Российский колокол № 4 (53) 2025

Днём Ольга после короткого отдыха находилась в ротном медицинском пункте. Но это когда всё было относительно спокойно, хотя опасность здесь была повсюду и беда не выбирала время и место. Но самое опасное начиналось во время боёв и обстрелов их позиций, когда санитарам надо было выносить раненых. Странно, но именно в эти самые опасные периоды у Ивана отключались все чувства сомнения и тревоги о ней. Он не позволял себе ни единой мысли о возможной опасности для Ольги. Он даже не испытывал в такие моменты страха за неё. Это было оттого, что он сам участвовал в происходящем. Все эти чувства наваливались и терзали его потом, когда атаки, бои и обстрелы заканчивались.

Между тем положение продолжало обостряться. Немцы не желали смириться с провалом своих планов по захвату Сталинграда. Утром 11 ноября ими была предпринята ещё одна попытка крупного наступления. Ещё один большой штурм Сталинграда. После авианалёта противника все узлы сопротивления наших войск были атакованы ударными немецкими частями пяти пехотных и двух танковых дивизий при поддержке свежих сапёрных батальонов. К концу дня фашистам удалось прорваться к Волге на небольшом участке, шириной пятьсот метров. Захвачена противником также была и южная часть завода «Баррикады». На других участках все атаки были отбиты, и враг нёс большие потери.

Это была последняя отчаянная попытка сломить сопротивление защитников Сталинграда. В эти дни 62-я армия была расчленена на три основных очага. В районах Рынок и Спартановка сражалась изолированная группа полковника С. Ф. Горохова. На небольшом, узком плацдарме в восточной части завода «Баррикады» держали оборону части дивизии полковника И. И. Людникова, которая, будучи отрезанной от главных сил армии, удерживала за собой участок 400 на 700 метров. Отражая удары со всех сторон, не имея тылов, эта часть дивизии будет десятки дней сражаться с подразделениями трёх немецких дивизий. Этому небольшому плацдарму суждено будет войти в историю Сталинградской битвы как «остров Людникова».

Рядом, после разрыва в четыреста – шестьсот метров, шёл основной фронт 62-й армии, от завода «Красный Октябрь» до пристани. Всю территорию от центра города до Купоросной балки занимали немцы. Южную часть города, от посёлка Купоросное до Красноармейского района, обороняли части 64-й армии.

Но темпы продвижения фашистов в городе неуклонно снижались. Одновременно нарастало сопротивление защитников. В самом начале боёв за город противник продвигался по городу до двух километров в день, в октябре – не более сотни метров, а в ноябре он совсем остановился. К середине ноября немцы окончательно перешли от наступления к обороне.

Это положение не смог изменить и приказ Гитлера от 17 ноября «О прорыве к Волге в районе Сталинграда», где он дал команду сообщить устно «всем находящимся в Сталинграде командирам, до командиров полков включительно», следующее: «Мне известны трудности в борьбе за Сталинград и упавшая боевая численность войск. Но трудности у русских сейчас, при ледоставе на Волге, ещё больше. Если мы используем этот промежуток времени, мы сбережём в дальнейшем много собственной крови. Поэтому я ожидаю, что руководство, войска сделают всё, чтобы пробиться к Волге, по меньшей мере у артиллерийского завода и металлургического предприятия, и захватить эти части города. Авиация и артиллерия должны сделать всё, что в их силах, чтобы проложить путь этому наступлению и поддержать его». Ответ Паулюса на этот приказ был очень коротким: «Я убеждён, что этот приказ вызовет новое воодушевление в наших войсках».

17 ноября Иван не мог, конечно, ничего знать об этом приказе Гитлера. За день до этого они сами получили приказ выбить на своём участке немцев из одного из их опорных пунктов, закрепиться там и удерживать оборону, прикрывая левый фланг наступающего по этой линии гвардейского стрелкового полка. Опорным пунктом было занятое немцами полуразрушенное четырёхэтажное здание, стоявшее немного в глубине позиций противника.

В девять утра был отдан приказ идти в атаку. Они пошли под прикрытием артиллерии. Иван старался держаться рядом с Дедом. Старшина вёл их отделение за собой, перебегая от раздолбанных кирпичных двухэтажек к соседним развалинам. На открытом пространстве бойцы сразу попадали под перекрёстный огонь. Только к пятнадцати часам их взводу удалось доползти и захватить траншеи на окраине огромного, засыпанного обломками пустыря. Наступавшая вместе с ними соседская рота, двигаясь у оврагов, смогла продвинуться лишь на сто метров. Дальше пройти не давал пулемётный огонь.

– Немец тут два месяца окапывался, укреплял, оборудовал свои позиции, – прохрипел Ивану в ухо припавший рядом с ним на дно траншеи Охримчук.

– Да. Поди его выбей. Да ещё наскоком!

– Но приказ, Волга, никто не отменял.

На верхнем этаже уцелевшего крыла этого щербатого здания у немцев была огневая пулемётная точка. Она и огонь со стороны сгоревших деревянных кварталов южнее прижимали наших бойцов в изрытую землю.

– Ну что, Волга, поставленную задачу надо решать. Как действовать будем? – спросил Охримчук.

Иван, чуть приподнявшись в траншее, ответил:

– Думаю, сумерек надо обождать, товарищ старшина. Они уже скоро. А пока я бы нашу штурмовую группу отрядил в обход. Пусть они с Дегтярём идут. Зачистить надо вон те домишки полусгоревшие, – Иван показал в сторону деревянных кварталов. – Там фрицы окопались и не дадут нам к дому приблизиться. Вот как они там управятся, мы нашим «Максимкой» по их пулемётчику вдарим и здание брать будем.

– Ой голова! Тебе в командиры надо, а ты всё младшим сержантом. Ну, я тоже так, как и ты, считаю. Так и сделаем.

Когда штурмовая группа сумела гранатами и пулемётным огнём подавить немецкий пулемётный расчёт, а также выбить вражеских автоматчиков, что с юго-западной стороны держали на прицеле подходы к дому, их взвод устремился вперёд. Из укрытия бойцы вынесли пулемёт Максима. Старшина всадил несколько длинных очередей в оконный проём на четвёртом этаже. Немецкий пулемёт замолчал. Бойцы ворвались в здание.

Иван бежал в лабиринте выгоревших комнат, провалившихся лестничных пролётов и узких коридоров. Небольшими группами они медленно зачищали комнаты и этажи. Немцы уже пришли в себя и занимали позиции в хорошо забаррикадированных проходах и коридорах. Опорный пункт внутри был разбит с немецкой аккуратностью на хорошо приспособленные к обороне секции. Командиры отделений, как было предложено Дедом ещё до штурма, стали пускать ракеты, чтобы освещать тёмные углы. И в отсветах, и в коротких вспышках они закидывали немцев гранатами, сталкивались в упор, сходились в рукопашной.

Иван в коротких близких стычках в какой-то момент понял, что дерётся обломком кирпича. Видимо, нож он потерял в одной из схваток. В стенах комнат, где засели и отстреливались немцы, наши ломами пробивали дыры и закидывали туда бутылки с горючей смесью. Крики нападавших и оборонявшихся слились в один сплошной рёв. Когда добили всех не успевших уйти из дома немцев, пришёл приказ удержать здание во что бы то ни стало.

В развалины дома перебралась почти вся их рота. Спешно начали готовить на третьем и четвёртом этажах огневые точки. Ротный распорядился завалить обломками проёмы в стенах. А из немецких траншей, которые в упор подходили к дому, летели уже гранаты, начался миномётный обстрел.

Спускаясь на первый этаж, Иван столкнулся с Охримчуком. Громко матерясь, Николай возмущался:

– Это ж как сумели мы в такую мышеловку залезть?

– Почему мышеловку? – не понял Иван.

– Да ведь в этом грёбаном доме подвала нет! Нет, я не понимаю, шо за урод его строив?

Да, точно. В запале боя Ивана поначалу кольнула тревожная мысль: проверить подвалы, – но он не удержал её и после забыл об этом. А теперь и он видел, что в здании действительно отсутствует подвал, в котором можно было бы укрыться от осколков гранат и мин. А эти гранаты и мины залетали в проёмы окон, в дыры и крупные щели в стенах дома, взрывались внутри. Осколки, от которых не было надёжного укрытия, секли бойцов. Появились первые раненые и убитые.

С рассветом немцы начали предпринимать попытки отбить дом, но их каждый раз отбрасывали. Весь день продолжался бой за этот отвоёванный опорный пункт. Как только немцы отходили, начинался миномётный обстрел. И снова от осколков гибли защитники дома.

Иван со старшиной заняли позиции на третьем этаже, у разлома в стене. Одиночными прицельными выстрелами они отстреливались от наседавших немцев. Когда противник подходил ближе, в ход шли гранаты и стоявшие рядом в ящике бутылки с зажигательной смесью. Ивану и Николаю казалось, что немцы лезут на их дом как-то совсем нагло и чуть ли не в открытую. Они напирали, не считаясь с большими потерями.

– От не пойму. Они чего так озверели? – ругался Охримчук, меняя диск в автомате. – То ли пьяные лезут на нас, то ли обдолбанные…

Только днём Иван увидел, что в доме находится Ольга. Она оттаскивала раненых под лестницы, где хоть как-то можно было спрятаться от осколков. Они встретились взглядами, и оба не сказали друг другу ни слова. Оля отвернулась, продолжая подтаскивать к лестнице раненого, задетого осколком бойца из их штурмовой группы. Иван пристроился поудобнее к проёму в стене, выцеливая угол противоположного полуразбитого двухэтажного дома, за которым были фрицы. Что тут скажешь? Так беззащитно и неуместно смотрелась здесь Оля в своей немного не по размеру шинелишке. Его Оля… В этом сотрясаемом ударами, полуразрушенном доме, смертельной ловушке.

От лёгкого её дыхания в холодном воздухе отлетал, закручиваясь, полупрозрачный сизый парок. Характерной для неё в последние дни бледности сегодня не было. Щёки пылали красным. Из-под шапки выбивались, растрёпываясь, волосы. Одна прядь всё норовила налезть ей на левый глаз. Она сердито поправляла её своей маленькой, припухшей и красной от холода ладошкой. Ивану отчаянно хотелось подбежать к ней, саму её оттащить под лестницу и спрятать от осколков, затолкать глубоко под раненых.

Он покачал головой. Ещё ему хотелось взять её замёрзшие ладошки в свои руки и согреть их. Он подумал было дать ей свои рукавицы, которые лежали в карманах шинели, но понял, что это не нужно. Ничего не нужно. Им только надо суметь удержаться среди всей этой опасности и не потерять друг друга. Конечно, обоим больше всего хотелось, чтобы любимый человек был как можно дальше от этого ставшего смертельно опасным дома.

К вечеру положение ухудшилось. В разрушенный торец стоявшего рядом с обороняемым зданием двухэтажного дома фашисты вкатили пушку и били по дому прямой наводкой. Всё больше становилось раненых. Погибли несколько командиров отделений и санитаров. Бойцы гибли от прямых попаданий снарядов.

С наступлением темноты к дому пробрался связной с приказом оставить эти с таким трудом добытые развалины. Под утро, в рассветных сумерках, уцелевших бойцов командиры отвели на прежние позиции.

В этот день, 18 ноября 1942 года, закончился оборонительный период Сталинградского сражения. А на следующий день, ранним утром, войска Юго-Западного и правого крыла Донского фронтов перешли в наступление. Началась операция «Уран». Основные и важнейшие для победы события происходили теперь не столько в охваченном боями Сталинграде, сколько вокруг него.

В 7:20 началась мощная артподготовка: 3500 реактивных установок «Катюша», орудий и миномётов начали громить немецкую оборону. Огонь вёлся и на разрушение, и на подавление. Днём, помогая наступающим войскам, позиции противника начала бомбить советская авиация. Немецкие самолёты в этот день в воздух так и не поднялись. На Юго-Западном фронте войска прорвали оборону 3-й румынской армии.

В ночь на 23 ноября наш передовой отряд танкового корпуса с включёнными фарами прошёл без единого выстрела через вражескую оборону и направился к единственному уцелевшему мосту через Дон, в районе Калача. Противник принял колонну за свой учебный батальон, оснащённый трофейной техникой. Наши танкисты уничтожили охрану моста и удерживали его до подхода основных сил. После жестоких боёв румынские части сдались. В плен было взято 27 тысяч солдат и офицеров румынской армии.

В этот же день состоялось крупнейшее в истории всех мировых войн окружение армии. В кольце оказалась огромная по численности группировка противника: 6-я полевая армия и часть 4-й танковой армии вермахта в составе двадцати двух дивизий и множества отдельных частей общей численностью более трёхсот тысяч человек. В районе Сталинграда общая протяжённость внешнего фронта составляла теперь свыше 450 километров.

В конце ноября на внешнем фронте началась подготовка новой наступательной операции по уничтожению противника – операции «Сатурн». Войска Юго-Западного и левого крыла Воронежского фронтов в ходе этой операции должны были разгромить основные силы 8-й итальянской армии, оборонявшейся на Среднем Дону. Войска вермахта продолжали ожесточённо сопротивляться, оказавшись запертыми в огромном котле Сталинграда.

13

Пообедав из своего подмятого сталинградского котелка кашей с двумя сухарями, Иван сидел в отапливаемой железной печкой землянке медпункта и курил с легкораненым бойцом из своего отделения. Он курил, как курит на войне некурящий человек. Не жадно, по необходимости. Он ждал. Скоро сюда должна была вернуться Ольга. Они так и не успели поговорить после отступления из того злополучного дома без подвала, где ранило и убило столько бойцов.

Филиппов, полноватый, лысеющий, с заросшими, давно не бритыми щеками солдат, с которым он курил, был легко ранен в том доме. Они с раненым Филиппычем (так, опять с лёгкой руки старшины, все теперь звали Филиппова) вынесли тогда раненого старшего лейтенанта, их командира. Наткнулись на него по пути при отходе из дома под утро. А ранен он был накануне вечером, когда пытался доложить о тяжёлом положении обороны дома. Командир одним отчаянным броском хотел пересечь простреливаемое пространство между их домом и окопами и был тяжело ранен. Позже, уже в ротном медпункте, командир умер от большой кровопотери. С тех пор прошло больше недели.

Окружённые немцы не хотели сдавать своих позиций. Отчаянно сопротивлялись, цеплялись за развалины. Опять какой-нибудь полуразвалившийся дом на линии боевого соприкосновения переходил из рук в руки.

Но главное отличие от первых двух месяцев осады заключалось в великом воодушевлении, охватившем наших измученных бойцов. Все уже знали о большом контрнаступлении, знали о том, что сомкнулось кольцо наших войск вокруг Сталинграда. Это придавало силы и вызывало горячее желание бить злобно огрызающегося врага уже внутри этого кольца. Всё это хоть как-то скрашивало серьёзную тяжесть их положения. По-прежнему оставались отрезаны врагом друг от друга подразделения наших дивизий. По-прежнему силён был враг, занявший почти девять десятых города.

Иван подумал о Саньке. Ольга говорила, что «у Александра с Зинаидой вроде как что-то складывается». Во всяком случае, Санёк при редких их встречах проявляет к Зине «явный интерес и настойчивость в ухаживании». Вот так дела… Зная не очень серьёзный нрав Санька, Иван решил: «Как встречу его, так сразу ему уши надеру за Зину, если что. Вот дон Гуан хренов!»

За последнюю неделю они немного продвинулись вперёд, вглубь города, забирая немного восточнее того самого дома. Приказов об активных наступлениях с нашей стороны пока не поступало. Но Иван чувствовал, догадывался интуитивно, что так долго не продлится. Словно откликаясь на его подозрения, в землянку заглянул Охримчук и сказал, что через час будут выдвигаться.

– Поступил приказ – взять новый опорный пункт фрыцев. Будь он неладен. – И добавил, выразительно посмотрев на Филиппыча: – Надеюсь, хоть там подвалы будут.

Попросив Филиппыча передать Ольге, когда она вернётся, что он не смог её дождаться, Иван поспешил за старшиной.

Закончился наш артиллерийский обстрел. Отгрохотало всё в глубине вражеских позиций. Фрицы начали отстреливаться. Слышны были автоматные очереди, завыли мины. Наши штурмовые группы проскочили без особых потерь полосу от своей траншеи до немецких окопов, не раз занимаемых за последние полмесяца то немцами, то нашими.

Иван бежал, чуть пригибаясь, сжимая ППШ, впереди. На поясе в такт длинным прыгающим шагам бились чехлы с автоматными дисками. Где-то впереди забухали пушки. В небольшой траншее возле дома пришлось залечь. Из развалин по ним бил немецкий станковый пулемёт. Из-за плотного огня не было никакой возможности подойти к зданию с этой стороны. Рядом тяжело свалился в траншею Охримчук. Последние метры до неё ему пришлось преодолевать ползком.

– От бисово племя! – ругался Дед. – И когда только у фрыцов патроны кончатся. Сколько же они себе пуль поотливали, сукины дети.

Немного посидев рядом и отдышавшись, старшина озорно подмигнул Ивану и продолжил с характерным грузинским акцентом, который ни с чем нельзя было перепутать:

– Когда уже, как говорив наш вэликий вождь и учитэль, наступит и на нашэй, снарядами разгромлэнной улицэ, праздник?

Впереди, между траншеей и домом, лежал их командир, старший лейтенант Васнецов, срезанный пулемётной очередью и убитый на месте. Он был назначен неделю назад, после гибели их прежнего командира. Немецкий пулемётчик, проходя очередью по траншее, несколько раз задевал его, и тело Васнецова каждый раз чуть дёргалось вверх от прямого попадания. Охримчук, увидев сейчас, что командир погиб, взял командование на себя. Он приказал трём бойцам из сапёрной роты идти с толом в обход и подложить заряд под угол дома, откуда сейчас бил пулемёт.

– Взрыв дома будет сигналом к атаке, – передал старшина по цепи.

Сапёры уползли. Иван с Дедом лежали на мёрзлом дне траншеи, изредка постреливая в сторону дома. К ним вдруг свалился человек. Пружинисто подобравшись, сел, огляделся. Иван узнал его. Это был командир соседнего, находившегося от них немного северо-восточнее, батальона. Они были отрезаны от этого батальона немцами, которые добрались в этом месте до самого берега Волги. Командир был капитаном по званию. Фамилии его Иван не помнил. Но помнил, к своему удивлению, имя – Алексей Иванович. Они с Николаем знали, что это был тот самый капитан-смельчак, который прошлой ночью три раза отчаянно выполнял роль связного, перебираясь берегом реки через немецкие позиции. От своих к ним, потом обратно, а потом снова к ним, обеспечивая в отсутствие связи согласованность действий отрезанных друг от друга подразделений в сегодняшней атаке.

Охримчук на вопрос капитана, почему залегли и медлят, доложил тому обстановку, добавив в конце:

– Подождать совсем немного надо. Если наши сапёры не взорвут дом, то пойдём в атаку так, товарищ капитан. А то всё ж людей жалко. Напрасно положим людей.

Капитан был не из тех командиров, которые в таких случаях начинают кричать: «Вперёд! В атаку! Ни шагу назад! До последней капли крови!» Это был настоящий опытный командир, много повоевавший в Сталинграде. Он был из тех, кто понимал, что глупо и преступно на войне не беречь людей. Поэтому он согласился со старшиной, и какое-то время они молча лежали рядом. С неба срывался снег. Иван сгрёб его ладонью там, где в выемке траншеи накопился небольшой белый комок. Сунул в рот. Хотелось немного охладиться. Но холода он не почувствовал. Снег оказался горьким на вкус.

Когда впереди разрывом заложенного нашими сапёрами заряда разворотило с оглушительным грохотом половину угла дома, капитан и старшина подняли бойцов в атаку. Выкидывая себя рывком из траншеи, побежал вперёд и Иван. Он бежал, обгоняя всех, не обращая внимания на разрывы, в то время как бойцы, бежавшие за ним, залегали. Он первым из всей штурмовой группы подбежал к разлому в доме. Впереди, в развалинах, было открытое пространство. Иван рванул туда. Те, кто был за ним, сильно отстали. Но тут ему показалось, что вокруг всё остановилось, а он продолжает бежать. Мелькнула странная мысль: «Я словно пробиваюсь через густой кисель или вату…»

Впереди, прямо перед ним, оглушительно рвануло. Иван ощутил горячее дыхание этого взрыва. Успел подумать: «Неужели всё?..» Смерть летела в лицо. Иван вдруг отчётливо осознал её неотвратимость. Время словно остановилось. Вернее, оно неимоверно замедлилось – для него одного. В это мгновение ему показалось, что он смог заглянуть за край времени, так бесконечно долго оно длилось. Заглянуть и успеть увидеть, что будет дальше, после той яркой вспышки и оглушительного разрыва перед ним. После того как эти летящие с бешеной скоростью осколки врежутся в него, войдут в тело, размозжат и расплющат его. И он перестанет жить и чувствовать.

Иван увидел, как продолжится наша атака – уже без него. Как город, отвоёванный и спасённый высокой ценой, будет освобождён и возродится. А на земле воцарится мир. Возможно, он не будет прочным и долговечным, но всё-таки это будет мир, а не война. И каждый день, как это было всегда, продолжит восходить, рождаясь, а потом закатываться за горизонт, точно умирая, большое красивое огненное солнце. Так и земная жизнь будет идти по кругу, подобно родившейся весной траве, что цветёт летом, стареет осенью и умирает зимой. Чтобы новой весной снова воскреснуть. И так – по извечному кругу жизни и смерти этого мира.

Только его, Ивана, в этом мире не будет. Всю свою жизнь он, оказывается, шёл по этому кругу – к своей смерти. И, пока шёл, он радовался и печалился, приходил в отчаяние и надеялся. Он сражался и ненавидел. Он любил. Неужели именно сейчас всё кончится? А почему бы всему и не кончиться? Разве как-то иначе это происходит? В этом мире, которому не было и нет никакого дела до твоей жизни. И до твоей смерти. В мире, который идёт своим чередом, а ты – своим. И лишь ненадолго тебе с ним было по пути.

Неожиданно громыхнул второй разрыв, позади него. Иван почувствовал, что его подхватывает ударной волной, подкидывает над землёй и с невероятной силой швыряет вперёд, туда – навстречу неумолимо летящей на него смерти. И перед ним стремительно пронеслась одним длинным, но сжатым в единый миг воспоминанием вся его непостижимая и необъятная, но такая короткая жизнь. Он успел ощутить, как она промчалась сквозь него, словно огненный вихрь, с размаху ударив в лицо потоком горячего воздуха.

14

Обер-ефрейтор Отто Ленц лежал, прислонившись к стальному холодному телу пулемёта, и мёрз. Его второй номер, рядовой, заморыш Гансик, худой прыщавый юнец, лежал по другую сторону пулемёта. Привалился к ящикам с патронами, обнял их и давно не издавал никаких звуков. «Спит? А может быть, уже сдох? Да и чёрт с ним», – безразлично подумал Отто.

Безразличие давно владело им, въевшись и закопавшись глубоко в него, подобно этим злобным сталинградским вшам, что поедали его живьём, в самый мозг. Ленц лежал, пытаясь если не согреться, то хотя бы не мёрзнуть, и уже привычно для себя непрерывно тихо бормотал:

– Чёртова эта ранняя русская зима, когда в самом её начале так холодно, что можно околеть в два счёта. Чёртов этот город, где мы застряли и более двух месяцев не можем продвинуться вперёд хотя бы на двести метров. Чёртов фюрер, который вцепился мёртвой хваткой в этот город и посылает сюда на убой всё новые и новые отборные части. А город заглатывает всё это, размалывает, словно какое-то древнее ненасытное божество, питающееся металлом и человечиной. Постоянно приходится отступать, контратаковать, потом наступать, потом снова отползать. И снова, и снова оказываться на этой разрушенной улице. И каждый день эти чёртовы русские появляются опять. И лезут прямо на мой пулемёт. Как будто все они бессмертные.

Но он-то, Отто Ленц, точно знает, что все они смертные.

Обер-ефрейтор сел и огляделся. Вокруг были одни призраки. К знакомым призракам добавились новые. И от них некуда было деться. К призракам Отто уже привык. Он даже научился отличать немецких призраков от русских. Немецкие ползали или летали очень близко от земли и вели себя смирно. Русские же были беспокойными, часто набрасывались на него, но всегда пролетали мимо или сквозь.

«Проклятый город, – думал он, – он всё-таки свёл меня с ума. Хорошо, что в этом аду пока никто не замечает, что я сумасшедший». Ленц вспомнил, как чуть больше месяца назад он впервые увидел призрака. Тогда у них ещё достаточно было жратвы, и он не голодал, как сейчас: «Чёртов голод». Его мысли снова сбились к бесконечным ругательствам, и он с наслаждением продолжил шептать:

– Чёртов снег. Чёртова голодуха и все эти сухие пайки, годные только для собак. Чёртова эта русская земля, на которую мы забрались. Так далеко, куда ни один завоеватель ещё не заходил. И ведь все они были правы. Все, кроме нашего чёртова вермахта, связавшегося с этой чёртовой Советской Россией.

Отто замолчал и подумал: «Так, о чём это я? Проклятый мороз. От него и мысли в голове начинают трещать, как снег». Он поёрзал на месте. От этого проснулись все притаившиеся на нём вши и снова начали грызть его. Отто принялся отчаянно чесаться. Почесавшись непрерывно минут пять, он снова задумался. Когда это с ним началось? Он не мог точно вспомнить. Наверное, он всегда, с самого детства был такой особенный. Не такой, как все. Возможно, его лечили от этого в раннем детстве, давали какие-то таблетки. Отто смутно помнил неясные тени из своего детства. Он видел что-то подобное, а потом его вылечили. Может, он с детства всё это скрывал в себе, потом не замечал, а проявилось это здесь, в этом заколдованном городе? После лёгкой контузии, которую он перенёс на ногах. Сейчас Ленц уже ни в чём не был уверен.