншу пальто и… всякое такое. – Она многозначительно постучала пальцем по винограду.

Доктор нагнулся и поцеловал ее.

III

Болеть, конечно, хорошо, но Тея по опыту знала, что возвращению в школу сопутствуют удручающие тяготы. Как-то утром в понедельник она встала рано вместе с Акселем и Гуннаром, с которыми делила спальню, и помчалась в заднюю гостиную, расположенную между столовой и кухней. Там, рядом с печкой, которую топили дешевым мягким углем, младшие дети раздевались на ночь и одевались утром. Старшая дочь, Анна, и двое старших мальчиков спали наверху, и их комнаты теоретически прогревались проходящими снизу, от печей, дымоходами. Первым и самым неприятным, что увидела Тея, был бельевой гарнитур чистой колючей красной фланели, только что из стирки. Обычно эта пытка – необходимость разнашивать новое фланелевое белье – выпадала на воскресенье, но, поскольку Тея вчера оставалась дома, она вымолила отсрочку казни. Зимнее нижнее белье было испытанием для всех детей, но Тея мучилась больше всех, потому что у нее была самая чувствительная кожа. Пока Тея натягивала белье, тетя Тилли принесла воды из котла и наполнила жестяной кувшин. Тея умылась, расчесала волосы, заплела косы и надела синее кашемировое платье. Поверх платья шел длинный фартук на пуговицах с рукавами, который не полагалось снимать, пока не наставала пора надевать теплый плащ и отправляться в школу. Гуннар и Аксель, сидя за печкой на ящике из-под мыла, по обыкновению ссорились из-за того, кому достанутся самые тесные чулки, но лишь вполголоса, ибо испытывали здоровый страх перед миссис Кронборг и ее кнутом из сыромятной кожи. Мать наказывала детей редко, но обстоятельно. Лишь суровая система дисциплины позволяла поддерживать хоть какой-то порядок и тишину в перенаселенном доме.

Дети миссис Кронборг сызмала приучались одеваться самостоятельно, застилать постели – не только девочки, но и мальчики, – заботиться о своей одежде, есть что дают и не путаться под ногами. Из миссис Кронборг вышел бы замечательный шахматист: она отлично держала в голове все позиции и ходы.

Анна, старшая дочь, служила подручной матери. Все дети знали, что Анну надо слушаться; она истово соблюдала все правила приличия и не всегда была справедлива. Когда юные Кронборги шествовали в воскресную школу, это больше всего напоминало занятия по строевой подготовке. Миссис Кронборг не лезла в головы и души своих детей. Она не пилила их и не допрашивала с пристрастием. Она уважала их как личностей, и за пределами дома они пользовались значительной свободой, но их жизнь в семье была действительно четко организована.

Зимой дети завтракали на кухне; первыми – Гас, Чарли и Анна, пока младшие одевались. Девятнадцатилетний Гас работал продавцом в бакалейной лавке. Чарли, который был на полтора года моложе, – в магазине кормов. Они выходили из дома через кухонную дверь в семь утра, и тогда Анна помогала тете Тилли с завтраком для младших. Без помощи золовки миссис Кронборг пришлось бы тяжело. Мать семейства часто напоминала Анне, что «никакая наемная прислуга не будет о вас так заботиться».

Муж происходил из семьи намного менее богатой, чем жена: его родители были необразованные, из самых низов, и жили в бедной части Швеции. Его прадедушка уехал в Норвегию работать батраком на ферме и там женился на местной. Эта примесь чужой крови проявлялась хотя бы у одного человека в каждом поколении Кронборгов. Пьянство одного из дядюшек Питера Кронборга и религиозную манию другого объясняли все той же примесью. И Кронборг, и его сестра Тилли больше походили на норвежских предков, чем на шведских, и та же самая норвежская кровь сильно проявилась в Тее, хотя и совершенно другим образом.

Тилли была чудна́я, со странностями, в тридцать пять лет легкомысленна, как юная девица, и неисправимо склонна к яркой одежде – чем, как философски констатировала миссис Кронборг, до сих пор еще никому не повредила. Тилли была всегда бодра и неустанно работала языком, замолкая от силы на минуту в день. В юности ее безжалостно заставляли батрачить на ферме отца в Миннесоте, а теперь она была совершенно счастлива: говорила, что еще никогда не стояла так высоко на общественной лестнице. Она считала своего брата самым важным человеком в Мунстоуне. Она не пропускала ни единой церковной службы и, к большому смущению детей, обязательно выступала на концертах воскресной школы. У нее был полный комплект сборников чтеца-декламатора, и по воскресеньям она заучивала наизусть оттуда. Сегодня утром, когда Тея с младшими братьями села завтракать, Тилли распекала Гуннара, потому что он не вызубрил стихотворение, заданное ему для концерта в школе на День Джорджа Вашингтона. Пока Гуннар атаковал гречишные оладьи и колбасу, невыученный текст лежал у него на совести тяжким грузом. Гуннар знал, что Тилли права и что «его будет терзать стыд, когда придет роковой день».

– Мне все равно, – буркнул он, размешивая кофе. – Нечего заставлять мальчиков выступать. Это девчонкам хорошо, они любят выпендриваться.

– Никакого выпендрежа тут нет. Мальчики должны любить выступать, чтобы славить свою страну. И еще, зачем отец купил тебе новый костюм, если ты ни в чем не хочешь участвовать?

– То для воскресной школы. И вообще, я бы лучше в старом ходил. Почему они не дали этот стих Тее?

Тилли в это время переворачивала оладьи на сковородке.

– Тея умеет играть и петь, ей незачем декламировать. Но ты, Гуннар, должен чего-нибудь уметь, чтобы показать. Вот чего ты собираешься делать, когда вырастешь большой и захочешь выйти на люди, если ты ничего не умеешь? Все как скажут: «А ты умеешь петь? А ты умеешь играть на пианино? А ты умеешь декламировать? А нет, так ступай отсюдова». Вот что они скажут, мистер Гуннар.

Гуннар и Аксель ухмылялись и переглядывались с Анной, которая в это время готовила завтрак для матери. Дети никогда не смеялись над Тилли, но хорошо понимали, что в некоторых областях ее представления довольно нелепы. Когда Тилли попадала впросак, Тея обычно ловко сворачивала разговор на что-нибудь другое.

– Гуннар, вы с Акселем дадите мне свои санки на большую перемену? – спросила она.

– На всю большую перемену? – подозрительно переспросил Гуннар.

– Если дашь, я за тебя сегодня вечером перерешаю все примеры.

– А, ну ладно. Их очень много будет.

– Мне это ничего, я быстро решаю. А тебе, Аксель?

Аксель был толстый семилетний мальчик с красивыми ленивыми голубыми глазами.

– Мне все равно, – пробормотал он, без особого пыла намазывая маслом последнюю гречишную оладью. – Мне лень их переписывать. Дженни Смайли мне даст свои.

Мальчикам предстояло тащить Тею в школу на санках, потому что снег был очень глубокий. Они вышли втроем. Анна училась в старших классах и ходила в школу уже не вместе с младшими детьми, а с подругами, девочками постарше, и в шляпке, а не в капюшоне, как Тея.

IV

«А на дворе стояло теплое, благодатное лето!»[3] – так заканчивалась любимая сказка Теи, и она вспомнила эти слова, выбегая на белый свет субботним майским утром. Под мышкой у нее была зажата книга с нотами. Тея шла в дом Колеров на урок, но не торопилась.

Только летом и начиналась настоящая жизнь. Во всех маленьких перенаселенных домишках распахивались окна и двери, и ветер продувал их насквозь, неся с собой сладостные и земляные запахи огородных работ. Городок стоял словно отмытый начисто. Тополя мерцали новыми желтыми липкими почками, а перистые тамариски покрывались розовыми бутонами. Теплая погода несла с собой свободу для всех. Люди будто из-под земли выкапывались на свет. Дряхлые старики, которых не видно было всю зиму, выходили во двор погреться на солнышке. Из окон выставляли вторые рамы, фланелевое нижнее белье – орудие пытки, терзавшее детей всю зиму, – убирали в сундуки, и дети наслаждались прикосновением прохладной хлопчатобумажной ткани к коже.

До Колеров было больше мили пешком, и Тея радовалась возможности прогуляться. Дорога вела прочь из города, в сторону сверкающих барханов. Сегодня утром они были желтые, с пятнами густо-лиловой тени на месте низин и ямок. Тея шла по тротуару до железнодорожного депо, расположенного на южном конце городка; затем она свернула по дороге на восток и дошла до того места, где стояли рядом несколько глинобитных домов – там жили мексиканцы. Тут она спустилась в глубокий овраг, прорытый ручьем в песчаной почве и пересеченный эстакадой железнодорожного моста. За оврагом, на небольшом пригорке – возвышении над открытой песчаной равниной – стоял дом Колеров, где жил учитель Вунш. Фриц Колер был местный портной, один из первых поселенцев в городке. Он переехал сюда, построил домик и заложил сад, когда Мунстоун только-только нанесли на карту. Трое сыновей Колеров, уже взрослые, работали на железной дороге и жили в разных городах. Один уехал работать в Санта-Фе, в штат Нью-Мексико.

Миссис Колер редко пересекала овраг, чтобы отправиться в город. Единственным исключением было Рождество, когда она покупала подарки и поздравительные открытки, чтобы отправить старым друзьям во Фрипорт, штат Иллинойс. Поскольку миссис Колер не посещала церковь, в ее гардеробе не водилось шляп. Год за годом она ходила в одном и том же красном капюшоне зимой и черном чепце с широкими полями для защиты от солнца летом. Платья она шила себе сама; подолы едва доходили до верха ботинок, а у пояса юбка собиралась как можно пышнее. Миссис Колер так толком и не освоила английский, и компанию ей составляли только растения – овощи, цветы, деревья, кустарники. Она жила ради своих мужчин и своего сада. Здесь, у песчаного оврага, она попыталась воспроизвести кусочек своей родной деревни в долине Рейна. Она пряталась за выпестованной ею порослью, жила в тени того, что сама посадила, поливала и обрезала. Под палящим солнцем открытой равнины она была слепа и бестолкова, как сова. Тень, тень – вот что постоянно задумывала и творила миссис Колер. Ее сад за высокой тамарисковой изгородью летом превращался в буйные джунгли. Над деревьями – вишневыми, персиковыми и сливовыми с золотыми плодами – возвышалась ветряная мельница с баком на сваях, источником жизни для всей этой зелени. Снаружи тамарисковую изгородь сада вплотную обступили пески и заросли полыни.

Весь город удивился, когда Колеры взяли к себе жить бездомного учителя музыки. За семнадцать лет старый Фриц не завел ни одного приятеля, если не считать шорника и Испанца Джонни. Вунш явился бог знает откуда – увязался за Испанцем Джонни, когда тот возвращался из очередного странствия. Вунш играл в оркестре на танцах, настраивал пианино и давал уроки музыки. Когда миссис Колер подобрала его, он спал в грязной немеблированной комнате над одним из салунов, и весь его гардероб составляли две рубашки. Как только он оказался под кровом старухи Колер, она принялась за дело. Она трудилась над Вуншем неустанно, как над своим садом. Она шила, стирала, чинила, и наконец ее стараниями он стал такой опрятный и респектабельный, что смог набрать целый класс учеников и взять в аренду пианино. Отложив немного денег, Вунш послал их хозяевам пансиона «Узкоколейный» в Денвере, где когда-то у него забрали целый сундук нот в залог за неуплату. Со слезами на глазах старик – ему было едва за пятьдесят, но жизнь его сильно потрепала, – говорил миссис Колер: он ничего больше не просит у Бога, кроме как скончать свои дни под крышей Колеров и быть похороненным у них в саду, под липами. Липы эти были не американские, но европейские, и летом покрывались цветами, которые цветом и запахом напоминали мед. Их благоухание превосходило ароматы всего остального сада и наполняло юные сердца необузданной радостью.