Российский колокол № 4 (53) 2025

В тяжёлой работе, в этой сложной общности они сдружились с девушками из их медпункта, особенно с двумя: молоденькой кареглазой Аней, санитаркой, и смуглой, черноволосой Верой, санинструктором, которая была старше их всех. И ведь интересно как получилось: Аня была, как и Оля, сталинградкой. Она ещё с весны 1942-го работала в одном из городских госпиталей. А Вера – из Вязьмы Смоленской области. Землячками им обеим они выходили. Анна в августе и сентябре работала в эвакоприёмнике на центральной набережной. Страшно становилось Зине с Олей, когда Аня рассказывала о своей работе в те тяжёлые, беспросветные дни, в которые враг как оглашенный прорывался к Волге.

– Раненых мы несли прямо на центральную набережную, – говорила Аня, – сквозь дым, огонь, через завалы, под градом осколков. Их скопилось у нас тогда несколько сотен, и мы всех размещали и в помещениях, и вокруг них. Медикаменты почти закончились. Всем раненым помочь не могли и не успевали. Они стали умирать. Их было столько, что между ними невозможно было пройти, чтобы вынести мёртвых. Никакого специального санитарного транспорта у нас не было. Грузить их, бедных, под обстрелом и бомбёжкой приходилось на катера, баржи, пароходы. Я и не знала, что могу несколько десятков метров бегом нести на себе тяжёлого мужчину, раненого бойца. Но не это, девочки, было самым страшным. Невыносимо и ужасно было, когда загрузим мы баржу с ранеными до отказа, отойдёт она от берега, а по ней снаряд фашистский или бомба с самолёта как вдарит. И идёт она ко дну вместе со всеми ранеными солдатиками, которые так надеялись на спасение и рады были, что не убило их в бою, а ранило. И так беззащитно, подло приходилось им теперь умирать. Сердце от боли и отчаянья в такие минуты словно падало куда-то. Нам всем, кто на берегу оставался, выть хотелось. Не приведи Господь!

В глазах у Анны стояли крупные слёзы. Вытерев их рукавом, она продолжила:

– Зато уж если катер или баржа с ранеными доходили до левого берега да там их принимали, успевали на машины перенести и в тыл увезти, то у нас целый праздник был. В первые дни осады Сталинграда очень плохо обстояло дело с транспортировкой раненых на левый берег. Часто бывало, что легкораненые бойцы сами себе делали плотики, на них грузились, складывали своих тяжелораненых товарищей и плыли на тот берег. Их вниз по Волге течением сильно относило, а там они все разбредались в поисках помощи по окрестным сёлам.

Обдумывая и живо представляя себе всё услышанное, Зина долго сидела молча. Молчала, тяжело вздыхала и Аня. Потом, собравшись с силами, она снова начала рассказывать:

– Когда нас немцы с центральной переправы оттеснили, сместились мы со своим медпунктом на южную сторону Мамаева кургана, к самому его подножию. Там несколько уцелевших деревянных домишек осталось. В них раненых и начали размещать. Бои на Кургане страшные шли. Совсем рядом. Раненых от нас машинами вывозили. А в один день почему-то перестали приходить машины за ними. Накопилось раненых у нас очень много. И тут, как назло, налёт прямо на нас. Разведка немецкая, наверное, постаралась. Начал немец бомбить нас, обстреливать и фосфорными зажигалками закидывать. Все домики эти, ранеными забитые, как спички вспыхнули. Мы их еле успевали на улицу вытаскивать. А на улице кругом огонь! И раненые сквозь огонь этот бушующий с повязками, шинами ползут в сторону переправы. А немецкие лётчики спускаются на бреющий полёт и из пулемётов их, ползущих по земле, расстреливают. Белые повязки хорошо им сверху видны.

Аня умолкла, снова удерживая подступившие слёзы. Помолчав и успокоившись, она смогла продолжить:

– Еле-еле мы тогда с нашей группой передового медпункта переместились в «трубу». Это был большой, длинный и широкий тоннель под железной дорогой у подножия Мамаева кургана. Заполнился он ранеными до отказа. Они лежали, сидели вплотную друг к другу вдоль стен, просто на земле. В середине тоннеля только узенький проход остался. Здесь все мы временно и разместились.

Помолчав немного, Аня очень тихо добавила:

– Только чуть ли не треть всех раненых там навсегда осталась…

Когда заходила речь о наших огромных потерях, тут уже не могла смолчать санинструктор Вера. Высказывалась она всегда резко, категорично. Вера сама была ранена осколком в сентябре, но после оказания ей помощи не захотела эвакуироваться в тыл. Осталась в землянке госпиталя до выздоровления, а после вернулась на свой пост, как она говорила, в «любимый коллектив исцелителей». Ещё до войны Вера окончила медицинский институт. Сюда, в этот передовой медпункт, она перевелась недавно, после лёгкого ранения на сталинградском заводе «Красный Октябрь», который обороняла сибирская дивизия 62-й армии, где Вера была не только санинструктором, но и связной. Не раз ей самой приходилось брать в руки автомат и отбиваться от врага. Сама она так рассказывала о тех днях:

– Завод наш немцы и бомбили по десять часов без перерыва, и постоянно всё наседали и наседали атаками. По двадцать атак в день отбивали бойцы дивизии. Медпункт расположился в полуразрушенной мартеновской печи завода. Раненых мы там держали до темноты, а потом тащили от этой печи до переправы несколько сот метров через воронки, под пулемётным огнём. Несколько суток не спала. День и ночь раненых таскали. Когда подранило меня, отключилась и проспала несколько часов кряду. Отоспалась… – Вера было засмеялась, но, тут же помрачнев, серьёзно добавила: – Многих мы тогда не уберегли.

В моменты, когда вспоминалось ей такое, мрачнели и загорались холодным светом её глаза. Вся она вспыхивала и начинала гневно, сильным шёпотом выговаривать, словно обращалась не к девушкам, а к кому-то невидимому:

– Ведь не только в боях теряем людей. Во время транспортировки, в медсанбатах, в госпиталях. И не только от ран!

Невозможно было в такие минуты унять, успокоить или перебить её.

– Сколько же убитых и не только убитых – увеченных, не подобранных с поля боя и не доживших до госпиталя раненых осталось на этой сталинградской земле! А ведь многое – из-за безжалостных приказов и иногда бездарной, глупой и слабой организации медпомощи. «Не положено», видишь ли, «по уставу лечить и оперировать рядом с фронтом». Дурь! Дурь и вредительство! Сколько мужиков у нас гибнет только оттого, что так медпомощь вдоль фронта растянута. Никакой устав, никакое положение о медслужбе не смогут нормально работать в Сталинграде! Здесь всё по-другому. Как раненому тащиться километры до госпиталя? И это ещё Волга не в счёт! Повезёт – не околеешь по пути. Чтобы до первой линии хирургических полевых госпиталей добраться, ты сначала сумей из города к переправе выйти, потом через Волгу переплыви. Но это ладно, тут ничего не поделаешь. Но ты потом ещё через пойму и через Ахтубу переплыви и километров десять оттуда потопай, протрясись в повозках! И это первая! Первая линия называется! А если ты, не дай бог, в живот куда ранен, то лучше уж сразу ложиться и помирать, чтобы не мучиться так. Вот и гибнут наши солдатики тысячами. А мудрому нашему руководству что? Населения у нас много! Бабы ещё нарожают. А если не успеют? Если мы так бездумно всех наших мужиков под корень изводить будем и изведём вконец? Да и каких! Лучших – в первую очередь!

Тревожно было Зине с Олей слушать такое. Услышит тот, кому не надо бы это слышать, – несдобровать всем. Только Веру было не остановить. Она, распалившись, продолжала, рубила сплеча:

– Боец у нас раненый и так бедняга. Перед боем, особенно здесь, часто по двое-трое суток не евши. И думать об этом некогда ему. А как ранят – лежи до ночи. Из окопа и не думай выползать. Повезёт – вытащат тебя кое-как ночью. Но ведь даже самые бывалые солдаты больше всего боятся не смерти в бою или при обстрелах врага и бомбёжках, а остаться без помощи при ранении! При этом в самом начале боёв за город командир наш геройский чего удумал: «Никого не переправлять на левый берег! Пусть раненые ведут стрельбу, обозначая линию фронта». Так вот они, многие безногие, лежали и палили в воздух, кровью истекая, не в силах даже ползти. А их немец расстреливал… Хорошо ещё, что глупость эту очевидную потом отменили. Единственно, чего для солдатиков не жалели тогда, – так это водки. Щедро всех одаривали этим универсальным обезболивающим. Отец наш родной, вождь и учитель наш что сказал недавно? Что тыл наш боевой всё сделал для фронта. Что ни в чём наш фронт не нуждается, всем обеспечен. Может, фронт и обеспечен. Но мы, наверное, не фронт. Забыли, видимо, Верховному нашему главнокомандующему доложить о самой малости: чем раненых лечить? Это мелочи. Ведь постоянно нам не хватает лекарств и медикаментов. Обезболивающих нет, шин транспортных нет. Я уже не говорю про дезинфекцию: ни средств, ни оборудования никогда для всех не хватало и не хватает. Да и бог с ней, с дезинфекцией этой. Здесь, в Сталинграде, раненым кровь нужна. Сколько их тут, с перебитыми конечностями, – тьма-тьмущая. Потери крови большие при таких ранах, и жгуты не всегда спасают. Мне самой три раза приходилось прямо на передовой раненым перебитые ноги отрезать. Самого первого забыть никак не могу… Он в сознании был. Молоденький совсем, бледный весь. Лежит, даже и не стонет, ни единого звука не издаёт. Растерянно так на свою ногу смотрит…

Голос у Веры задрожал, а из глаз полились слёзы. Справившись с навалившимися на неё чувствами, вызванными тяжёлым воспоминанием, она продолжила:

– И видит он, что ноги у него уже почти нет. В стороне нога у него лежит. А от неё к нему только сухожилие тянется, словно лохматый моток белых ниток. Я ему жгут накладываю, прошу: «Потерпи, солдатик». А сама потом вот этими садовыми ножницами, которыми мы при перевязке раненым обувь разрезаем, да ему – по сухожилию… Он вздрогнул и на меня с такой обидой посмотрел – у меня сердце сжалось. Шепчу, утешаю его. Обрубок ноги перевязываю. А он всё смотрит и смотрит на меня и ничего не говорит. Молчит. Уж лучше бы обругал, накричал. Всё легче бы стало. Забрали его потом санитары наши. Ему бы кровь перелить. Крови много потерял. А препаратов крови тогда не было. Так я и не знаю, дотянул ли он до госпиталя или нет. Мы сами кровь сдавали для раненых. Да ведь и не жалко! Но иногда за голову просто хватаюсь: как тут нормально лечить? Как мальчишек спасать? Поэтому и выживает в лучшем случае половина из тяжелораненых. Остальные гибнут от кровотечения, шока или от ошибок наших.

Выговорившись так, Вера неизменно смягчалась, затихала и заводила разговор о двух своих любимых, «молоденьких», как она сама говорила, генералах: В. Г. Жолудеве и А. И. Родимцеве. Обоих генералов ей довелось видеть вблизи, общаться с ними. Обоими она восхищалась:

– Если бы у нас все генералы были такими же, как они: молодыми, отчаянно смелыми, с такими чистыми и ясными глазами, как у них, – мы бы давно уже любую войну выиграли. У Родимцева я побывала в самый последний день, когда их штаб размещался в узкой трубе водостока у устья Банного оврага. Немцы, взорвав плотину выше, пытались потоком воды утопить всех, кто был внутри. Нас срочно туда направили. Я туда бегу, а он мне навстречу вышел. Весёлый, бесшабашный и невозмутимый. Он, по пояс в воде, с поднятыми вверх руками, в которых какие-то штабные документы, карты, из затопленного штаба выбирался. Подмигнул мне, посмеялся. За всей лихостью Родимцева и его пренебрежением к опасности в серьёзных глазах его читалась скрытая сила. Все, кто с ним был рядом, любили его. С таким генералом, как говорили его гвардейцы, «и воевать, и умирать, и побеждать можно было».

Второго своего любимого генерала, Жолудева, увидела Вера впервые в октябре. Во время третьего отчаянного штурма Сталинграда молодого генерала завалило на командном пункте землёй после бомбёжки. Узнали об этом не сразу. Как узнали – ринулись туда откапывать и помогать генералу. Жолудева тогда откопали. Вера, зная, что он контужен, с множественными ушибами, ссадинами и кровоизлияниями, с удивлением увидела, как генерал спокойно пьёт чай и не собирается ни в какой тыл!

Вера разговаривала с ним. Глядя на молодое интеллигентное лицо генерала, в его спокойные, ясные, какие-то по-детски наивные глаза, она никак не могла поверить, что перед ней сам генерал! Так не вязался он с её представлением о том, как обычно выглядели советские генералы. Хотя перед ней был человек исключительного мужества.

Тяжело было Зинаиде слушать Веру, когда та рассказывала про потери раненых. И вроде всё верно. Горькая правда глядела из её слов. Никогда она её не перебивала и не спорила с ней. Зачем? Человек о наболевшем говорит не для красного словца. Ей выговориться надо. Глядишь, там и полегче станет. Но не могла Зина согласиться с Верой во всём. Несогласна была Зина с Верой насчёт важности передовых медпунктов в Сталинграде. Конечно, когда Вера стояла под Харьковом, потом под Воронежем, у них там передовой пункт просто перевалочной точкой был. Раненых оттуда можно было быстро в медсанбат доставить.

Другое дело – в Сталинграде. Многое повидавшая Зина чётко понимала, что здесь всё по-другому. Да, медсанбаты и госпитали далеко, но передовые медицинские пункты играют огромную роль. Многие раны оперируют сразу, на месте. И уж кому как не ей знать о раненых в живот. Так вот, здесь, на передовых пунктах, таких раненых не всех, но оперировали! И здесь же держали некоторое время. И одно только это скольких спасало! Как хорошо, что Господь, видимо, вразумил какого-то главного медицинского начальника, что нужно делать именно так. «Памятник надо ставить таким начальникам, – думала Зина, – за спасённые жизни». За то время, пока таких раненых доставили бы в медсанбат, они бы точно погибли.

Для эвакуации раненых использовались причалы в районе «Баррикад», «Красного Октября», Сталинградского тракторного завода. Но с последних чисел октября, когда немцы вплотную подошли к Волге и начались непрерывные прицельные обстрелы, все эти причалы могли использоваться лишь для отгрузки тяжелораненых. Для приёма пополнения, грузов и эвакуации большинства раненых служили причалы, расположенные южнее Банного оврага. Здесь находился и Санитарный причал, а дополнительно к переправе, подчинённой фронту, была создана лодочная переправа 62-й армии. Свои переправочные средства, хоть и в небольшом количестве, были и у Родимцева, и у Батюка.

Время шло. Минула первая декада ноября с его сильными, пронизывающими, холодными ветрами, дующими из степного Заволжья. В этом предзимье часто срывался с неба мокрый снег. По Волге шёл мелкий лёд. Когда в преддверии ледостава пошли по воде льдины, переправляться стало ещё тяжелее. Катера, лодки и баржи с большим трудом пробивались к берегу. Причалы для раненых стали «летучими». Их организовывали там, куда, учитывая ледовую обстановку, могли пристать переправочные средства.

Стало совсем туго с продовольствием и питьевой водой. Бывали дни, особенно в периоды активных боевых действий, когда всё питание солдата составляло 300–400 граммов хлеба. Причём иногда пищу выдавали только раз в сутки. Как мало это было для истощённого, измотанного боями и усталостью взрослого мужчины! Солдаты, бывало, ели сырое мясо. В результате многие болели желудком. Бойцы начали умирать от этого. Работавшие здесь врачебные комиссии, расследовавшие такие случаи, устанавливали, что «смерть наступила от истощения и переутомления организма». Но главное – не приходили вовремя медикаменты. По всему, что пыталось двигаться по воде в любую сторону, немцы открывали прицельный, концентрированный огонь.

Потом начался ледостав, после которого практически все переправы встали. Пока Волга не замёрзла достаточно, чтобы можно было переправлять раненых по льду, эвакуация на левый берег была практически невозможна. А Волга благодаря своим размерам замерзала медленно. Поэтому вся хирургическая работа стала выполняться на правом берегу. Все откосы берега, холмов в прибрежной зоне, везде, где это было возможно, были изрыты блиндажными пещерами. Здесь много потрудились наши сапёры, сделавшие надёжные блиндажи для раненых. Тут и принимали раненых, и оперировали. Здесь и приходилось пока их оставлять.

Раненых становилось всё больше и больше. Помимо выполнения своих основных медобязанностей приходилось Зине с Олей заниматься и другими делами. Они из плащ-палаток шили палатки, заготавливали рулоны ватно-марлевых лент. При таком количестве раненых нужно было решать вопросы асептики и стерилизации. Выручали большие самовары, в которых они постоянно кипятили воду, растапливали снег. Настирали, наверное, километры бинтов: не хватало в городе медматериалов. Мастерили транспортные шины, заготавливали топливо для обогрева раненых, топили печки, стирали за ранеными и много-много ещё чего делали.

За рамки ежедневных обязанностей выходили в Сталинграде все врачи и хирурги. Они придумывали и сами изготавливали устройства для капельного переливания крови. Иногда только так можно было помочь раненому при больших кровопотерях. В землянках заволжской степи, несмотря на отчаянное положение на фронте, организовывались курсы по типу циклов усовершенствования врачей. И из осаждённого Сталинграда подбирались преподаватели и слушатели!

На Сталинградском фронте впервые в Отечественную войну вошла в обиход глухая гипсовая повязка. Это был новый способ лечения перелома без перевязок. Настоящее спасение для раненых. При этом способе перелом жёстко фиксировался сразу твердеющими гипсовыми бинтами в виде футляра. Выделяющийся гной испарялся через поры гипса: не надо перевязывать. Больного можно было перевозить на дальние расстояния. Высвобождались врачебные силы для других раненых. Также в Сталинграде были впервые применены универсальные гипсовые шины для раненых в кисть и лучезапястный сустав. Шины эти стали называться «сталинградскими».

Не раз здесь, в Сталинграде, вспоминала Зина слова отца о высоком благородстве профессии врача. В этом непокорённом городе проявлялось в людях всё лучшее, что в них было. Может быть, то, чего они сами о себе до этого не знали. Конечно, врачи, санитары, медсёстры были самыми разными людьми. На войне, в тяжёлых и суровых её условиях, невозможно избежать случаев проявления человеческой подлости, жестокости, трусости, а также равнодушия и безразличия к чужой боли и к чужой жизни.

Всё было здесь, в этой огромной плавильной печи, где всё перемешивалось и растворялось. Но и выплавлялось в этой печи то самое боевое «медицинское братство исцелителей», о котором говорила санинструктор Вера, простая женщина и одновременно героиня, привыкшая и не замечающая, что ежедневно совершает подвиг. И как много здесь именно таких, как она, тихих героев, которые считают, что просто делают свою работу. И шутят при этом, что «рабочий наш день, по всем армейским нормам, длится несколько суток».

Проходя через всё это: кровь, грязь, тяжёлый труд, непомерную усталость, смертельную опасность, иногда через подлость и обиду, – Зина снова и снова думала о словах своего отца. И её наполняла гордость, что она стала частью этого братства, что стоит она рядом с бесстрашными людьми – медиками Сталинграда, с теми, кто вытаскивал на себе с поля боя убитых и раненых, проводил бессонные дни и ночи у операционных столов, не обращая внимания ни на взрывы, ни на бомбёжки и обстрелы, ни на что. Людьми, которые полностью, без остатка отдавали себя трудному и благородному, великому делу!

12

В ноябре держались на пределе всех возможностей. Казалось Ивану, что ещё немного – и не останется никаких сил сопротивляться, бороться, сражаться, вгрызаясь в эту твёрдую, мёрзлую землю Сталинграда. Но очередной неимоверно трудный день обороны сменял очередную тяжёлую ночь, наступало короткое затишье – и откуда-то брались новые силы держаться дальше. Упираться, цепляться за камни, кирпичи разрушенных домов, вжиматься в щели окопов при миномётных и артиллерийских обстрелах и снова и снова отбивать немецкие атаки.

Сегодня, в очередной час затишья, как-то особенно напропалую ругался Охримчук. И как будто Иван был в чём-то виноват, Дед отрывисто и зло выговаривал ему:

– Вот ведь наши высокие командиры чего, Вань, удумали. Сегодня замполит распекал командиров рот, что мол, все наши провалы контрнаступательных операций связаны с тем, что бойцы-пехотинцы плохо обучены и плохо воюют. Особенно новое пополнение. Ну не придурок ли он? Пехота, говорит, у нас никудышная! Артиллерия, мол, своё дело делает, прижимает противника к земле. А пехота в это время не подымается и в наступление не идёт. Тоже к земле прижимается, а потом бежит от врага. Да его бы самого за такие слова к земле прижать! Э-эх, а артиллерия наша, боги войны, мать их растак, вчера опять просчиталась – по своим вдарили. Троих укокошили, да пять человек выбыло с ранениями. Вот тебе и «дружеский» огонь… – Он смачно выругался, сплюнул и продолжил: – Да на наших ребятишек, что впроголодь, не спамши да не жрамши воюют, молиться надо. А не валить всё на них. Про заградотряды опять сегодня заговорили. Тьфу! Лучше бы снабжением солдат занялись как следует. Если уж искать виноватых, то это лучше делать не из числа солдат-пехотинцев. А среди некоторых бездарей-командиров взводов и рот. Некоторые из них и на местности-то ориентироваться не умеют. На карту посмотрят – и всё. А на месте обстановку и не додумаются понюхать. А бойцов потом в бой, а вернее, на убой посылают. Да ещё в этом бою связь теряют с подразделениями. И идёт такое наступление, где каждый сам по себе, «как умеет, так и серет». А некоторые командиры ещё и напиваться, падлы, перед боем вусмерть умудряются. Высоты и позиции потом путают. А сколько, Вань, таких командиров, которые только и могут как оглашенные долдонить: «Ни шагу назад! Ни шагу назад!» К нормальным командирам цепляются. И так тут у всех нервы на пределе, дак они ещё… Тут один такой большой командир к нашему комбату, нормальному мужику, прицепился. Требовал с пеной у рта: «Организуй свой КП и наблюдательный пункт там-то и там-то». Это же в пятидесяти метрах от линии расположения противника да у него на виду! Это как он должен тогда батальоном своим управлять? А большого дядю это не касается! Ну, наш комбат и психанул, конечно. «Ладно, – говорит, – но чем так воевать, лучше пусть ухлопают меня немцы». И начал не маскируясь ходить по боевым порядкам батальона. До чего довели человека! Так и сгинул ни за что ни про что…

«Прав Дед», – считал Иван. Он тоже понимал, что нельзя так обвинять пехоту. Не было в Сталинграде ни одного случая массовой паники, группового бегства с поля боя или ещё какой дезорганизации пехоты. Да, не все бойцы, особенно из новых пополнений, умели владеть винтовкой. Не все они успели, как в своё время Иван, пройти боевую подготовку перед отправкой на фронт. Но все они шли в атаку и держались как могли, несмотря на то что были предельно измотаны.

Но и немцы были сильно потрёпаны в боях. Долбила их наша артиллерия с восточного берега Волги и с кораблей Волжской военной флотилии. Чаще стали по ночам летать над немцами наши бомбардировщики. Поэтому в первой половине ноября в полосе обороны 62-й и 64-й армий фашисты действовали в основном мелкими штурмовыми группами, пытаясь закрепить захваченные позиции да пополнить свои части людьми и техникой.

Да эта холодрыга ещё, как всегда у нас, некстати наступила. Куски льда по реке ходят. Нормальной переправы уже нет. Скорей бы уж лёд встал. По крепкому льду и раненых можно переправить, и боеприпасы с продовольствием подтащить. Но больше всего Иван беспокоился за Ольгу. Вот упрямая девчонка! Так хорошо, спокойно на душе было, когда она нашлась и он твёрдо знал, что она в госпитале. Работает много, но зато в безопасности. Не то что здесь. «Оля. Милая моя Оля», – с нежностью думал Иван о любимой. Она держится бодро, улыбается и шутит с ним, когда удаётся ненадолго увидеться. Но видно ему, как тяжело ей здесь. Хотя Оля ни разу ему не пожаловалась, Иван видел, как залегли под любимыми глазами, постоянно краснеющими в последние дни, синие полоски-тени, как бледна она сейчас. И кажется ему, что светится прозрачное, осунувшееся лицо её каким-то неестественным, восковым светом. И вся она представлялась ему хрупкой, прозрачной свечечкой, маленькое пламя которой дрожит на сильном ветру, грозящем вот-вот задуть этот огонёк.

Всё бы он отдал, чтобы отправить её назад в госпиталь, в тыл. С другой стороны, Иван понимал, чем вызвано желание Ольги быть на фронте. И не мог отказывать в её праве находиться именно в Сталинграде. Это право было ею выстрадано. Но его неотступно, то затухая, то с новой силой, захватывала и держала своими холодными и липкими лапами тревога за Олю. Рванёт особенно кучно и рядно у соседей – сердце сразу падает: там санитары как раз сейчас должны быть. Там может быть и она…

Ольга сопровождала по ночам раненых на левый берег по очереди с Зиной, а иногда и вместе с ней. Утром он мучительно ждал новостей, как всё прошло, не попали ли под обстрел. Он молил Бога, ставшего ему таким понятным и близким, отвести от Оли беду. И каждый раз словно давивший его камень падал с груди, когда он узнавал, что всё обошлось. На этот раз. Наиболее остро эта тревога проявлялась в первые дни, как только Ольга появилась здесь. Позже он с удивлением понял, что это чувство несколько притупилось. Как многие чувства притупляются на войне. Но совсем оно не ушло. Глубоко в нём осталась эта тупая, ноющая, постоянная тревога. Иван старался только не давать ей воли. Не дать этому тяжёлому чувству завладеть им полностью.