Российский колокол № 4 (53) 2025

«Поэтому и жив пока, – подумал он, – вот только Генку не уберёг…»

С Генкой они попали под миномётный обстрел. Той ночью они так и не успели доползти до своих огневых позиций, намеченных накануне. Ползли, петляя в темноте по «ничейному», изрытому воронками пустырю. Этот участок хорошо просматривался и простреливался немцами. На небольшом возвышении у них там окопался пулемётный расчёт. Поэтому здесь можно было только ползти. Двигаться короткими перебежками было опасно.

Когда в воздухе завыли мины, до ближайшей стены и спасительной дыры подвала под ней оставалось метров двадцать пять. В эту дыру они должны были нырнуть и пройти дальше сквозным проходом-лазом в подвале под стоявшим здесь когда-то домом. Первые разрывы легли позади. Их осыпало комьями вздыбленной взрывами земли. Генка тихо окликнул его:

– Цел, Серёга?

– Цел. Ползём быстрей!

Когда до стены оставалось метров десять, разорвалось совсем рядом. Сергея обдало тугой ударной волной. Вжавшись в землю и с минуту перележав так, он тихо позвал Генку:

– Ген, живой?

– Живой. Но меня, кажись, задело, – прохрипел Генка.

Сергей развернулся и подполз к нему. Генка лежал на животе, чуть повернув вбок голову. В тусклом сумраке белело бледное лицо Генки. Он тяжело дышал и скрипел зубами. Ватник на его спине был изодран осколками в клочья. Приблизив лицо вплотную к лицу Генки, Сергей заметил, что с уголков губ у того тонкой струйкой течёт кровь. Сказал тихо:

– Держись, браток. Сейчас тебя назад оттащим.

Генка ответил ему слабым и очень испуганным голосом:

– Серёж… руки не слушаются, как деревянные… И ног своих я не чувствую. – И он, ещё больше побелев, чуть не закричал, брызгая изо рта кровью: – Я ног не чувствую! Серёж, посмотри! Ноги на месте? Не оторвало?!

– Целы ноги твои, братишка. Обе на месте. Не переживай. Так бывает при ранении, что ног не чувствуешь. Я тебя перевяжу. Ничего не бойся, я тебя не оставлю.

– Очень холодно мне, Серёж, – совсем тихо прошептал Генка, немного успокаиваясь.

Сергей ножом распорол ватник и пропитанную кровью гимнастёрку на спине товарища. Разорвав зубами свой медпакет, начал перематывать, забинтовывая Генке раны на спине. Генке крупным осколком перебило позвоночник, оставив огромную разорванную рану. Выше этой страшной раны из спины торчало ещё несколько мелких осколков. Сергей использовал оба санитарных пакета, свой и Генкин, потом снял с себя ватник и укрыл им раненого.

В воздухе снова противно загудели мины. Разрывы ложились совсем рядом. Сергей осторожно, стараясь не задеть раны, прикрыл собой Генку, пережидая обстрел. Он думал о том, сможет ли один унести тяжелораненого или лучше ползти за санитарами? Решил, что попробует сам донести его. Он боялся, что у Генки остаётся слишком мало времени. Помощь была нужна ему срочно.

Но когда миномётный обстрел закончился, Генка уже не дышал.

Поэтому и лежит Сергей сейчас здесь один, без напарника. И мысли у него об одном: постараться серьёзно поквитаться с фашистами. За всех погибших ребят из разведгруппы: Кирпича, Шило, Кошеню, Феликса, Монаха. И за Генку…

Но, несмотря на две очевидные цели: часового и залёгшего фрица, – что-то заставляло Сергея не спешить со стрельбой, а наблюдать дальше. Ему казалось, что раскрывать себя ещё рано. И он не стал стрелять, а решил ждать, хотя сам ещё не понимал чего.

Сергей замер. Вокруг него неспешно потекло время. Он чувствовал это движение времени. Сергей начал думать и вспоминать. Он вспомнил свой родной сибирский город, где вырос. Откуда ушёл на фронт в сорок первом. Ему казалось, что есть какая-то сильная связь его родного города с этим городом на Волге, который он защищает. В первую очередь эта связь проявлялась в названии. Здесь Сталинград, а там – Сталинск. И представлялся ему Сталинск младшим братом Сталинграда.

Сергею нравилось гордое, крепкое имя родного города. Он помнил и любил и прежние его названия: сначала Кузнецк, потом Новокузнецк. Это были тёплые и родные названия из его детства. И там, дома, многие по привычке продолжали именовать друг друга кузнечанами и новокузнечанами, хотя жили уже в Сталинске.

Родители его отца жили в деревне Казановке. До неё от Новокузнецка-Сталинска было довольно далеко. Но летом, когда отец уходил в отпуск, они часто туда ездили. Как говорил отец, «к старикам». Хотя его дедушка с бабушкой были ещё крепкими и подвижными. И никак их нельзя было называть стариками. Их домик стоял прямо в тайге. Сергей любил эти таёжные места, куда часто с отцом и дедом ходил собирать грибы и ягоды. Дед научил его стрелять из охотничьего ружья. Объяснял ему все хитрости меткой стрельбы.

Отец сбивал кедровые шишки, шелушил их, а Сергей выбирал самые большие и берёг до Нового года. Потом они их развешивали на настоящей большой ёлке. Сидя с ним в лесу на какой-нибудь найденной поляне, отец рассказывал Серёже разные интересные истории. В том числе об их родных местах, о родном Новокузнецке. И Сергея, всегда с замиранием сердца слушавшего эти рассказы, охватывала гордость за родной край, за свой город.

Эта гордость складывалась у него из самых разных вещей и понятий. Это прежде всего крепкие рабочие люди. Не зря называли их «кузнецкими людьми». Велико было их умение выплавлять из местных руд железо и многое делать из металла. В городе был построен могучий гигант, исполин – Кузнецкий металлургический комбинат. Все его называли просто: КМК. Комбинат обеспечивал всю страну чугуном, сталью и прокатом. В кузнецкую броню был «одет» каждый второй танк на фронте, каждый третий самолёт. Каждый четвёртый снаряд для фронта был изготовлен металлургами КМК.

Старые развалины Кузнецкой крепости – казачьего когда-то острога, раскинувшегося высоко на горе, за правым берегом реки Томь, куда он летом часто бегал с друзьями, – вызывали у него восторг. У Сергея захватывало дух от открывающегося с древней крепостной стены и с самих развалин вида на реку Томь, на простирающуюся внизу долину и на высокие холмы вдалеке. Этот вид завораживал его. Он мог подолгу стоять на старой, поросшей травой крепостной стене и смотреть в зелёную лесную даль за рекой. Отсюда, с этой крепости, и начал разрастаться город.

От отца Сергей узнал, что здесь венчался со своей первой женой великий русский писатель Достоевский, которого очень любили и почитали в их семье. И конечно, он был горд, что стихотворение Маяковского «Рассказ о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» изучали в школе по всей стране. Дети учили наизусть это стихотворение. А оно было о его родном городе!

«Я знаю – город будет, я знаю – саду цвесть, когда такие люди в стране в советской есть!» – вспомнилась ему концовка этого стихотворения.

«И разрушенный Сталинград тоже – будет. И тоже – будет цвесть! Когда закончится эта битва. Когда мы прогоним фашистов прочь с нашей земли, – подумал Сергей, – потому что действительно в нашей стране были, есть и всегда будут такие люди, о которых говорил в своих стихах Маяковский». Такие, как товарищи-однополчане: Генка, Александров Кирилл – их Монах, Охримчук – Дед, Волга – Волгин Иван – и как сотни и тысячи таких же бойцов, поднявшихся на врага и готовых на жертвенный подвиг во имя Отечества.

Он вспомнил самый первый день войны. Они с двумя закадычными друзьями-однокурсниками собрались купаться на Водную. Все в городе любили это место. Летом тут всегда много народу, постоянно проходят спортивные соревнования. Там же, на Водной, он прыгал с друзьями с парашютной вышки.

Сергею в начале июня исполнилось восемнадцать. Он оканчивал первый курс Сибирского металлургического института – СМИ – на Рудокопровой улице. Они бегали с друзьями на пары, проносясь мимо памятников Ленину и Сталину, а также монумента Серго Орджоникидзе, имя которого носил их институт. Это был самый первый большой отраслевой институт в Сибири, настоящий храм науки. Как гордились его родители, когда он поступил в СМИ, на технологический факультет! Он и сам был горд и старался учиться хорошо, хотя это было нелегко.

А тогда, 22 июня, они шли купаться по улице и увидели, как возле дома, у открытого на первом этаже окна, в котором был выставлен радиоприёмник, толпится народ. Вспомнив их первую реакцию на объявление о начале войны, Сергей горько усмехнулся: они втроём тогда сильно обрадовались:

– Вот здорово! Теперь фашистам дадим!

Жалко было только, что они, по всей видимости, не успеют попасть на фронт. Они считали, что фашистов разобьют за две недели, ну, максимум за месяц. Взбудораженные этой новостью, они вбежали к нему домой. Отец сидел на кухне, пил чай. Когда они, запыхавшиеся и радостно-оживлённые, влетели к нему, спросил их:

– Вы чего такие возбуждённые?

– Пап, так война началась с фашистами!

– Успокойтесь, друзья. Это совсем не повод, чтобы так ра-доваться.

Отец Сергея был на Первой мировой, воевал с немцами.

– Боюсь, эта война будет для нас тяжёлой и продлится долго. Немцы – опытные, наглые и смелые вояки, – сказал он серьёзно, – многие не вернутся с этой войны…

Тогда эти слова совсем не тронули их. И вот идёт второй год этой страшной войны. И не видно ей ни конца ни края. И мы отступили туда, куда никогда ещё не отступали, ни в одну из войн, бывших до этого, – за Дон, до самой Волги. До Сталинграда.

От долгого лежания начали неприятно затекать ноги. Да и холод от бетонного пола пробирался всё глубже в тело. Сергей лежал, поочерёдно незаметно то напрягая, то расслабляя мышцы, чтобы согреться и избавиться от неприятных ощущений, вызванных долгой неподвижностью. Так в своё время научил его делать старшина Охримчук. И это помогало.

Удивительный всё-таки человек их старшина. Откуда он столько всего знает? И силищи у него на пятерых, и на выдумку горазд. Его вот Флаконом нарёк.

– Фигура у тебя, – обратился к нему тогда Дед, скалясь, – подходящая. Ну просто чистый флакончик.

Так и не понял Сергей, почему старшина ему такое прозвище дал. Непохож он ни на какой флакон! И фигура у него как фигура. А как назвал он его Флаконом, так это прозвище и приросло к Сергею. Словно он Флаконом и родился. Он и сам уже забыл, что поначалу этот позывной ему глупым показался. И тут их старшина оказался меток и точен.

Вдруг что-то начало меняться. «Наблюдатель» всё так же оставался неподвижен, но «фриц-часовой», как мысленно их обоих окрестил Сергей, подобрался и вытянулся, почти наполовину высунув свою башку в каске из траншеи.

«От моей пули эта каска тебя не спасёт», – только подумал Сергей, как в траншее показались фигуры в тёмно-серых шинелях.

«Три офицера и сопровождающие – вот это улов!» – радостно пронеслось в голове Сергея. Сердце застучало, но он дал себе команду успокоиться. Стрелять в возбуждённом состоянии нельзя.

Один из офицеров начал что-то спрашивать у часового. Сергей заметил, как почтительно остальные склонились перед этим офицером. «Вот он! Самый главный у них, командир», – отметил Сергей.

Мысль заработала лихорадочно: «Убираю командира, потом – остальных двух офицеров. Рискну сегодня три раза выстрелить – и в отход». Не давал покоя только неподвижный «наблюдатель». Вдруг всё-таки снайпер?

Решение пришло мгновенно: «Сначала – командир, потом – „наблюдатель-снайпер“, потом – остальные офицеры. Если удастся».

«Командир» взял услужливо переданный ему другим офицером бинокль и стал смотреть через него в сторону наших позиций. Прижав бинокль к глазам, он медленно переводил его, всё ближе поворачиваясь к укрытию Сергея. Сергей осторожно, стараясь не делать лишних движений, прицелился и терпеливо ждал. Когда офицер уже полностью развернулся в его сторону, он аккуратно взял на мушку округлый, поблёскивающий окуляр бинокля и плавно спустил курок.

Он уже не смотрел на «командира», каким-то глубоким своим чутьём зная, что попал тому через бинокль точно в глаз. Только отметив едва заметное движение «наблюдателя», Сергей быстро перевёл прицел на него, выцелил грудь и снова нажал курок. Успел заметить, как немец дёрнулся от вошедшего в тело свинца, не успев повернуть в сторону Сергея вывалившуюся из рук снайперскую винтовку.

«Всё-таки это снайпер!» – мелькнула радостная мысль.

Здесь также не было никаких сомнений: Сергей попал точно, и этот выстрел для немецкого снайпера стал смертельным.

«Теперь уходить!»

Резко повернув, перезаряжая, ствол винтовки к офицерам, Сергей от удивления чуть не присвистнул. Оставшиеся офицеры и не думали прятаться! Один стоял, подхватив убитого командира. Другой растерянно озирался. Остальные тоже стояли на месте.

«Да что это за немцы такие необстрелянные? Откуда они тут? Нельзя упускать такой шанс!» – молнией сверкнуло в голове у Сергея. И он, действуя методично, как на стрельбище, сначала всадил пулю в голову озирающемуся офицеру – успел увидеть, что попал тому в горло. Другую пулю положил прямо в лоб державшему командира офицеру. Один из «свиты», видимо более обстрелянный, чем остальные, упал, закрыв собой офицера. Потащил его в сторону. Сергей всадил ему пулю в бок. По тому, как замер, дёрнувшись, немец, сразу понял: попал хорошо. Остальные запоздало попадали, но с его позиции оставались видны.

«Ну вот, уже три пули в себя выпустил: третью, четвёртую и пятую, – пронеслось у него в голове. – Ну и пусть! – азартно ответил он сам себе. – Зато с собой этих гадов побольше заберу».

И Сергей начал расстреливать попадавших на дно траншеи немцев. Сначала уложил «часового», потом – ещё кого-то и ещё…

В воздухе протяжно завыли мины. Отбойным молотком глухо застучал по остаткам стены, где прятался Сергей, крупнокалиберный пулемёт. Сергея резко, словно кувалдой, ударило в плечо, потом в кисть и ключицу. Руки перестали слушаться, винтовка вывалилась из них. Потом сильно ударило в грудь и по ногам. Голова закружилась. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Потом всё потемнело. И сквозь эту наползающую на сознание тёмную, беспросветную пелену, через шум летящих прямо на него мин Сергей успел зло и одновременно торжествующе подумать: «Это не вы, гады, меня убили! Это я сам! Сам так решил!»

10

От входа в землянку Зину отбросило взрывной волной. Сильно испугалась. Села на песок, голова кружилась, а тело ныло, машинально охлопала себя руками: «Цела, не задета, слава богу!» И вдруг от этого грохота, внезапных вспышек в темноте, от липкого страха, обиды и навалившейся на неё жалости к себе Зина расплакалась. Впервые за последние месяцы. В голове промелькнуло: «Вот увезу раненых на левый берег да там и останусь!» Но, постепенно приходя в себя, вытирая слёзы и поднимаясь, она даже удивилась своей минутной слабости: «Что это со мной? Нет! Здесь моё место. И никуда я отсюда не уйду».

Она вернулась к землянке, которая была врыта в высокий правый берег Волги. Многометровые крутые склоны спасали от постоянных обстрелов и бомбёжек. Но и сюда иногда прилетали такие вот «приветы» от немцев. Эти землянки и блиндажи использовались для временного укрытия раненых перед их отправкой на левый берег. Их называли первичными медпунктами. Тут с ранеными осталась только Иванова Ольга. Остальные санитары уже вернулись на боевые позиции. «Надо идти», – тряхнув головой, подумала Зина.

Зинаида выросла среди врачей. В семье Громовых все, неизвестно в каком поколении, были врачами. И мама с папой, и дедушка с бабушкой, и старший брат принадлежали к этой славной династии. В семье тёти, маминой сестры, тоже все были связаны с медициной.

Они жили в Смоленске. В раннем детстве Зина считала, что чудесный город их, да и весь мир, окружавший её, населены исключительно врачами, или, как сама она тогда говорила, «доктурами». Поэтому, знакомясь во дворе с детишками-сверстниками, она непременно спрашивала: «А ты каким доктуром станешь?» А у каждого незнакомого ей взрослого она неизменно интересовалась: «А вы что лечите?» И очень удивлялась, когда этот взрослый не мог ей внятно пояснить, почему он ничего не лечит.

Вопрос выбора профессии для Зины не стоял, потому что, как сказал её папа, нет на земле прекрасней и благороднее труда, чем труд человека, спасающего жизни других людей и облегчающего их страдания. После окончания восьмого класса Зина пошла учиться в Смоленский медицинский техникум. Он появился, как рассказал ей отец, в Смоленске в первые годы после революции и назывался «Дополнительные курсы ротных фельдшеров».

Отец Зины, Михаил Григорьевич Громов, сам когда-то учился здесь. Тут он познакомился с мамой Зины, Марией Савельевной. Потом они поженились, и у них родился сын. Мальчика назвали Григорием. Когда он немного подрос, мама с папой поступили в Смоленский государственный медицинский институт: сначала – папа, через год – мама. Михаил Григорьевич учился на лечебном факультете, а Мария Савельевна – на педиатрическом. Папин курс был первым выпуском института. Мама окончила медицинский институт через четыре года после папы, так как, когда она училась на втором курсе, у них родилась Зина.

Родители Марии Савельевны, дедушка и бабушка Зины, работали преподавателями в том же институте. До этого у каждого из них была серьёзная медицинская практика. Дедушкиной областью была хирургия, бабушка специализировалась по ЛОР-болезням. Родителей папы Зина не видела, они погибли в Гражданскую войну, но папа рассказывал, что они тоже были медиками. Старший брат Зины, Григорий, стал, как и дед, и отец, хирургом. Мама Зины стала работать врачом-рентгенологом.

Получив после окончания медтехникума рабочую специальность «помощник санитарного врача», Зина поступила в медицинский институт, на лечебный факультет. На первом курсе из большого количества ухажёров Зина выделила одного скромного и крепкого паренька, студента третьего курса Николая. Ухаживал он за Зиной весь весенний семестр. Серьёзно был настроен, да Зина не хотела тогда никаких серьёзных отношений. Однако ухаживания Николая она принимала благосклонно. На второй курс ей, а на четвёртый курс Николаю так и не пришлось перейти: началась война. Николай сразу ушёл врачом на фронт. Позже, глубокой осенью, она узнала, что он погиб в Киевском котле.

В предвоенные годы и папа, и мама, и Гриша работали в знаменитом Смоленском военном госпитале. Где работать и ей, если бы не война.

Основанный задолго до революции, ещё императором Александром I, как Смоленский военный лазарет, госпиталь прошёл со страной через все войны, в которых она участвовала.

Во время жестоких боёв русских войск с армией Наполеона в 1812 году на землях Смоленской губернии госпиталь принимал тысячи раненых. Помощь оказывали не только воинам, но и гражданскому населению и пленным французам.

В Крымскую войну, когда приток раненых был очень велик, госпиталь стал активно привлекать к работе сестёр милосердия. В ту войну был накоплен бесценный опыт подготовки и использования медицинских сестёр, и Смоленский военный госпиталь стал одним из первых в России, открывших женщинам дорогу в медицину.

В годы Русско-японской войны Смоленский военный госпиталь принимал раненых и больных офицеров и солдат с Дальнего Востока. Продолжил он свою работу и в тяжёлые годы Первой мировой.

Во время Гражданской войны к основным задачам военных врачей добавилась ещё одна – борьба с тифом, охватившим всю Смоленщину.

В период Советско-финляндской войны госпиталь был преобразован в эвакуационный, и поступали в него раненые и больные непосредственно с фронта.

В июне 1941 года, уже в первую неделю войны, Смоленск постоянно бомбили фашисты. Госпиталь сразу оказался переполнен тысячами раненых. В начале июля 1941 года началась эвакуация города. Мединститут вместе со всеми сотрудниками и оборудованием был вывезен из Смоленска в Саратов. В числе сотрудников были дедушка с бабушкой. Они взяли с собой в эвакуацию Зину.

Родители вместе со всем персоналом военного госпиталя выехали сначала за Смоленск, в посёлок Кардымово, затем из Кардымово за Урал, в город Серов Свердловской области. Эвакуация из Кардымова проходила через Соловьёву переправу, где их с воздуха обстреливали фашисты. Врачи делали операции и перевязки прямо в поле, под открытым небом. Это продолжалось и днём, и ночью, несмотря на бомбёжку. Всё поле было завалено использованными бинтами, так что даже травы не было видно.

Позже, когда госпиталь передислоцировали в Серов и развёрнули как головной эвакуационный, из маминого письма Зина узнала, что тогда на Соловьёвой переправе папа был ранен осколком. Но после того, как ему оказали первую помощь, он отказался переправляться с ранеными и продолжил работать рядом с мамой.

Брат Гриша с начала войны был направлен в медико-санитарный батальон 149-й стрелковой дивизии, которая прибыла в июле 1941 года в город Киров Смоленской области. Немцы уже подступали к самому Смоленску и Рославлю. Брат писал ей, что начались тяжёлые, бесконечные бои.

«…Снаряды, бомбы рвутся днём и ночью, – читала она в его письме. – Пули носятся без остановки. Много, очень много раненых. И я, дорогая моя сестричка, получаю здесь, в этой неразберихе, своё боевое крещение. Вижу я не царапины, которые раньше когда-то приходилось перевязывать, а рваные открытые раны, которые срочно надо оперировать. А спасти хочется каждого! Что, как ты понимаешь, в наших условиях невозможно…»

От него она потом долго не получала писем. Много позже, уже в 1942 году, нашло её письмо брата, в котором он сообщал, что жив-здоров, в конце 1941-го была расформирована его дивизия, успевшая повоевать в окружении и вырваться остатками из него, а также откатиться под Москву. А ещё писал ей Гриша, что с апреля 1942-го служит он в дивизионном медсанбате 13-й гвардейской дивизии А. И. Родимцева.

В эвакуации в Саратове Зина ходила встречать поезда с ранеными. Она помогала бригадам медиков делать перевязки, умывать и кормить раненых. Старалась делать для них всё возможное. В один из таких дней, когда она ухаживала за ранеными в эвакогоспитале, у неё на глазах умер старый солдат. Он был весь в бинтах. Умирая, тихо сказал ей: «Жаль, доченька, только одного мне: что я умираю, а так мало побил фрицев».

Тогда она окончательно решила, что обязательно должна идти на фронт, спасать раненых там. Она настойчиво этого добивалась и в середине сентября была направлена в медсанбат стрелковой дивизии, сформированной в составе резервной армии в Саратове.

Сразу по прибытии на фронт она впервые принимала раненых, совсем молоденьких ребят. Их несут, а они плачут… Оторопела она сначала: «Как так?» Потом уже поняла, что плачут ребятишки не от боли, а от отчаяния. В первый день, как их привезли на фронт, – а многие сюда добровольцами рвались – некоторые ни разу не выстрелили даже. Не выдали им, оказывается, винтовки и сразу отправили в бой. Оружия тогда не хватало на всех. А у немцев – и миномёты, и танки, и авиация. Бежали в бой кучно, товарищи падали, кто-то подбирал винтовки, гранаты, а иные так с голыми руками и шли в атаку. Как в драку. А там – танки. Тяжело им было. Но понимала Зина, что тем, кого ранило в таком бою, сильно повезло: не убило.

Своё собственное боевое крещение она получила в декабре, когда её дивизия освобождала оккупированные районы Рязанской области. Тогда ей показалось, что этот первый бой никогда не закончится.

Она металась с санитарной сумкой от одного раненого к другому под разрывами снарядов, в дыму, между воронками. Подползала к раненому, с силой разрывала на нём одежду, чтобы оголить и перебинтовать рану. Когда это не удавалось сделать руками, она надрезала ножницами и зубами рвала неподатливую ткань. Потом, перебинтовав, затаскивала раненого в воронку или в другое безопасное место. И снова отползала к зовущим, тянущим к ней руки раненым: «Ранило! Сестричка, спаси! Здесь я!»

Кто кричал жалобно. Кто звал на помощь грубо, матерясь и подгоняя. Кто молча хватался, тянул за полы шинели, за рукава. Кто плакал, а кто уже и не звал никого: откричавшись и отплакавшись, умолк навечно. А бой всё не заканчивался. От грохота, крови, от всего этого жуткого зрелища, от сжимающего горло страха она всё делала как заведённая машина, совсем потеряв счёт времени.

Но тяжелее всего было, когда их дивизии приходилось в срочном порядке отступать. Это всегда было внезапно. Только остановились. Только поставили и развернули госпиталь. Только-только под завязку загрузили его ранеными. Как вдруг – срочный приказ эвакуироваться. И они с другими санитарами начинали поспешно грузить раненых. Кого успевали, а кого – нет: машин не хватало. А командиры торопят, приказывают: «Всё! Оставляйте. Догоняйте основные части. Уходите сами!»

Зина вспомнила, как раненые на них смотрели, провожали глазами. И всё… всё читалось в их взглядах: и боль, и обида, и смирение, и прощение. Невыносимо это было. Её в такие минуты охватывало такое отчаяние, такая горечь, что казалось, не останется никаких сил жить дальше.

Кто из раненых мог подняться, тот шёл за ними. Кто не мог – оставался лежать. Иные тихо просили: «Братцы, сестрички, не оставляйте нас немцам. Лучше пристрелите…» Как же тяжело было осознавать, что никому из них она не в силах помочь. Зина боялась поднять на них глаза. И всё плакала, плакала.