Российский колокол № 4 (53) 2025

Но он вспомнил, как в конце октября, будучи в охранении, он всех переполошил своим истошным криком и беспорядочной стрельбой. Тогда, ночью, он увидел, как на него, яростно размахивая руками, летит по воздуху русский солдат. Солдат пролетел сквозь него и исчез. А Ленц продолжал орать и показывать вперёд пальцем. Он тогда разбудил не только своих, но даже и русских. Потому что на их позиции полетели мины и по их укреплению сухо застучали одиночные пули.

Отто тогда пришёл в себя, но, озираясь, заметил, что вокруг него и поодаль в воздухе парят какие-то тени, перелетая с места на место. Он как-то сразу успокоился и смирился с этим своим безумием как с очевидным дополнением к общему безумию, творившемуся на земле в последние годы, в котором он, обер-ефрейтор Отто Ленц, принимал активное участие. Призраков этих он больше не боялся. Ленц знал, что они не смогут причинить ему какого-либо вреда: «Ну летают себе, как черти. Ну и чёрт с ними, пусть летают. Главное, что меня не трогают».

Их унтер-офицер решил, что Ленц заснул на посту и ему приснился кошмар.

– Тебе повезло, Ленц, – сказал ему унтер-офицер, – был бы ты примерным воякой, то за такое отправился бы прямиком в штрафную роту. А так как ты уже здесь, в нашей старой доброй Himmel-fahrtskommando, то получаешь от меня утешительный приз в виде дополнительного дежурства.

И, довольный своей шуткой, унтер-офицер захохотал. Отто, вытянувшись перед офицером, смотрел на его хохочущий рот с жёлтыми зубами и думал: «Вот скоро тебя убьют, тогда и будешь смеяться и вокруг меня летать». Унтер-офицера действительно на следующий день убил русский снайпер. Но Отто потом никогда не видел его среди призраков. У него не получалось «отличать» среди призраков тех, кто ещё недавно был жив и кого он знал.

Да, наверное, он всю свою жизнь был безумен – снова, в который раз, как к заезженной пластинке, возвращался он сегодня к одной и той же мысли, обмусоливая её с разных сторон. Просто он всю жизнь не замечал этого. А этот русский город на Волге просто «включил» это безумие в нём, словно лампочку. Нажал кнопку какого-то неведомого выключателя внутри него – и бац, свет включился, и всё стало видно.

«Странное у меня безумие, – думал Отто. – Я продолжаю воевать, жрать, гадить, разговариваю с людьми, стреляю по врагам, и вроде никаких сбоев нет. А тут такое перед глазами постоянно маячит… Да и чёрт с ним!» Ленц поёжился. Сегодня ночью было как-то совсем холодно. Не спасала даже вся эта куча тряпья, которую он нацепил на себя снизу и поверх униформы.

Унтер-офицер сказал ему тогда: «Был бы ты примерным воякой…» А почему это он не «примерный»? Он всегда был именно примерным воином и гражданином. В штрафную роту он попал случайно, по глупости. Причём не только по своей. Ленц начал вспоминать.

Вспомнил свой родной город Лик в Восточной Пруссии, где он вырос. Отец его работал мясником в продуктовой лавке. Их большая семья жила небогато, но вполне сносно. В тринадцать лет Отто вступил в нацистскую молодёжную организацию «Гитлерюгенд» и был очень горд этим. Ему нравилось, что всё чётко и понятно, разложено по полочкам. Где Германия, а где остальной мир. Отто с юных лет понял, что выше Германии ничего нет, и всегда был готов трудиться и сражаться на благо Родины. Поэтому в 1939 году вступил в вермахт добровольцем.

Ленц не женился. Глупо связывать себя с какой-то одной бабой, когда кругом было столько баб, которые всегда могли ему дать. Ему многие давали. «Эх, – подумал Ленц, – как же тяжело без баб на фронте». В Европе хоть были бордели со шлюхами. Хотя в последние недели он явно терял интерес к этому делу. Сил не хватало даже на рукоблудие. «Может, это от тех чёртовых таблеток, которыми нас стали пичкать? – предположил Отто. – Но от них человек вроде как должен становиться храбрым. Что за чушь! Человек никогда не сможет стать смелым от таблеток. Скорее всего, эти таблетки просто загоняют страх вглубь человека. И самые тупые лезут после них прямо на русские пулемёты. Но страх нельзя никуда загнать. Он всё равно найдёт себе выход».

Ленц воевал пехотинцем во Франции. Поначалу тоже было страшно. Вот это была война! Всё чётко, понятно, по правилам. А главное – быстро и победоносно. Потом, уже будучи в частях СС, Ленц участвовал в боевых операциях на Украине. Он не любил вспоминать эти операции. Это была непростая работёнка. Противником для частей СС, где он тогда служил, были в основном гражданские. У руководства был план по зачистке новых территорий Германии в Белоруссии и на Украине, согласно которому часть заранее определённых поселений подлежала полному уничтожению. Основная часть населения занятых земель отправлялась в Европу – на работы во благо рейха. Это представлялось Ленцу более разумным, чем просто уничтожать живую силу. Но работа есть работа. И он, Отто Ленц, любую работу, которую ему поручала партия, всегда выполнял честно и старательно.

«Чёртова партия. Чёртова работа», – пронеслось у него в голове. Но тогда он даже и подумать так себе не мог позволить. Безоружных гражданских Ленц убивать не любил. Всё же он солдат, а не каратель. Но ничего не поделаешь – приказ есть приказ. Он думал: «Не зря нам давно внушается, вдалбливается в наши прекрасные немецкие головы, что мы обязаны истребить лишнее население. Это входит в нашу миссию охраны германской нации. Об этом же говорил фюрер. А ещё он утверждал, что мы, и только мы имеем право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются как черви». Из-за этой своей нелюбви убивать безоружных он и попал в штрафную роту. Причём в самом начале войны с Советами.

Тогда на Украине они зачистили одну деревню. Чертовщина сплошная была связана с той деревней. Там ещё один сумасшедший старик оказал сопротивление, застрелил самого штурмбанфюрера. Отто вспомнил, как этот офицер, штурмбанфюрер, который хорошо знал русский язык, говорил перед своей смертью, что название этой деревушки с русского можно перевести как «белый городок». Они не спеша ехали на мотоцикле. Отто сидел за водителем. А штурмбанфюрер, сидя в люльке, шутил, что у русских, видимо, мания величия, раз они даже такие захолустные деревни пытаются назвать городом. После этих слов пуля и прилетела ему прямо в лоб. Они поднимались на мотоцикле к пыльному перекрёстку деревенских дорог. Там и стоял с ружьём этот чокнутый старик. Вторым выстрелом он успел смертельно ранить водителя. Старика они убили на месте. Деревню сожгли, а всех жителей, кого удалось согнать в кучу, расстреляли. Много было детей, и Ленц не хотел их расстреливать.

Поэтому, когда всё было кончено, Отто вместе со своим командиром, унтершарфюрером СС Шмитцем, бледным пареньком, которому, видно, тоже была не совсем по душе такая работёнка – расстреливать женщин и детей, – решили крепко напиться. Они не выставили охранение, не убрали расстрелянных и не поехали со своим отделением в соседнюю деревню, как им предписывалось, а сильно надрались здесь же, в какой-то бывшей официальной избе. Рядом с площадью, где они бросили убитых жителей. Когда кончился весь шнапс, Шмитц ушёл куда-то шатаясь. Потом, через полчаса, пришёл, волоча с собой две огромные бутыли с мутноватой жидкостью внутри.

– Это лучше любого шнапса, – сказал Шмитц.

Они допились до беспамятства и провалялись в той избе пару дней. Пьяный Шмитц плакал, показывал Отто фотографии своей жены и детей. Он говорил, что у него ведь тоже дети… А он сегодня сам стрелял в женщин, стариков и детей. Он всё рассказывал, как одна девочка пыталась закрыть собой другую, наверное, свою младшую сестру, а он выстрелил и одним выстрелом убил обеих. Шмитц кричал, что никогда больше не станет такого делать. Пусть они, эти русские, украинцы, белорусы, все эти граждане Советской России, которые присягнули рейху, лучше сами в своих стреляют, а он не будет. Это грязная и мерзкая работа.

«А ведь они, эти бывшие советские, стреляли в своих… Ещё как стреляли. И забивали до смерти, и жгли, и вешали, и мучили», – думал Ленц. Он знал, что самыми жестокими и расторопными помощниками в деле уничтожения своих были местные. Те, кто примкнул к германской армии, к новому режиму, стал ему служить. Это были местные националисты – особенно их много было на территории Украины, они были крайне жестоки к бывшим своим согражданам – и все те коллаборационисты, «хиви», и просто сдавшиеся в плен, и те, кто ненавидел власть Советов, да много кто ещё. Чёрт бы их всех побрал! Всё равно они и для Ленца были предателями, людьми ещё более низкого сорта, чем те, кого они помогали уничтожать.

Они продолжали пьянствовать вдвоём в той деревне. Иногда, приходя ненадолго в сознание, перед тем как снова напиться, Ленц представлял, что по деревне бродят волки. Во всяком случае, он отчётливо слышал пронзительный волчий вой, доносившийся с улицы. А эти мордатые «хиви» – новые полицаи из местных, – как назло, куда-то попрятались. Отто разбил окно и дал несколько очередей в сторону площади, где так и не убрали и не закопали убитых. Но волк, похоже, не уходил. Ему показалось, что волк плачет и кричит что-то, совсем как человек. Многое ему с пьяных глаз мерещилось. Тогда ему тоже привиделись какие-то тени. Но он подумал, что это из-за того, что он сильно напился.

Потом, когда всё было выпито и они постепенно начали трезветь, к ним из соседней деревни нагрянул их старший командир оберштурмфюрер СС Герт Бохерт, с бойцами отделения, которые были два дня предоставлены самим себе из-за пьянства командиров. Над Шмитцем и Ленцем за пьянку и чуть ли не за дезертирство учинили суд. Так Ленц попал вместе с Шмитцем в одну штрафную роту. И воюют они здесь уже больше года. Ленц дослужился до обер-ефрейтора. Не бог весть какое звание, но всё же звание! А Шмитц, разжалованный в солдаты, так и остался рядовым. Они прошли в своё время Крым, где были очень жаркие бои, потом их часть бросили на Сталинградское направление. Так и очутились они в этом проклятом, оставленном богом городе. Шмитц тут уже голову сложил. Сложил голову – в прямом смысле.

Ленц хмыкнул, вспомнив как это случилось. Они располагались тогда в одном полуразрушенном доме. В подвале был размещён их ротный КП. Жили и спали на приземистом первом этаже, где редкие окна почти доставали до земли, вернее, до куч мусора, осколков и битого кирпича. На втором этаже было оборудовано временное пулемётное гнездо. Шмитц где-то невероятным образом, как он это умел, раздобыл пять бутылок русской водки. И ночью, когда они, напившись, беспробудно спали, всех, кто был на первом этаже, прирезали русские диверсанты. Без единого выстрела! У Шмитца, который ближе всех лежал к выходу, горло было исполосовано от уха до уха. Так что голова его была почти полностью отрезана. Самого Ленца от смерти тогда спасло то, что он спал на втором этаже, рядом с пулемётом, куда диверсанты не сунулись. Да ещё каким-то чудом уцелел этот заморыш Гансик, что дрых рядом. Тогда он должен был быть на посту. Беднягу потом три дня трясло как в лихорадке да мучил сильный понос. Ленц решил, что заморыш Гансик просто удрал со своего поста той ночью. А тот всё твердил ему, что русские его отпустили.

– Ага! – отвечал ему на это Ленц. – Как же! Всех, кто был на первом этаже, прирезали как свиней, а тебя одного отпустили? Ты у нас особенный! Ну конечно, ври давай!

Гансик явно или врал, или просто бредил от страха.

А как всё хорошо начиналось когда-то. Их наступление, победоносное шествие немецких войск по Европе. И вот эта чёртова Россия, где всё сразу пошло не по плану и наперекосяк. Здесь, в Сталинграде, русские воевали особенно «не по правилам». С самых первых дней, когда они вошли в город, началась какая-то «крысиная» война. Солдаты противника прятались, выскакивали, как черти, из люков, подвалов, разных щелей и убивали немецких солдат. Их ничем не получалось выкурить из этих их развалин и подвалов. Ни длительной бомбардировкой с воздуха, ни плотными и долгими артиллерийскими и миномётными обстрелами, ни гранатами, ни даже огнемётами. Совершенно было непонятно, откуда они после такого мощного огня, который на них был обрушен, появляются снова и откуда берутся у них силы снова и снова контратаковать.

В этом чёртовом городе немецкая армия двигалась вперёд, измеряя своё продвижение в день всего лишь шагами! При этом часто приходилось просто топтаться на месте, откатываясь назад, а потом снова атаковать. А русские всё выскакивали и выскакивали, лезли и лезли, словно из ниоткуда. Они бросались под танки с гранатами, кидались, объятые пламенем, на нашу технику, ложились грудью на дзоты. Это было немыслимо! Нигде до этого города такого не было. «Поэтому мы тут и подыхаем, – вздыхал Ленц, – от русской пули, мины, их чудовищных машин реактивных залпов. А в последнее время ещё и от холода и голода».

В их штрафной роте голод в последние дни был страшный. Солдаты уже отрыли похороненных лошадей и доедали гнилую конину, что ещё оставалась. И Ленц не был уверен, что если так будет продолжаться, то дело не дойдёт до того, что с убитых солдат начнут срезать куски мяса, чтобы хоть как-то прокормиться. Он подозревал, что кое-где у них уже начали так поступать.

С самых первых дней середины сентября, как только они заняли часть Сталинграда, Отто сразу почувствовал, что этот город сведёт его с ума. Так и случилось. Ему казалось, что сам город является не просто городом, каких уже много встречалось Ленцу, а каким-то непонятным духом или призраком. Город представлялся Ленцу живым организмом, который дышит, вздыхает, самостоятельно издаёт какие-то звуки. И делает всё для того, чтобы свести его с ума и добить. Город смеялся над Ленцем. Отто часто тут спотыкался на ровном месте и падал. А иногда город кидался в него кирпичами. Так было пару раз, и, если бы не каска, лежать бы ему с проломленной головой.

«Здесь я и обрету свою могилу, – невесело рассуждал обер-ефрейтор. – Хотя, – усмехнулся он, – в этом городе собственная могила – это недоступная и непозволительная роскошь». Давно их похоронные команды перестали справляться со своей работой. Погибших уже не хоронили, как это было в первые дни боёв за Сталинград. Много где валялись неубранные трупы немецких солдат и даже офицеров. Также повсюду были тела убитых врагов.

– Чёртовы покойники! – громко выкрикнул вдруг Отто. – Лежали бы себе спокойно, воняли бы и не летали вокруг, не беспокоили меня!

Он громко выругался и, продолжая кричать, дал длинную и протяжную очередь из пулемёта в чернеющую впереди пустоту. Но тут же прикусил себе язык и отдёрнул руки от пулемёта. Нет, если он опять начнёт ночью стрелять и кричать, то всех перебудит и переполошит – и ему точно не поздоровится. Ему стало очень жарко. Особенно пылали лоб и щёки. Отто расстегнул ремешок каски, сдёрнул её и отбросил в сторону. Стянул также и шерстяную шапку, надетую под каску. Холод приятно окутал его голову. Отто беспокойно огляделся. Кажется, он никого не разбудил.

Отто на всякий случай подальше отсел от пулемёта и завертел головой, озираясь. Ему хотелось успокоиться, и он начал восстанавливать дыхание так, как делал его отец, когда Отто был ещё ребёнком. Для этого он ритмично поднимал и опускал руки, вверх-вниз, делая при этом глубокие вдохи и выдохи. Вокруг вроде всё было спокойно. Так же тихо лежал рядом, сопя во сне, второй номер, Гансик. Так же разбегались по стенам разрушенных вокруг домов отблески горящего тут и там огня, и стоял привычный гул дальних разрывов. Он выждал ещё немного, нервно озираясь вокруг. Тихо ли всё? Вроде тихо.

Хотя нет. Своим криком он привлёк внимание русского призрака, который неслышно летел, пригибаясь к земле, прямо на Отто. Это был какой-то совсем новый призрак. Его фигура отображалась довольно отчётливо. Он странно для призрака двигался – большими скачками – и сам был довольно высокого роста. Отто равнодушно смотрел на быстро приближающуюся фигуру. Кажется, у неё в руках была сапёрная лопатка.

«О! Это что-то новенькое…» Такого отчётливого видения у него ещё не было. Он хотел было крикнуть призраку: «Успокойся, приятель. Ты уже давно мёртв». Но успел только в последний момент пробормотать: «Чёрт…» – прежде чем подбежавший к нему вплотную «призрак» обрушил на его незащищённую голову свою сапёрную лопатку. Мир оглушительно лопнул в голове у Отто и перестал существовать.

15

Исчезли все звуки. Со всех сторон его вдруг сжало так, словно он в прыжке угодил в огромный каменный мешок. И его тащило куда-то вниз и вбок в этом мешке. Пропал воздух, дышать стало нечем. Грудь и спину ему сдавило, и невозможно было сделать даже небольшой вдох. Чем-то острым ударило по ногам. Ивану казалось, что он брошен на самую глубину какого-то безвоздушного пространства. Словно это была трясина или дно заполненного водой колодца на большой глубине. Ещё мгновение – и он взорвётся изнутри от неимоверного давления и задохнётся.

Вдруг всё вокруг перед его закрытыми глазами озарилось яркими вспышками, показалось, что тысячи тонких иголок вонзились в тело. От боли и охватившего его страха Иван попытался закричать. Но крик осёкся, не сумев превратиться и в слабый хрип. Сознание покинуло его, и Иван провалился в плотную, крепко, до боли сжимающую его со всех сторон чёрную пустоту. Очнулся снова от боли. Болело всё тело. «Значит, жив…»

Тяжести уже не было. Он лежал в темноте и не мог понять, где находится. Неприятно холодило правый бок. Дышать было больно. От каждого вдоха в груди резко кололо. Очень хотелось пить. Иван попробовал пошевелиться и привстать. От резкой боли в голове всё помутилось, и он снова потерял сознание. Очнулся от слабого, трепещущего света и оттого что кто-то укрывает его тёплым одеялом. Увидел над собой бледное лицо Ольги. Постарался улыбнуться и протянуть к ней руки, подняться. Она предупредительно и твёрдо его придержала. Сказала:

– Лежи, родной. Не надо двигаться.

– Где мы? – Говорить ему было тяжело и больно.

– У нас в землянке, – тихо ответила Оля. – Мы с Зиной принесли тебя сюда. Ты был без сознания.

Каждое слово, нет, каждый звук молотком ударял изнутри головы, бил в затылок, по вискам. Голова его от звуков сразу наполнялась болезненным гулом. Она казалась ему размером с эту землянку. И где-то в углах этой его «землянки-головы» от любого звука начинало противно вибрировать эхо. От каждого издаваемого им звука больно и колко отдавало в груди. Но он чувствовал, что ему надо обязательно сказать Ольге что-то очень-очень важное. Поймав её руку, глядя ей в глаза, он тихо прошептал:

– Оля, я очень тебя люблю.

И увидел, как мгновенно повлажнели её глаза. Поспешно вытирая своей маленькой ладошкой выступившие слёзы, она улыбнулась и ответила:

– Я тоже тебя очень люблю, родной мой. Только молчи, молчи, пожалуйста. Тебе не надо разговаривать.

И он замолчал и начал расспрашивать её молча. Одними глазами. Он смотрел на неё и спрашивал, не произнося ни звука. А она каким-то образом понимала всё и тихо отвечала ему.

«Мы взяли тот дом?»

– Да, дом взят. Там теперь разместился наш опорный пункт.

«Наших много?..»

– При штурме дома семь человек погибло. Двенадцать раненых, включая тебя.

Он болезненно поморщился и опять молча спросил её: «Дед?»

– Жив и здоров твой Дед, – Ольга улыбнулась, – ни единой царапины. Как заговорённый. Молодец он. Приходил сюда. Долго около тебя сидел. Ты спал. Он недавно ушёл.

Иван слабо улыбнулся. Они надолго замолчали. Ольга сидела рядом, задумчиво смотрела на него и гладила, мягко перебирая, его влажные от пота волосы. Иван вспомнил, как бежал к дому, как его накрыло взрывом. Вспомнил яркое и чёткое осознание случившегося с ним чуда. Дом, обвалившись, вырвал его из лап смерти. В тот короткий миг, одновременно растянувшийся на целую замелькавшую у него перед глазами жизнь, он осознал, как стремительно и отчётливо работала его мысль. «Наша мысль быстрее любого короткого мгновения на земле, – пронеслось у него в голове, – она может охватить всё сразу и даже опередить само время. Надо только уметь успевать за ней…»

А дальше – всё, пустота. Как он оказался здесь, он не помнил. Болело всё тело, но особенно сильно – ноги. Куда его ранило? Ольга, внимательно смотревшая на него, догадалась, о чём он думает, и начала рассказывать:

– Тебя придавило обрушившейся стеной. Осколки почти не задели. Военврач приходил, осматривал тебя. Перевязки наши все убрал. Сам всё заново обработал и перевязал. У тебя, Ваня, раны небольшие от осколков, несколько рёбер сломано. Так что поменьше разговаривай. Грудь ушиблена. Гематомы, ушибы по всему телу, особенно с правой стороны. Контузия лёгкая есть. Ноги обе синие, сильно ушибло. Но самое главное – на правой ноге рана очень нехорошая, рваная. Кость цела, но глубоко ногу распороло тебе. Рана была очень грязная. Левая нога тоже задета, но там рана не такая глубокая.

Иван вздохнул, закрыл глаза. Голова немного кружилась. Похоже, выздоровление его может затянуться. На лбу выступила испарина.

– Что, плохо тебе? – взволнованно спросила Оля.

Ему захотелось пить. И Ольга напоила его. Немного успокаиваясь, сказала:

– Так что, мой дорогой, будешь у нас с Зиной в землянке выздоравливать. Медпункт тут совсем рядом. Как только транспорт на тот берег наладится, сразу в госпиталь тебя отправим.

Видя, что он устал и по его лицу разливается какая-то восковая бледность, Ольга строго добавила:

– Всё, никаких больше разговоров. Отдыхай! Мне скоро уходить.

Иван действительно чувствовал сильную слабость. И, не дождавшись, пока Ольга уйдёт, уснул. Проснулся оттого, что его колотил озноб, хотя лоб был весь мокрый от испарины. Он увидел, что в землянке сейчас Зина. Заметив, что он открыл глаза, она улыбнулась ему, поинтересовалась:

– Как самочувствие, боец Волгин? Молчи, не отвечай. Сама всё знаю и вижу.

Ивану хотелось ответить ей: «Как через молотилку меня пропустили, а в целом – нормально, жить можно». Ещё он хотел спросить Зину, как он в такой отдельной, привилегированной палате-землянке умудрился оказаться. Но он только глухо что-то промычал. Странно, но Зина, похоже, тоже, как и Оля, прекрасно поняла всё, что он хотел спросить. Она только, улыбаясь, кивнула ему в ответ:

– А мы тебя специально сюда к нам с Ивановой притащили, чтобы больше не шастал никуда. Здесь за тобой особый присмотр будет.

Зина напоила Ивана водой, проверила повязки. Поморщилась, осматривая ногу. По забинтованному бедру расплывалось, намокая, большое красное пятно.

– Нога мне очень не нравится твоя. Болит сильно здесь?

Иван поморщился, хотел сказать: «Боль словно растягивает меня всего. Очень неприятно, а так терпеть можно. Знобит меня немного». Но Зина опять его поняла без слов и, прикрыв ему рот ладошкой, сказала:

– Это понятно. У тебя температура повышается.

Зинаида ещё дала Ивану воды и подбинтовала ноги. Видя, что Иван всё равно не спит, она подсела к нему. Ему показалось, что Зина что-то хочет, но не решается у него спросить. Похоже, даже стесняется. Наконец, справившись со своим смущением, Зина спросила его:

– Скажи, Ваня, а ты хорошо друга своего, Сашу Дудку, знаешь?

Иван, удивившись такому неожиданному для него вопросу, не сразу сообразил, как ему ответить. Его губы непроизвольно расплылись в широкой улыбке. Ему хотелось ответить Зине: «Да, я его хорошо знаю. Саня – человек надёжный, серьёзный. Немного только ветреный». Но Зина, поняв его улыбку по-своему, не дала ему сказать:

– Ты всё шутишь, Ваня. Саша тоже большой любитель пошутить.

Иван тихо спросил:

– Вы вместе?

Зина ненадолго задумалась.

– Да я и сама не знаю… Смешно даже… На переправах мы часто с ним виделись. Я всегда с ним переправлялась. Так получалось почему-то. Поначалу его серьёзно не воспринимала. Но потом разговорились мы с ним. Стала больше о нём думать. В нём как будто два человека уживаются. Один – хохмач, шутник, лихач какой-то. Как ты говоришь, ветреный. А другой – кремень, стена каменная, за которую любая девушка хочет спрятаться… Сошлись мы с ним… Не спрашивай, как так вышло. Всё равно не расскажу. Сам понимаешь, долго ли на войне-то… Но тут ведь как сходятся, так и расходятся: быстро и без взаимных претензий. – Она горько усмехнулась, тяжело вздохнула и продолжила: – Когда лёд пошёл по реке, только бронекатера ещё и ходили как-то по Волге. В предпоследний рейс свой он тут у нас, на берегу, на сутки застрял. Сломалось там у них из-за льдин что-то. Пока замаскировались, чинились, он у меня отсиживался. Да отлёживался… А потом, как поломку устранили, мы вместе с ним назад на левый берег пошли. Раненых тогда загрузили сверх всякой меры. Да лёд ещё этот… Шли очень медленно, словно каракатица неповоротливая на воде катер стал. И от перегруза, и от погоды этой. Попали под страшный обстрел. Один из снарядов попал в пулемётную башню, установленную на рубке бронекатера. Осколками был убит командир катера. Еле до берега дошли. Катер совсем разбило. При обстреле этом сильно Сашу ранило…