Российский колокол № 4 (53) 2025

Нет ничего хуже такого отступления. Потом, в те недолгие, но радостные дни, когда уже наступали, отгоняя немца от Москвы, ни одного нашего раненого не оставляли. Даже немецких раненых подбирали, перевязывали.

Но когда вспоминалось Зине, как своих раненых фашистам оставляли, так сразу руки опускались. Думала она, что никогда больше ни к одному из раненых немцев не подойдёт. Но на следующий день опять шла и опять перевязывала.

А потом она сломалась. Как тонкое деревце от сильного ветра. Сердце не выдержало. Случилось это в тот недолгий период, когда Зина работала операционной сестрой у капитана-хирурга их медсанбата. Был он примерно такого же возраста, как её старший брат, и звали его так же, Григорием. Григорий Иванович. Специализировался он на ранениях в брюшную полость. Всегда это были крайне сложные и опасные, а часто смертельные раны. По три, по пять часов могли длиться операции. Григорий Иванович вырезал кишки целыми кусками, потом долго их сшивал. Всегда внимательно проверял, чтобы не осталось ни малейшего отверстия.

Небывалая сила была заключена в этом молодом враче. Зинаиде он казался двужильным, человеком из стали. По пятнадцать часов мог он почти не отходить от операционного стола. Засыпал только на несколько минут, стоя с поднятыми вверх руками, чтобы соблюсти стерильность.

Зина, как и многие другие операционные сёстры, бывало, не выдерживала. Помнила, как приходилось стоять и стоять у операционного стола. Ноги давно отекли, и ей казалось, что они сейчас вывалятся из кирзовых сапог. Глаза до того уставали, что казалось, трудно их будет даже закрыть. И вдруг незаметно она утыкалась головой прямо в оперируемого: «Спать! Спать. Спать…»

Не верила поначалу Зина, что с такими тяжёлыми ранами человека спасти можно. А он спасал! И многих. Тяжело проходили эти операции. Лежат мальчики. Бледные лица покрыты засохшей кровью, крупными каплями пота. С застывшей на них, будто одной на всех, маской-печатью боли и страдания. Очередь на операцию на улицу порой выстраивалась. Некоторые ждут, свернувшись клубком под плащ-палаткой прямо на земле. А как трудно потом приходить в себя после таких тяжёлых ран и сложных операций! Не всем прооперированным суждено было выжить.

После операции бойцам очень хотелось пить. Зина с помощниками-санитарами «кормила и поила» их уколами глюкозы и физраствором внутривенно. Все они сильно мучались от болей. Приходилось часто вводить обезболивающее, которого всегда недоставало.

День сменялся ночью словно по заведённому кругу – в тяжёлой, практически непрерывной работе. Казалось Зине, что за пределами госпиталя уже ничего нет. Весь мир исчез, развеялся дымом. И не осталось ни света солнечного, ни деревьев, ни травы, ни птиц. И не осталось в этом мире никаких запахов, кроме пропитавших всё насквозь, неизменных и навсегда для неё оставшихся трёх запахов войны: йода, хлороформа и крови.

От такой работы, от постоянного нервного напряжения Зина сильно ослабела. Сердце порой начинало бешено колотиться, давило, сильно сжимало всю грудь. Выступала испарина, кружилась голова. Однажды она плюхнулась в обморок прямо посреди палатки с ранеными. Хорошо ещё, что не в операционной. Когда это случилось первый раз, посидела, отдышалась, воды напилась – отпустило. Потом обмороки стали повторяться чаще.

Командир их медицинского взвода, военврач второго ранга, узнав об этом, долго беседовал с Зиной. Разобраться пытался. В конце концов списал её в тыл, чтобы она восстановилась, пришла в себя. В таком состоянии нельзя было продолжать здесь работать. Да и сама Зина это понимала.

Так и оказалась она в Заволжском госпитале под Сталинградом. Тогда это ещё тылом считалось. И действительно, работая там старшей медсестрой, постепенно отошла, оттаяла, успокоилась и пришла в себя Зинаида. К тому же умудрилась, кажется, влюбиться в занесённого сюда войной раненого бойца, молодого, красивого, умного, спокойного и крепкого, с простым и светлым, как и он сам, именем – Иван.

Как странно и необычно всё получилось. Были у неё мужчины. И там, на фронте, и в госпитале. Но всё это так, ненадолго и неглубоко. По каким-то неписаным обычаям военного времени всё случалось, происходило быстро, легко и так же потом проходило. Вроде и не с ней всё это было, а война всё списывала.

Но с Ваней что-то совсем другое было. Сложно ей было до конца в себе разобраться. Да тут ещё его Ольга. Удивительной была их встреча, надо же было случиться такому совпадению. Чудеса, да и только.

Сама себе не могла объяснить Зина, почему так привязалась она к Ивановой Ольге. И месяца они вместе в госпитале не проработали, а сблизились, стали подругами. Зина, конечно, ничего ей о своих чувствах не сказала. Как и о том, что у них в палате с Иваном было. Да ведь тогда и не было ничего.

Надо было избавляться ей от этих никому не нужных чувств. Увидела Зина, как сильно эти двое любят друг друга. И не получалось у неё относиться к Ольге как к сопернице. Зная, как Иван любит Олю, как она ему дорога, и Зина начинала испытывать к ней тёплые чувства. Хотелось ей заботиться об Ольге. Для Вани хотелось. Никогда ничего подобного ранее Зина не чувствовала. Новое это было, незнакомое ей ощущение.

Поработав в Заволжском госпитале, Зина опять, как раньше в Саратове, начала томиться оттого, что она не на фронте. Хотя и работы в госпитале было много, и старались они здесь, конечно, для раненых. Но стремилась она на передовую – туда, где могла принести наибольшую пользу. И в эти дни таким местом был упорно сражающийся Сталинград.

Ещё случилось событие, которое укрепило Зину в решении отправиться на фронт. В тот день, когда к ним в госпиталь поступила медсестрой Иванова Ольга, привезли к ним из Сталинграда раненную в ноги санинструктора разведроты Марию. Ранило её осколком гранаты. Ранение было серьёзным, но неопасным. Их госпиталь был промежуточным пунктом. Через два дня планировалось отправить Марию в другой госпиталь на операцию.

По тому, как засуетилось руководство госпиталя, старясь выделить Марии отдельную палату, Зина поняла, что прибыла к ним далеко не рядовой санинструктор. И действительно, Мария была живой легендой, о которой много писали в дивизионной, фронтовой и армейской газетах. Более чем четыре сотни спасённых воинов, вынесенных с поля боя, было на её счету. Она была награждена орденом Ленина и пользовалась заслуженной славой лучшего санинструктора фронта.

Глядя на эту задорную, миловидную девушку с доброй, открытой улыбкой, с запрятанными в глубине зелёных глаз озорными смешинками, трудно было представить, что она не только отважная медсестра, но и разведчик, участвовавший в боевых операциях.

Как и большинство таких людей, простая и непритязательная Мария смутилась оказанным ей приёмом. Она наотрез отказывалась одна занимать выделенную ей маленькую палату, несмотря на то что это было всего лишь на сутки, максимум двое. Уговорила её Зинаида, сказав, что с ней будут ночевать они с Дашей. И следующую ночь, отдав свою комнату в полное пользование Ольге с Иваном, они провели в палате с Марией.

Полночи прошло в разговорах. Они узнали, что Марии через две недели исполнится двадцать один год, что на войне она с июля 1941 года, дважды ранена. Это ранение – третье. «Ночью в разведке зацепило осколком гранаты, – сказала им Мария. – Ну, задело так себе. Да только неудобно очень, что ноги».

Она рассказала им о своей родной Слободке в Одесской области. О том, как погибли в начале войны при бомбёжке её сестра и брат и тяжело ранило мать. Как она, девятнадцатилетняя, рвалась на фронт, а её не брали. Как удалось наконец упросить начальника медсанбата одной из дивизий взять её и как ушла она с отступавшими войсками Южного фронта, покидая родные земли своей малой родины, Украины.

– Как же я, девочки, люблю свою Украину, – говорила Мария. – Все, кто там родился, не могут её не любить. Знаете, когда кто-то произносит слова о нашей большой Родине, то я всегда представляю себе родной дом, дворик весь в зелени, раскидистое абрикосовое дерево, стол под ним, за которым мы всей семьёй собирались, и подсолнухи, цветущие у дома. Представляю простых людей, среди которых выросла. И за эту мою Родину, и за её простых людей мне и смерть нестрашна. Вернуться бы только поскорей в свою часть! Мы все там одной большой семьёй стали.

– Какая ты бесстрашная, – зашмыгала носом Даша.

Мария только мягко улыбнулась ей:

– Не бывает такого, Дашенька, чтобы страха не было. – И, помолчав немного, продолжила: – Перед самим ранением этим, за три дня, тридцатого сентября, знала бы ты, сколько страху я натерпелась! В семь утра пришёл приказ о наступлении. Нашу роту вперёд выбросили. Пришлось выносить много раненых.

К шестнадцати часам немец пошёл с танками в контратаку. Наши отступили метров на триста. А я в то время выносила раненого командира и бросить его не могла. Втащила в окоп, сама легла сверху. Танк немецкий начал наш окоп утюжить и прошёл прямо над нами – вот это самый страх и ужас был! Не дай бог такое снова пережить, и никому не пожелаю этого. Хорошо ещё, что сталинградская земля такая твёрдая. Только поэтому и жива сейчас. Наши только через полчаса снова пошли в наступление и отбили позиции.

Они все трое помолчали. Мария подмигнула смотревшей на неё во все глаза Даше. Даша была не намного её младше, но очень они друг от друга отличались, так, что казалась она рядом с Марией маленькой девочкой.

Помолчав, задумчиво улыбаясь, Мария продолжила:

– А вообще, девочки, я всегда была боевой и решительной. Однажды прибыл в нашу часть молоденький командир. Я проходила мимо, а он сказал что-то в мой адрес и сам засмеялся. Я подошла к нему. «Повтори», – говорю. А он только ухмыляется. Я ему снова: «Повтори!» – и рукояткой пистолета ему по голове… Когда комдив узнал об этом, он лишь одобрил мои действия. Нечего женщин унижать. На войне, девочки, женщина ещё и саму себя защищать вынуждена. Мало ли какой подлец на пути попадётся. А мы ведь мечтаем встретить каждая своего, единственного и родного…

Затихли тут девушки. Каждая о своём задумалась.

Позже, гораздо позже Зина узнает, что Мария после лечения вернётся на фронт, в свою родную роту, в свою «семью». Будет она командиром санитарного взвода. Будут о ней не только писать в газетах, но и сочинят песни и стихи. И любовь свою, того родного и единственного, найдёт она на фронте. И незабываемой легендой станет один из её подвигов.

Зимой займет её дивизия высоту на подступах к Сталинграду, а немцы захотят её вернуть. Будет бой. Фашистские танки отступят, но на «ничейной» земле останется раненый командир. Не раз будут пытаться вынести его санитары, но всех их убьют. И тогда Мария, сняв ушанку, встанет во весь рост и сначала тихо, а потом всё громче запоёт свою любимую песню «Я на подвиг тебя провожала». И умолкнет всё вокруг: и с нашей стороны, и с вражеской. А она подойдёт к лежащему на снегу командиру, положит его в санки и, совсем не прячась, повезёт к своим. Будет идти и думать: «Только не в спину, пусть лучше в голову стреляют». И уже взявший её в прицел немецкий снайпер не сможет нажать на курок. И никто из немцев тогда не сможет выстрелить в женщину, которая так открыто и спокойно идёт на смерть, чтобы спасти жизнь.

Всё это будет потом. А сейчас при свете тусклой лампы в их госпитальной землянке они слушали Марию. И со всё возрастающей силой росло и крепло в Зине желание скорее отправиться туда, куда рвалась эта удивительная, храбрая женщина, – на правый берег Волги, в Сталинград.

В Сталинграде находился её брат. Дивизия Родимцева вела в городе тяжёлые бои, и Григорий, конечно, был там. Отделения дивизионного медсанбата 13-й гвардейской стрелковой дивизии располагались на обоих берегах реки. Раненых доставляли в «операционную» отдельного армейского полевого подвижного госпиталя, которая находилась в канализационной трубе в откосе крутого правого берега Волги. Там как раз и работал её брат. Рядом, в районе устья оврага Долгий, располагался и штаб дивизии Родимцева, перебазировавшийся туда в начале октября из водостока Банного оврага. В этой «операционной» оказывалась первая помощь, проводились операции. Легкораненые оттуда возвращались обратно в окопы. Тяжёлых ночами переправляли на левый берег.

Зина хотела быть рядом с братом. А теперь в Сталинграде был ещё и Волгин. Она знала, что и Ольга, наскоро увидевшись с Иваном, тоже всё это время не переставала думать о том, чтобы отправиться в город, поближе к нему.

В осаждённом Сталинграде к этому времени остались в основном медицинские пункты частей и соединений. В условиях пылающего, непрерывно сражающегося в уличных боях города такие медпункты сами медики Сталинграда полушутя-полусерьёзно называли «нашим тылом». Туда, в этот «тыл», санитары и санинструкторы оттаскивали волоком на плащ-палатках и на своих спинах раненых. Были ещё в городе отдельные армейские полевые подвижные госпитали. Их развёртывали в блиндажах, подвалах и развалинах зданий, в землянках, волжских обрывах.

Всё медицинское хозяйство в Сталинграде размещалось очень близко к линии фронта. Ежедневно надо было выносить с передовой сотни тяжелораненых бойцов. Под разрывами снарядов и пулями, когда из-за огня противника нельзя было поднять головы, санитары Сталинграда переползали от одного раненого к другому, не помня себя от усталости, загнав свой страх глубоко внутрь, забыв его совсем, оставив его «на потом».

Санитары делали раненым перевязки, прятали их в воронках и канализационных трубах, чтобы потом оттащить к медицинскому пункту, а после передать в подвижной госпиталь либо переправить ночью на левый берег.

Все медсанбаты 62-й армии и все хирургические полевые подвижные госпитали первой линии размещались за левым берегом. Туда и шёл ежедневно, точнее, еженощно поток раненых защитников города. Как только становилось достаточно темно, раненых большими группами собирали у причалов переправ. Ждали, когда подойдут плавсредства. В основном это были бронекатера, но так как их не хватало, то дополнительно использовались пароходы, баржи, лодки, а иногда, очень редко, и просто плоты.

В районе Тракторного завода и завода «Баррикады» наши сапёры соорудили пешеходные мостики, которые соединили сталинградский берег Волги через узкую Денежную Воложку с островом Зайцевским. Это была понтонная переправа. Эти штурмовые мостики, как их прозвала солдатская молва, кое-как выдерживали обстрелы, и по ним переправлялись легкораненые.

Штурмовые мостики спасли тысячи жизней наших воинов. Раненых с передовой, обычно в темноте, вначале сносили к берегу. Здесь им оказывали помощь и сортировали. Затем по мостику «на горбу», а тяжёлых, лежачих на носилках доставляли на Зайцевский остров. Потом раненых клали на повозки, везли на другую сторону острова и снова сгружали. Затем относили на катера, которые перевозили раненых на левый берег. Здесь их вновь вначале сгружали, а потом распределяли на машины или повозки, которых, бывало, приходилось долго дожидаться. И уже тогда отправляли в медсанроту или сразу в эвакогоспиталь. И всё это – зачастую под огнём врага. В любой момент мог начаться артналёт или авиабомбардировка.

Центральная переправа Сталинграда была занята немцами и перестала существовать уже в конце сентября. После этого эвакуация раненых 62-й армии шла через разместившийся в Банном овраге хирургический полевой подвижный госпиталь № 689. Там и была организована переправа, которая будет работать всю Сталинградскую битву, и только через неё будет переправлено в итоге более 50 тысяч раненых.

На левом, казалось бы, спасительном берегу у переправы 62-й армии было два причала: Северный и Южный. Оба они, а также подходы к ним свободно просматривались немцами с противоположного высокого берега и хорошо были ими пристреляны.

Каждый рейс, отправлявшийся на левый берег с ранеными, сопровождала сестра с санитарной сумкой, чтобы поддерживать раненых и помогать пострадавшим при обстрелах.

Зинаиде хорошо было известно, как остро стоит в осаждённом городе вопрос с нехваткой медицинского состава. Причин этому было много. Одной из них был и первоначальный недокомплект. Половина медработников была призвана и мобилизована из запаса. Многие врачи не имели практического опыта работы, так как успели окончить только ускоренные курсы в 1941–1942 годах. Врачи же со стажем в большинстве своём не имели военного опыта, особенно в лечении огнестрельных ран. Почти половина из всех медсестёр попали в армию, успев окончить, как Ольга, четырёхмесячные курсы Красного Креста. Но основной причиной нехватки были многочисленные потери на фронте среди санинструкторов, медсестёр и санитаров.

В городских боях за Сталинград санитарам нередко приходилось бывать и стрелками в окопах. Санитар на поле боя сразу становился хорошей мишенью для автоматного, пулемётного и даже артиллерийского или миномётного огня. Бывало, что немцы специально охотились за санитарами, прицельно выстреливая их.

Поэтому немного было желающих по своей воле отправиться на правый берег Волги, и Зина не сомневалась, что у них с Олей получится попасть в Сталинград. К тому же она знала, как и через кого действовать, чтобы их не только направили в город, но и в нужное им подразделение. Поначалу Зина хотела попасть в тот медсанбат, где был сейчас её брат, но не получилось. В итоге после всех усилий Зине с Ольгой удалось получить направление в отдельный медсанбат стрелковой дивизии, в расположении которой находился батальон, куда входила рота, где служил Волгин.

11

Покинув госпиталь, Зина с Олей уже затемно были на переправе. Холодом и тревогой веяло от Волги. Зине показалось, что всегда невозмутимая, величавая река сейчас текла беспокойно, стараясь побыстрее проскочить мимо города, обогнуть его. С реки дул сильный ветер, смешивая свою холодную свежесть с гарью и дымом. С этими, ставшими уже ненавистными, запахами войны.

По воде, закручиваясь в воронки, ходили мелкие волны. Воронки пенились, сворачивались и разворачивались. Их уносило сильным течением.

На переправе заканчивалась разгрузка раненых с переполненных речных судов. Зина удивилась, заметив, что в Сталинград все они возвращались полупустыми.

Их с Ольгой взял на борт один из бронекатеров. Перед ним на правый берег отошёл паром, на который погрузили какое-то имущество и продовольствие. На их бронекатер загрузили боеприпасы. Вместе с ними на правый берег переправлялась небольшая, человек из десяти, группа бойцов. Все они возвращались в свои подразделения после ранений.

Перед самой погрузкой на Ольгу набросился, обхватив и подняв на руках, один из матросов с бронекатера. Он смеялся и долго не отпускал Олю на землю. Она болтала в воздухе ногами. Наконец Ольга вырвалась со словами:

– Саша! Ты, как всегда, неудержим. – И, уже обращаясь к Зине, сказала: – Знакомься, Зина. Это Александр, самый близкий друг Ивана. Мы все в одной школе учились.

Матрос вытянулся перед Зиной, прищёлкнул каблуками и бодро отрапортовал:

– Имею честь представиться: командир зенитной установки младший лейтенант Александр Дудка.

Он широко улыбнулся, показав белые ровные зубы. И эта беспечная и наглая улыбка показалась Зине очень привлекательной. Так она подходила к его открытому лицу, к этим его лихим глазам, смотревшим при этом на неё очень внимательно и глубоко.

Дудка, не переставая улыбаться, добавил:

– Вам, Зиночка, можно меня называть просто Саня, ну, или Сашенька.

Зина улыбнулась, подумала: «Каков орёл!»

Она протянула ему руку и сдержанно представилась:

– Зинаида, фельдшер. Вам, Александр, можно меня называть просто Зинаида Михайловна.

Саня расхохотался, поклонился ей и выдал:

– Как редко можно встретить красивую и умную девушку, ещё и с отменным чувством юмора. Зина, вы прекрасны!

Саша Зине очень понравился. «Жаль только, что он чуть ниже меня ростом», – подумала она.

– Саш, а что так мало бойцов на тот берег? – перебивая его, озабоченно спросила Ольга.

– Да в последние дни мы всё больше из Сталинграда солдатиков раненых возим. А туда – харчи да боеприпасы, но мало. А бойцов из пополнения чего-то совсем не густо…

Надо было отправляться. В небе над рекой изредка взлетали немецкие ракеты. Каждая такая вспышка сопровождалась миномётным и пулемётным огнём. Они доплыли до острова, откуда перебежали с Олей по штурмовому мостику. Было немного жутко: мостик ходил ходуном, раскачивался, а вокруг него бурлила вода.

Сразу направились на полковой медицинский пункт. Оттуда смогли потом прийти на позиции роты Ивана. Благо было небольшое затишье. Нашли его отделение только к полудню. Когда к ним вышел ошарашенный их появлением Иван, Зина с трудом узнала в похудевшем, с ввалившимися щеками, заросшем щетиной бойце того Ваню, что чуть меньше месяца назад покинул их госпиталь.

С того дня началась у них с Ольгой работа в Сталинграде. Их группа передового медицинского пункта стрелкового полка расположилась с южной стороны Банного оврага. Здесь была небольшая улица с чудом уцелевшими одноэтажными домами, где частично размещались раненые.

Несмотря на то что в конце октября – начале ноября обессиленный противник активных боевых действий, особенно в центре города, не вёл, раненых было очень много, больше всего – с осколочными ранениями от мин, снарядов, бомбёжек. По-прежнему оставался риск быть убитым в любой момент.

Хотя многое уже довелось повидать Зине, никогда она не видела столько раненых, сколько их было в Сталинграде. Ольга тоже, несмотря на бушующие в ней эмоции от близости Ивана и их постоянную, обострившуюся здесь до предела тревогу друг за друга, была подавлена таким неимоверным количеством раненых.

Их передовой пункт состоял помимо Зины как фельдшера-санинструктора и Оли как санитарки ещё из двух хирургов, одного санинструктора, старшей и младшей сестёр, а также трёх санитаров. Операционная была развёрнута в землянке, врытой под одним из домов на этой улочке. От постоянного содрогания земля со стен и потолка осыпалась, хоть и были они обтянуты грязными, почерневшими уже простынями.

Хирурги оперировали при свете лампы-«сталинградки». Так называли заправленную керосином гильзу из-под снаряда. Фитилём ей служил кусок портянки. Когда не хватало света, так как «сталинградка» горела очень тускло, устраивали дополнительное освещение, поджигая скрученный пучком обрывок телефонного кабеля.

Здесь раненым переливали кровь, здесь же они вылёживали несколько дней перед отправкой: кого – на передовую, кого – на левый берег.

В первые их дни в Сталинграде было относительно спокойно. Ольга умудрялась бегать к «своему Ванечке». Недолгими и нечастыми были их встречи, но и это было для них счастьем. Светились её грустные обычно глаза в такие дни каким-то озорным блеском. И сияло в них отражение радостного женского счастья, такого неуместного здесь, несовместимого с теми условиями, в которых они с Ваней находились.

«Но истинная любовь, – думала Зина, – сумеет проторить себе тропиночку и на этой громыхающей и залитой кровью столбовой дороге войны». И рада она была в такие дни за подругу, и по-доброму успевала ей позавидовать.

Потом обстановка на передовой усложнилась. Больше стало поступать раненых, и всё реже удавалось видеться Ольге с Иваном. Работали днём и ночью, но раненых не убывало. Когда бои шли рядом, раненые часто приходили сами, без повязок, в одиночку и группами по несколько человек. Шли поддерживая друг друга. И так каждый день, каждую ночь. Они с другими санитарами перевязывали, накладывали шины, останавливали кровотечение.

Очень редко, но попадались, к сожалению, и другие раненые. Ранение было в руку или в ногу, кость при этом, как правило, была не задета. Вокруг раны – красное пятно. Зина хорошо знала, что это самострел: пуля была выпущена с очень близкого расстояния, и горячие пороховые газы из пистолетного или ружейного ствола обжигали рану. И горе было таким воякам, так как такое преступление раскрывалось легко. А военный следователь, которого Зина должна была в таких случаях звать, иной раз даже находил гильзу.

Зинаида несколько дней подряд сопровождала раненых на левый берег. И каждый раз случалось ей увидеться и переброситься парой словечек, в основном в шутливом тоне, с «бравым морячком» Александром. Так она мысленно окрестила Дудку. Ловила она себя на том, что, оказываясь на берегу, высматривает Сашу и радуется, когда видит его. Ей казалось, что и он ищет её и светлеет лицом, встречаясь с ней взглядом. Иногда он бывал уж очень самонадеянным и несерьёзным. «Уж не бабник ли этот весёлый красавчик?» – начинали одолевать её сомнения. Но всё равно вспоминала о нём всё чаще и чаще. Правда, несмотря на новый для неё интерес к Александру и даже появившуюся привязанность, где-то глубоко в ней нет-нет да и выглядывали, тихо царапая сердце, голубые Ванины глаза. «Интересно мы, человеки, устроены, – думала она, – кругом война, кровь, смерть, а нас всё равно тянет любить. Жить и любить!»