Российский колокол № 4 (53) 2025

Зина заплакала. Иван, потрясённый услышанным, широко раскрыл глаза. Он захотел подробно её расспросить об этом, но Зина опять прикрыла ему рот.

– Осколком по касательной голову задело немного. А руку левую – очень сильно. Да ещё бок осколком посекло.

Иван, услышав такое, часто заморгал. А Зина поспешно добавила:

– Чуть левее ударило бы – и точно бы уби-ило… – На последнем слове Зина снова принялась плакать. Чуть успокоившись, стала рассказывать дальше: – Крови много было. Я его перевязала и до госпиталя сопровождала. Возвращалась сюда на следующий день, на другом бронекатере. Тоже в последний рейс. Так вот, когда я его в госпиталь везла, он мне голову на колени положил. Смотрел, смотрел на меня, я его по голове забинтованной гладила, а потом предложение мне сделал. «Выходи, – говорит, – за меня замуж. Выпишусь из госпиталя, обязательно тебя найду. Свадьбу справим».

Иван от удивления не мог ничего сказать. Он попытался приподняться на топчане, на котором лежал. Волной накрыло головокружение, в ушах застучало, грудь сдавило. Зина, не позволив ему приподняться мягким, но требовательным движением, продолжила:

– Отвезли его в наш хирургический, что на первой линии. Там хирурги от бога.

Иван долго лежал молча. Говорить не было сил. А ему так хотелось сказать Зине: «Не такой Саня человек, чтобы просто так разбрасываться словами о столь серьёзном. Это нрав у Сани такой, лёгкий. Но серьёзнее того, что он сказал Зине, для Саши ничего быть не может». Иван смог только слабо выдавить из себя:

– Поверь ему…

Он закрыл глаза. Навалилась какая-то нечеловеческая усталость. Как когда-то, на почти непрерывном трёхдневном марше, хотелось только спать. Мысли путались, наскакивая одна на другую. Ему мерещилось, что здесь, в землянке, стоит Саня с забинтованной головой и смотрит на него. Долго ли он так лежал, он не понял. А когда открыл глаза, увидел, что Зина чуть наклонилась над ним. Она странно, не мигая смотрела на него. Губы её чуть дрогнули. Она тихо, очень тихо сказала, но он всё услышал:

– Попробую поверить. Очень хочу ему поверить… Но как ещё в себе разобраться? Себе как поверить, Ванечка?.. – Её рука легко коснулась его щеки и задержалась там.

Прошло несколько смутных для него часов. У Ивана сильно поднялась температура. Начался жар. И через какое-то время он, погрузившись в эту жаркую, удушливую и одновременно ознобную волну, перестал понимать, день сейчас или ночь, и всё, что происходит вокруг него.

16

Старшина Николай Охримчук полз, забирая немного вправо, к немецкому пулемётному расчёту. Он полз сейчас один. Хотя в разведку этой ночью отправлялись втроём. Они шли сначала все трое, пригибаясь, вдоль развалин. Впереди – командир их роты лейтенант Захарьев, потом – старшина, за ним – боец из их штурмовой группы, смышлёный и крепкий белорус, рядовой Савчук. Захарьев хотел провести рекогносцировку на местности для завтрашней контратаки.

Из стрелкового оружия у Николая были ТТ да сунутый в карман ватника трофейный «вальтер». Сегодня он дополнительно приладил за ремень на спине сапёрную лопатку. Обмотал её, чтобы не болталась. Почти никогда он не брал её с собой в разведку. А сегодня взял. Николай и сам не мог себе объяснить зачем. Ещё у него были аккуратно пристроенные и рассованные под ватником четыре «сталинградки» – гранаты со снятыми для ближнего боя стальными рубашками. Это если напорются на засаду и придётся прорываться.

Впервые, собираясь в разведку, или, как он сам про себя говорил, «на дело», Николай испытывал смутную, неясную ему тревогу. Да вот опять, сам не зная зачем, прихватил с собой сегодня ещё и связку гранат с крючками. Что касается этих крючков, то Охримчук в своё время подсмотрел эту хитрость у ребят-разведчиков соседней роты. «Вот ведь до чего народная советская смекалка дотумкала», – удивлялся он.

Фрицы хорошо укреплялись в домах практически полностью занятого ими города. Выбивать их оттуда часто приходилось гранатами. Для чего штурмовые группы, как правило, ночью, подкрадывались вплотную к занятым немцами развалинам, чтобы забросать их гранатами. Немцы же додумались заделывать голые оконные проёмы и проломы в стенах металлическими сетками. Для них это было удобно: огонь можно вести прицельный через сетку, а главное – от этих сеток наши гранаты просто, спружинив, отскакивали. Тогда-то одному из наших бойцов и пришла в голову светлая мысль прикреплять к гранатам самодельные крючки из проволоки. Брошенная граната цеплялась за натянутую сетку и разрывом сметала её. Внутрь к немцам летели осколки и взрывная волна. А бойцы забрасывали немцев гранатами в проделанную в сетке дыру. Конечно, оставался риск самому зацепиться за эти крючки во время броска, но об этом никто не думал.

Лучше всего, конечно, было к гранате рыболовные крючки цеплять, но их тут, в Сталинграде, рыболовном в общем-то городе, не нашлось. Подумав про рыболовные крючки, Николай вспомнил, что у него в Белагородке много было этих крючков. Они любили с отцом ходить на рыбалку. Сразу яркой цветной картинкой в памяти возникли перед ним его девочки. Он часто вспоминал их и до Сталинграда постоянно встречался с ними в своих снах. Но в Сталинграде они почти не снились ему. Многие сны в этом городе были тревожными, рваными. Часто перед самым пробуждением от короткого солдатского сна-забытья слышался Николаю настойчивый голос, объяснявший ему что-то. Пока дремлешь, всё понятно, о чём этот голос говорит, а как глаза откроешь, так и не помнишь ничего. И сколько ни пытаешься вспомнить, не получается. Было ли, не было ли.

А вчера ему очень отчётливо девочки приснились, все три. Давно такого не было. Опять, как всегда в этих снах, Николай видел поле. Пшеницу сильным ветром колышет. Только пшеница эта не золотая, а красная. Стоит впереди Олеся, а Оксанка с Аринкой чуть позади неё стоят, за руки держатся. А он к ним идёт. Медленно так, словно к ногам гири привязаны. Пытается всё ближе к ним подойти, а идти с каждым шагом всё тяжелее и тяжелее, как в гору поднимаешься. И вот что чудно. Он и во сне удивился: старшенькая, Оксана, стоит совсем маленькая. Такая, какой он её помнил, ещё когда она совсем ребёнком была. Младше Арины даже. А Арина – наоборот, вроде как совсем уже взрослая девушка. Он к ним поднялся, а они вдруг на высоком, вмиг выросшем пригорке оказались. Он их обнять пытается, но не получается никак. Арина ему говорит: «Как долго ты к нам идёшь. Смотри, я уже вырасти успела. Ну ничего, скоро встретимся, папочка». Олеся его смотрит на него и улыбается. И на Арину сегодня за её слова не сердится, как это обычно бывало в других снах. Он к ней руку только протянул – и всё исчезло.

Проснулся. Долго глаза тёр. Впервые за много времени они у него повлажнели. Старательно вспоминал, слушая дальние разрывы и грохот снарядов, до каждой мелкой чёрточки, до каждой детали, яркий и отчётливый сон свой. Очень ему хотелось назад в него вернуться. Дойти, добежать до девочек своих. Успеть хотя бы обнять их.

Сон приснился ему поздно утром, а в ночь он с Захарьевым и Савчуком ушёл в разведку. Неосторожно перебегая по снегу от одной развалины к другой, угодили они все трое под какую-то совершенно дурную, одну-единственную пулемётную очередь. Наверное, немецкий пулемётчик выстрелил в ночь, не видя никого и ни в кого не целясь. Просто так, наугад. А попал по ним. Николай почувствовал, как пуля, пролетая словно толстый огненный шмель, рванула у него на плече ватник. Левое плечо обожгло. Намокающую от крови рану сразу захолодило, но он понял, что это лишь царапина. Все трое упали одновременно. Полежав немного, не дождавшись второй очереди, Николай тихо спросил в темноту:

– Все живы?

Никто не ответил. Впереди, со стороны Захарьева, доносились какие-то неясные звуки. Сзади, где был Савчук, всё было тихо. Николай пополз вперёд и наткнулся на лежавшего на спине лейтенанта.

– Ранен? – шепнул он, приподнимаясь над командиром.

Рука попала в мокрое. Захарьев не отвечал. В мутных отсветах ночи и во вспыхивающих вдалеке огнях осветительных ракет он увидел застывшие глаза лейтенанта. Казалось, Захарьев о чём-то задумался, засмотревшись на ночное небо над Сталинградом. Шапка с его головы слетела и темнела рядом. Ветер перебирал его волосы, отчего застывшее лицо командира выглядело живым. Ниже его замеревшего в серьёзном спокойствии лица зияла разодранная рана, из которой толчками выходила густая кровь, растекаясь под ним в большую лужу и растапливая снег. Пуля попала ему в горло.

Николай закрыл Захарьеву глаза и пополз, охваченный тяжёлым предчувствием, туда, где был Савчук. Тот лежал на животе. И когда Охримчук перевернул его, невольно отшатнулся, увидев, что пуля угодила бойцу в лицо. Он быстро пополз в ту сторону, откуда прилетела очередь. Он полз и думал, как жаль, что сейчас рядом с ним нет Ивана-Волги, последнего бойца из их разведгруппы. С ним, возможно, всё было бы по-другому. Он, Волга, вообще парень удачливый. Когда они брали тот дом, Охримчук видел, как Ивана накрыло обвалившейся стеной. Защитив этим, по сути, от летевших в него мин и осколков. Только придавило его, похоже, сильно.

«Э-эх… выживет ли парень? – тревожился старшина. – Не отвернулась ли от него его неизменная в таких переделках спутница – удача?» Хотя, похоже, сам Волга и не понимал, что ему постоянно везло. Всё же жаль, что он сегодня пошёл на это дело без Ивана. Он подполз к небольшой полуразвалившейся обгорелой кирпичной коробке и осторожно выглянул. Площадка перед ним освещалась тусклым светом. Пулемётный расчёт он увидел сразу. Странное дело… Рядом с пулемётом никого не было. С одной стороны на ящиках темнела фигура лежащего человека. Чуть поодаль, с другой стороны от пулемёта, сидел немец без каски, что-то негромко выкрикивал и размахивал руками.

«Спятил он, что ли?..» – оторопел Николай. От немца шёл пар. Николай почувствовал, что нельзя терять ни секунды. Он выхватил из-за спины сапёрную лопатку и, не скрываясь, побежал на немца. Уже подбегая и занося для удара лопатку, Николай успел разглядеть, что спятивший немец улыбается и что-то бормочет. Николай вложил всю свою недюжинную силу в удар. В воздухе противно хрустнуло. Перескочив через ничком, без единого звука свалившегося немца, Николай хотел коротким ударом рубануть лопаткой по шее спящего второго номера. Но тот уже проснулся, сел на ящиках и с ужасом, часто моргая, смотрел на Николая. Николай оглядел эту жалкую фигуру. «Заморыш какой-то…» – подумал он. Молодой немец начал что-то жалобно бормотать и всхлипывать. По щекам его потекли слёзы, он принялся размазывать их по лицу своими обмотанными в какие-то тряпки руками.

Что-то стронулось в душе у Николая. Он осознал, что не сможет убить этого перепуганного мальчишку, хоть и одетого в фашистскую форму. Не вполне понимая, что он делает, Николай в бессильной злобе просто сильно толкнул немца в грудь. Тот, кувыркнувшись, далеко отлетел с ящиков и замер на снегу, чуть вздрагивая и одновременно боясь пошевелиться. Глядя на дрожащего на снегу немца, Николай отстранённо подумал, что пора ему возвращаться. Надо сообщить о гибели командира и Савчука. Только сейчас он вспомнил, что ранен в плечо. Но тем не менее он всё-таки, пригибаясь, пробежал ещё вперёд. Поодаль, в слабых отблесках сталинградской ночи, из темноты выступали очертания разбитого и выгоревшего двухэтажного дома. В темнеющем проломе стены полузаваленного подвального этажа этого дома он заметил какое-то едва уловимое движение.

«Часовой!» – мелькнуло у него. Не раздумывая, Николай выхватил ТТ и всадил две пули в тёмную фигуру. Немец, вскрикнув, повалился набок. Из подвала за дверью послышались голоса и неясные звуки. Николай выхватил гранату с крючками, зажал в правой руке. В левой он держал ТТ. Перешагнув через убитого им часового, Николай направился к чернеющим развалинам дома. Он решил забросать этот подвал всеми имеющимися у него гранатами и уходить.

Вдруг одновременно с застучавшей сзади него автоматной очередью его толкнуло в спину так, что он чуть не упал, сделав несколько шагов вперёд. Тут же сильно стегануло по левой руке и ударило в ногу. Николай резко обернулся. Он хотел выстрелить в стрелявшего по нему, но левая рука перестала слушаться и повисла. Он выронил пистолет. В тусклом свете он разглядел, что чуть поодаль стоит тот самый заморыш, которого он только что пожалел. Немчик что-то нервно выкрикивал и целился в него из автомата.

– Ах ты, гадёныш! Сучонок! А ну пошёл отсюда! Тварь! – проревел на него старшина и сам удивился силе своего голоса.

В голове пронеслось: «Сейчас он полоснёт по мне в упор – и всё, крышка…» Но немец неожиданно выронил автомат и, завопив, как подстреленный, умчался в темноту. Голова кружилась. Чувствуя, что силы оставляют его, Николай развернулся, подошёл к ведущей в подвал короткой – в четыре ступени – лестнице. Спустился и, сжимая слабеющей рукой гранату, толкнул от себя изодранную, криво сколоченную деревянную дверь. Пошатываясь, он прошёл через узкий длинный коридор и зашёл внутрь тускло освещённого изнутри продолговатого, уходящего куда-то вглубь под дом помещения. Обдало протопленным теплом. Непонятно было, где источники этого слабого света и тепла. Но об этом и некогда было думать. Он увидел два ряда тянущихся в темноту не то кроватей, не то топчанов, с которых вскакивали немцы.

Николай привык, что в такие минуты, минуты крайней опасности, у него убыстрялась реакция. Тело начинало само думать за него и действовать. Но сейчас в этом теле крепко засели вражеские пули, и оно могло его подвести. Он заметил, как неестественно медленно и неторопливо в его сторону разворачиваются несколько автоматных стволов. Николай успел подумать: «Ну, можно мне и закрыть свой особый счёт к фашисту. А несколько поганых их жизней я заберу с собой», – прежде чем с силой швырнуть о кирпичный пол прямо перед собой связку гранат. Сквозь оглушительный грохот, яркую вспышку и входящую в него ударную волну он ещё смог увидеть вставших перед глазами своих девочек и не то прошептать, не то подумать: «Иду к вам, родные мои…»

17

Снег шёл не переставая второй день. Казалось, тяжёлое, нависшее над Сталинградом небо распороло разрывами снарядов, словно пуховую перину. И белый пух всё продолжал медленно вываливаться из прорехи на город.

Состояние Ивана стремительно ухудшалось. Ольга положила ладонь ему на лоб. От его бледного лица, заострившегося из-за ввалившихся небритых щёк, веяло жаром. В течение суток Иван только несколько раз приходил в себя. Просил пить. Тихо заговаривал с ней. В остальное время он проваливался в беспокойное забытьё, во время которого, если не спал, что-то тихо, но горячо шептал. Оля пыталась что-либо разобрать, но говорил он невнятно и бессвязно.

Она сама очень ослабела за эти дни. Хотя, казалось, не было активных боёв и немецких атак: противник тоже, похоже, выдохся. А может, перегруппировывался и копил силы для новых ударов. Ольга чувствовала, что простудилась, что было неудивительно в такую погоду. Хотя одеты они с Зиной были очень хорошо: у обеих были ватные брюки, по тёплому ватнику, да ещё по меховому жилету и полушубку, валенки, шапка с подшлемником. Не было никакого кашля или насморка, но у неё сильно ломило ноги, ныла, никак не желая согреваться, поясница. К тому же неприятно тянуло внизу живота. «Застудилась девушка», – невесело, но всё же с иронией думала она о себе. Иногда от слабости в глазах темнело и к горлу подступала тошнота. Пару раз случалась рвота. Отпускало, правда, тоже быстро.

Но всё это мало её волновало. Больше всего она беспокоилась за Ивана. Ольга ждала, когда к ним в землянку придёт военврач их полкового медицинского пункта. Он обещал, что осмотрит Ивана, обработает его раны и сделает перевязку. Врач заглянул к ним только вечером. При тусклом свете коптилки-«сталинградки» он долго возился с Иваном, особенно с правой ногой. При этом он глухо ворчал и всё больше хмурился. Закончив, он, нервно массируя себе переносицу, произнёс:

– Дела у младшего сержанта плохи. Похоже, начинается гангрена. Здесь мы ему ничем помочь не сможем. Больного надо как можно скорее отправить в госпиталь на левый берег. Любое промедление опасно.

Волга только-только покрылась льдом, нечего было и думать о переправе на лодке или катере. По реке ещё не были проложены пешие тропы на другой берег в обход полыней. А на самой середине реки были такие участки, где льдины наползали одна на другую, ломались, расползались и шли по реке. На таких незамерзающих участках образовалась шуга.

Врач сказал, что в любом случае давно уже надо начинать пешие переправы скопившихся раненых на левый берег. И хорошо бы как раз попробовать ввиду срочности случая переправить Ивана.

– Только кто возьмётся переправить бойца на ту сторону по полузамёрзшей Волге? – печально закончил он.

– Я перенесу его на тот берег, – поспешно выпалила Ольга.

Врач пристально посмотрел на неё:

– А не боитесь провалиться под лёд?

Вопрос прозвучал странно, учитывая, что он только что говорил о срочной необходимости переправы раненых на левый берег. Ольга ответила ему:

– Нет, не боюсь. Мы не провалимся.

– Одна ты не справишься. Я пойду с тобой, – решительно заявила Зинаида.

Военврач только печально покачал головой. Но отговаривать их не стал.

Переправляться начали поздним утром, когда уже достаточно рассвело. Переходить реку в темноте было гораздо опаснее. Ивана уложили в спальный мешок. Мешок пристроили на связанные между собой две лыжи. Чтобы Иван не замёрз дорогой, сунули в мешок две химические грелки. Сначала тащили по тонкому, но сплошному и довольно устойчивому льду. Шли осторожно и поэтому медленно. С левого берега дул сильный ветер. Началась метель. Через час после того, как они тронулись, ветер усилился, метель превратилась в настоящую вьюгу. Снег бешено кружился и носился по воздуху, залепляя глаза, набиваясь под одежду.

Только одно их успокаивало: в такую погоду можно было не опасаться авианалёта. Хотя вдалеке грохотали орудия, а враг продолжал обстреливать Волгу, но редко, полагая, что пока по реке не может ничего передвигаться. Противоположный, левый, берег, отгородившись от них снежной стеной, исчез из видимости. Идти приходилось наугад, в примерном направлении. Сначала впереди шла Ольга. Одной рукой тащила волоком за примотанные к лыжам верёвки «сани» с Иваном. В другой руке у неё была длинная жердь, которой она ощупывала лёд впереди себя. Зина шла сзади и подталкивала лыжи с Иваном вперёд.

Снег забивался между лыжами и перед ними, тащить становилось тяжело. Часто останавливались, вычищали снег, менялись местами. Попробовали тащить «сани» вместе, впрягшись спереди, но это оказалось неудобно. Так они только мешали друг другу, сталкиваясь. И когда становились рядом, угрожающе начинал трещать под ними лёд.

Иван был в основном в забытьи. Иногда он приходил в себя, начинал что-то говорить. Ольга несколько раз наклонялась к его бледному, облепленному снегом лицу, прислушивалась. Сняв варежки, проводила ладонью по горячему лбу, щекам. Один раз он открыл глаза и отчётливо позвал её. Она наклонилась к нему, поцеловала его в лоб, в губы. В его взгляде не было обычной пелены. Он слабо улыбнулся ей и что-то прошептал. Она приложила ухо ближе к его губам, чтобы слышать. И он повторил:

– Оленька, родная моя. Зачем вы меня потащили? Зачем так собой рискуете? Лёд слабый… Меня-то не жалко, а вот за вас страшно. Я очень за тебя боюсь, милая… Ждать морозов надо было, чтобы лёд окреп.

Оля быстро поцеловала его в губы, как бы прикрывая ему рот. Так чётко это было сказано, что она удивилась: оказывается, Иван всё видел и всё отчётливо понимал. Это придало ей сил. Правда, Ваня опять закрыл глаза и через какое-то время снова начал бормотать что-то бессвязное.

К полудню нельзя было рассмотреть ни левого, ни правого берега, всё слилось в одну непроглядную белую пелену. Они с Зиной совершенно выбились из сил, а дошли где-то только до середины реки. Зина шла, ревела и громко ругалась, но упорно тащила «сани». Ольга тоже плакала и выкрикивала навстречу ветру и летящему снегу какие-то отчаянные ругательства и гневные слова, практически не замолкая. Будто стала думать вслух.

А мысли крутились вокруг одного и того же: «Быстрей бы дойти! Когда уже кончится эта проклятая льдистая дорожка, этот ветер, этот снег, этот отвратительный скрип и скрежет льда под ногами?! Когда покажется этот недосягаемый противоположный берег? Есть ли он вообще у этой заколдованной реки? Не повернули ли они случайно вбок и не бредут ли по бесконечному заснеженному руслу реки? И будет ли впереди какой-нибудь берег?» Слёзы мгновенно застывали на ледяном ветру и больно кололи глаза, веки, щёки.

Они осторожно обходили опасные открытые участки воды, заметённые подмокшим, обледенелым снегом. В таких местах на Волге лежала сплошная шуга. Где-то на середине реки им два раза пришлось перепрыгивать через узкую длинную трещину на льду с одной льдины на другую. Обеим было очень страшно. Сначала прыгала Зина, потом – Оля. Убедившись, что лёд под ними достаточно крепкий, аккуратно перетягивали к себе Ивана.

Пройдя эти страшные участки, обойдя потом большую полынью, они, обессиленные, повалились на лёд. Долго лежали рядом: Оля с Зиной, а между ними Иван. Смотрели в серое, запорошенное небо, ловили ртом снежинки. От дыхания шёл пар. Иван вдруг перестал бормотать и подал голос:

– Пришли?

– Скоро, скоро Ванечка, – лёжа на льду и не подымаясь, ответила ему Ольга, – потерпи, немного осталось.

Чуть позже она приподнялась и склонилась над ним. Увидела, что по щекам Ивана катились слёзы, растапливая мокрыми и горячими полосками снег.

Начинало темнеть. Боясь, что сумерки их застанут на реке, они встали и потащили Ивана дальше. Впереди пошла Зина, Ольга подталкивала мешок сзади. Несмотря на передышку, силы быстро заканчивались. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Они обе уже не плакали и шли молча. Стиснув зубы, на одних только нервах Ольга заставляла себя выбрасывать вперёд одну ногу, стараясь попадать в такт с Зиной. Потом – рывок мешка вперёд. Потом – другая нога вперёд, снова – рывком подтягивание мешка вперёд. И так по кругу, бесконечно – одно движение за другим.

Иногда ей казалось, что они просто топчутся на месте и совсем не продвигаются. Тогда она оглядывалась назад и по заметаемым метелью своим следам видела, что они всё-таки идут вперёд. Когда начало ощутимо темнеть, с левого берега до них донеслись приглушённые ветром голоса. «Показалось?» Нет, не показалось. Зина тоже услышала голоса, отчаянно закричала:

– Помогите!

С берега кто-то явно отозвался. Не помня себя от радости, они обе стремительно рванулись вперёд. Под ногами мерзко затрещало и захрустело. Лёд треснул и стал быстро расходиться в разные стороны. Они все трое оказались в ледяной воде. Зина успела броситься вперёд и упасть на лёд, не выпуская при этом верёвки. У неё в воде оказались только ноги. Она уже выползла на твёрдый лёд из расползавшейся полыньи и тянула к себе Ивана.

Ольга же полностью погрузилась под воду. Холодная вода обожгла её. Вынырнув, жадно хватая воздух ртом, она изо всех сил толкала заваливающиеся на неё «сани» с Иваном, помогая Зине вытащить его. Но гружёные лыжи, сползая в воду, так и норовили уйти вместе с Иваном и с ней под лёд. Ольга, закричав от отчаяния, одним рывком из последних сил толкнула мешок вперёд, непроизвольно отталкиваясь от него сама и устремляясь в самую середину полыньи.

Зина поднялась уже, выволокла и быстро тащила Ивана прочь, удаляясь всё дальше и дальше от этой страшной, расползающейся в разные стороны полыньи. Ольгу закрутило, потянуло под лёд. В ужасе она забила руками по воде. Отяжелевшая одежда тащила её вниз. Она попыталась подтянуться к торчащему из воды ледяному краю, уцепиться за него. За спиной что-то громко треснуло, её подхватило течением, крутануло и потащило. Сильно ударило по затылку. Теряя сознание, Ольга почувствовала, что проваливается в обжигающий холод, в наползающую на неё чёрную, беспросветную бездну.

Зина, не помня себя и не понимая, откуда у неё появились силы, тащила Ивана вперёд. Туда, где слышались голоса. Ей показалось, что вдалеке маячат какие-то фигуры. Им что-то кричали. Но, может, это только мерещилось ей. Иван, до этого только слабо стонавший, пришёл в себя и неожиданно громко позвал её. Она остановилась, наклонилась к нему.

– Где Оля? – тяжело дыша, глухо спросил он Зину.

Зина, ничего не ответив и оставив его, побежала назад, к полынье. Туда, где осталась Ольга. Лёд затрещал у неё под ногами и, угрожающе треснув, начал двигаться. Она быстро попятилась, напряжённо всматриваясь в реку. Слёзы катились у неё по щекам, застилали глаза. Зина закричала. Начала звать Ольгу. Никто не откликался, и ничего нельзя было рассмотреть. Быстро темнело. Она вернулась к Ивану. Он лежал с открытыми глазами и тихо что-то бормотал. Слов было не разобрать. Увидев её, он опять очень слабым голосом повторил: