Российский колокол № 4 (53) 2025

Я хочу спросить у них, сидящих в кафе Вены и Парижа, загорающих на пляжах Испании и Италии, бесцельно шатающихся по Пикадилли: а как же Отчизна? Кто защитит ваших матерей, сестёр, ваши дома, поля и рощи? Кто, если не вы?

Но, согласно опросам, 60 процентов из вас не собирается возвращаться на Украину, а остальные – только после окончания войны. Те, кто не вернётся, с лёгкостью станут немцами, французами, американцами: мир велик.

Именно про вас с горечью писала А. А. Ахматова:

Ты – отступник: за остров зелёныйОтдал, отдал родную страну,Наши песни, и наши иконы,И над озером тихим сосну.

А вы, вернувшиеся после войны, как вы будете смотреть в выплаканные глаза матерей, потерявших сыновей, навсегда застывшие лица невест, не успевших стать жёнами.

Я расскажу вам несколько историй, только подтверждающих, что, несмотря на огромное горе, которое принесла, приносит и ещё принесёт война, у каждого она своя.

Вместо иконы – Путин!

Я приметил их сразу: долгая жизнь в эмиграции позволяет почти безошибочно распознавать, скажем так, неамериканцев, а услышав вместо «г» – «х», ну и, конечно, уже стандартное «у нас всё лучше», я понял, что это украинцы. Самому старшему из троих было не больше тридцати пяти.

Мы разговорились – оказалось, что все они с Западной Украины, друзья детства и, несмотря на молодость, обеспеченные люди. Самый старший и самый разговорчивый, Васыль, рассказал, что имеет солидную долю в компании по добыче янтаря на Волыни, а двое других успешно занимаются контрабандой в приграничных областях, включая лес-кругляк из Закарпатья.

– Успеть надо, пока весь не вырубили, – коротко хохотнул один из стоящих рядом.

У всех троих, по их словам, были хорошие дома, не по одной машине, дети учились в Англии. Сейчас семьи были в Германии – уехали в марте 2022-го.

Давясь смехом, они рассказали, что забрали у жён кредитки, обнулили счета, но оставили по доверенностям неброские машинёшки (не пешком же им ходить там). Живут они там на всём готовом: пособие, то да сё, в отпуск приезжают раз в два месяца.

– А сюда-то вы зачем приехали? – неуверенно спросил я.

– Как зачем?

– Дождёмся грин-карт – и домой, работать нам здесь ни к чему, деньги есть, дом мы за кэшак сняли, были уже в Калифорнии, Майами, Лас-Вегасе. У нас теперь вместо иконы – Путин! Если бы не он, мы сюда никогда не попали бы, а если бы и приехали, то только как туристы.

– А как же Родину защищать? – не удержался я.

– Пусть воюют те, кому терять нечего, да хоть какие-то деньги заработают, а нас защищать не надо, война до нас не дойдёт, это же любому ясно! Ну поменяется в Киеве власть – нам-то что? Мы при любой власти приживёмся, ну а на худой конец, – и он похлопал меня по плечу, – жди в гости, американский старичок! Вообще-то, должен тебе сказать, что никто не понимает, даже если и приедет к нам, и то не поймёт, как мы живём. У нас как бы есть нерушимый договор с властью: она ворует сколько хочет, а мы – сколько сможем, и так на всех уровнях, ну и, само собой разумеется, без взяток – шагу не ступить. Я в прошлом году отдыхал с директором завода, который выпускает гвозди и шурупы, так он со смехом рассказал мне, что ежегодно воруют шесть с половиной – семь тонн изделий, половину которых сдают на металлолом прямо в заводской таре. Так что бедные у нас – только пенсионеры, все остальные живут хорошо и боятся только, что придут русские «освободители» и поменяют правила, и как жить тогда? Всё равно приспособятся. Конечно, того, что сложилось за десятилетия, уже не изменить, но время нужно. Ты что, думаешь, наш бизнес, – он кивнул на ребят, – они прихлопнуть не могут? Да легко, только мелочь это, внимания не стоит, для них сегодня миллион – как для нас штука баксов. Как-то так, прощевай, дедок, не парься за нас, не пропадём.

(От автора. В 1995 году в Днепропетровске мне пришлось вплотную столкнуться с институтом взяток. Пришлось платить за дочь: школьный аттестат, украинский паспорт, прописка, поступление в академию – при всех сданных на отлично экзаменах.)

Пусть орки уйдут…

Дайте мне СМИ, и я за два месяца превращу народ в стадо свиней.

П. Й. Геббельс

Марк, единственный сын нашей старшей дочери, рос очень добрым, послушным мальчиком. Каждое лето он проводил в нашем доме на озере, мы вместе ловили рыбу, ходили в лес за грибами, ездили на фермы собирать вишню, сидели вечером у камина и смотрели по телевизору русские сказки. Мы учили его добру, любви к людям, окружающему миру.

Шли годы, Марк учился и приезжал к нам всё реже, но звонил часто. Наш переезд в Нью-Йорк совпал по времени с окончанием Марком школы, но, вопреки ожиданиям, чаще видеться мы не стали.

Я забыл вам рассказать, что его вторая бабушка, еврейка, родилась в Киеве, там же родился его отец, правда, покинув столицу Украины в младенческом возрасте, он переехал в Россию. Дочь наша родилась в России и часто летом ездила на родину матери, в Луганск.

Его тётка (сестра отца) родилась в России, потом, выйдя замуж, уехала в Израиль, где прожила больше двадцати лет. Проработав от какой-то израильской организации в Киеве два с половиной года, ко всеобщему удивлению, объявила себя почти украинкой.

После школы наш внук, у которого и раньше проявлялись незаурядные кулинарные способности, выдержав испытание, устроился на работу в трёхзвёздочный ресторан Michelin, и мы все вместе уже строили планы по его будущему на этом поприще.

24 февраля 2022 года – начало СВО, день, который круто изменил все наши планы и даже отношения, не только в семье, но и с ближайшими родственниками.

Скажу честно, я не ожидал такой волны русофобии от тех, кто вырос в СССР, бесплатно учился, имел бесплатные квартиры, отдыхал по профсоюзным путёвкам, но особенно от тех, кто если и имел отношение к Украине, то самое отдалённое.

Ослеплённые дикой русофобией, они, евреи, забыли Бабий Яр, гетто Львова, массовые расправы, совершённые антисемитскими националистическими батальонами, ярлык «жид» на все времена.

Родители нашего внука на второй день вывесили украинский флаг и выставили перед домом жёлто-голубую табличку: With Ukraine we stand! Как гром среди ясного неба для нас прозвучало известие, что Марк едет волонтёром в Польшу – помогать беженцам с Украины. Основную роль в этом решении сыграли отец и тётка, в одночасье ставшие «щирыми» украинцами с пафосными речами, начинавшимися: «Враг топчет мою землю».

Первый раз он приехал домой через полгода – и мы не узнали нашего любимого внука! «Слава Украине! – так он приветствовал всех собравшихся за столом, а посмотрев на меня с бабушкой: – Пусть орки уйдут!»

Разговаривал он теперь исключительно на смеси польского и украинского языков, уже не разделяя свою судьбу и Украину. Идёт третий год, и возвращаться домой в США он не собирается, тем более что родители исправно перечисляют ему содержание. В последний приезд, около месяца назад, он посетил нас в форме ВСУ вместе с тёткой и заявил, что основная его цель сегодня – «резать русню».

– Начинай с нас, – тихо сказала бабушка.

Он промолчал. Вчера он улетел в Киев через Польшу. Увидимся ли мы снова? Конечно. Но вот станет ли он другим, прежним? Хочется верить…

Обещаю, дед…

О случае, произошедшем с сыном своего друга, рассказал мне мой бывший однокурсник. И я попробую передать вам этот рассказ непосредственно от участника этого происшествия, которое круто изменило его судьбу.

Проснулся я от страшного грохота, бившего, казалось, по барабанным перепонкам и без того гудящей от выпитого головы. С трудом придя в себя и включив напольную лампу, я сообразил, что нахожусь у себя в бунгало, брошен, одинок и помочь совершенно некому.

Половина бутылок на столе, заваленном каким-то разноцветным мусором, лежала на боку, а те, что стояли, были пустые. Мучительно вспоминая, с кем вчера пил и по какому поводу (да, впрочем, неважно), я направился к холодильнику, в котором оказалась початая бутылка «Столичной».

Вспомнил, что Валерка-менеджер из какого-то провинциального «Газпрома» кричал, что на Бали совковую водку он пить не будет, и при общем одобрении отнёс бутылку в холодильник.

Тут за окном так бабахнуло, что я расплескал налитую водку, а разноцветный свет, пробившийся сквозь тростниковые циновки на окнах, ярко озарил бамбуковые панели на стене.

– Не бойся, это фейерверк, – раздался за спиной глуховатый, надтреснутый голос.

Резко обернувшись, я увидел… человека в военной форме времён Второй мировой (много раз в кино видел): белый маскхалат, такая же накидка, почти закрывавшая лицо, видавшие виды сапоги.

– Не признаёшь, внучок? – Он откинул капюшон.

Я подошёл ближе: да это же дед! На стене у бабушки в доме висела его фотография в форме сержанта, с двумя нашивками за ранения и орденами Славы II и III степени.

– Это ты, дед, откуда? – ничего глупее спросить я не мог.

– Оттуда, – усмехнулся он в густые прокуренные усы. – Табачком не богат? Ишь ты, заграничные. – Достал он сигарету из пачки «Мальборо». – И каким же концом в рот-то? Я уж лучше свои. – Достал малиновый кисет и аккуратно нарезанные листочки газеты. – Польская газетёнка, довоенная ещё, уж больно хороша для этого. Ты, стало быть, здесь живёшь, что ли?

– Да отдыхаю только, в Москве живу, в квартире.

– В Москве, – протянул он, – так и не довелось побывать. Какая она теперь, Москва-то? А это где мы с тобой сейчас?

– Бали это, дед, Индонезия.

– Иди ты! Индонезия! Мать честная! По географии в школе помню – от Москвы далековато будет!

– Да уж, неблизко, – рассмеялся я.

– А семья-то где, что не вместе?

– В разводе мы, дед, в разводе.

– Вот, стало быть, как, а детишки?

– Двое мальчишек, семь и двенадцать, скучаю очень.

– Да уж вижу, как скучаешь, – показал он рукой на лифчик возле дивана (Танькин, что ли). Рассмотрел же, старый чёрт.

– Я что, внучек, зашёл-то, ты сводки с фронта-то слушаешь?

– Да в последнее время как-то и телевизор не включал!

– А это что ещё?

– Долго объяснять, дед, сейчас включу.

– Погоди, значит, ничего не знаешь. Танки немецкие под Курском! Как же вы допустили это? Да ведь мы воевали, чтобы их никогда не было на земле нашей! Думаешь, я один к тебе пришёл сегодня? Все мы, деды и прадеды, встали: и похороненные, и те, кто лежит до сих пор забытый, – все встали, чтобы вас всех поднять – Родину защищать! Там твоё место сегодня, а не в Индонезии этой, понятно тебе? Там, на фронте! Водка есть? – вдруг спросил он.

– «Столичная».

– Русская, стало быть, ну наливай по фронтовой, а чем закусить-то?

Я развёл руками.

– Погоди-ка. – Он достал из-за пазухи ржаной сухарь. – Тост у нас всегда один с июня сорок первого: за Победу! Вот и сейчас тоже – за нашу Победу! Все мы теперь за вашей спиной – не подведите, как и мы не подвели и головы сложили, чтобы ты, – он хрустнул сухарём, – в Индонезии отдыхал.

– А ты где похоронен-то, дед?

– Да не захоронен я. В полковой разведке служил в составе седьмого корпуса пятой ударной. В январе сорок пятого наступали мы севернее Познани, городок там заняли – Оборники, а за речкой – город Сьерем. Линия обороны немцев была на высоком берегу. Приказ был языка взять, ну мы и отправились ночью по льду на ту сторону. Трое нас было: я, Петро с Донецка и Иван с Якутии откуда-то. Языка, понятное дело, взяли, а на обратном пути засекли нас немцы. Ракеты, пулемёты – в общем, зацепило меня крепко. Дополз я до сухих камышей, затаился, а ребята потащили языка, пообещав вернуться скоро. Крови я потерял много, заснул и замёрз, а утром – метель, не нашли меня, да и в наступление утром наши пошли. До весны пролежал там, а потом польская водица замыла меня где-то в песочек, так что и дощечку со звездой и ставить-то негде, такие вот дела, внучек. Ну, давай ещё по одной, да пора мне – путь-то неблизкий. Пообещай, да не мне, всем нам пообещай, что не пустишь врага на землю-матушку. Да помни: все прадеды твои, что верою православной крепки были, все за тебя и таких, как ты, неверующих, молятся!

– Обещаю, дед, – сам не ожидая такой твёрдости в голосе, ответил я.

– Верю, внучек, верю, прощевай пока, спокойно теперь спать буду.

Я допил водку и как-то сразу уснул. Проснулся я с ясной головой – надо же такому спьяну присниться – и… заледенел: на краю стола лежал заплесневелый ржаной сухарь! Не прощаясь ни с кем, покидал вещи в сумку, и через два часа самолёт уносил меня в Москву.

Посылка

Я уже как-то упоминал, что моя дочь Олеся живёт в Израиле (так уж сложилось, что поделать), вот она и рассказала мне эту достойную вашего внимания историю.

Её подруга Рита родилась, как и Олеся, в Днепропетровске (ныне просто Днепр), рано вышла замуж, родила сына и развелась, когда сыну едва исполнилось два года. Всю нерастраченную любовь она отдала сыну. Игорь никогда ни в чём не нуждался. Несмотря на трудности, окончил престижный вуз, от службы в армии мать его «отмазала». С женитьбой вот только как-то не складывалось – по вполне понятным причинам: все избранницы сына ей не нравились.

Грянула война, и уже 26 февраля она была в Днепропетровске, где застала Игоря в крайнем смятении: воевать он не хотел (попросту боялся), а уехать из страны легально уже было невозможно, и он надеялся, что, как обычно, мама найдёт выход.

И она его нашла. Сначала она объявила всем соседям, что сын уходит на фронт, выяснив, что уехать из страны можно, но за такие деньги, которых у неё не было. Потом она отключила телефон в квартире и мобильный Игоря, поменяла номер своего мобильного, чтобы даже из Израиля никто не мог к ней дозвониться.

Игорю она объявила, что до окончания войны выходить из квартиры он не будет, любые контакты с друзьями и знакомыми запрещены. Передвигаться по квартире в её отсутствие и включать телевизор нельзя, разговаривать с ней – только шёпотом при включённом телевизоре. Уходя из квартиры, она оставляла на прикроватном столике воду и еду.

– Для всех тебя нет, ты на войне, – не уставала повторять она. – Это ненадолго, я думаю, на пару месяцев.

Шли месяцы, прошёл год, и она объявила соседям, что Игорь попал в плен и она будет здесь дожидаться его освобождения по обмену. В подъезде ей всячески сочувствовали, как могли утешали, тем более что двум матерям уже пришли похоронки.

Игорь заметно поправился, стал раздражительный и злой. Рита установила одностороннюю связь с Израилем, главным образом в поисках денег, а между тем плата за выезд продолжала расти.

Прошёл ещё год. Игорь стал совсем на себя непохож: землистого цвета обрюзгшее лицо, злость и раздражение сменились тягостным, угрюмым молчанием. А Рита не хотела себе признаваться, что стала его бояться.

Наконец в конце мая необходимая сумма была собрана, и Рита позвонила моей дочери – единственному человеку, которому она доверяла:

– Посылка готова.

Она проводила его в машине скорой помощи до границы, где офицер, небрежно пересчитав купюры, махнул рукой и отвернулся.

(Рита до сих пор в Днепропетровске, пытается продать квартиру, чтобы вернуть долги, а «посылка», по сообщению моей дочери, пока в Чехии.)

Послесловие

И в который раз ход истории убеждает меня, что всеми событиями на нашей многострадальной Земле управляет не Тот, кто учит нас добру и всепрощенчеству, соблюдению десяти заповедей. Не он, а кто-то другой на протяжении тысяч лет стравливает друг с другом народы, населяющие Землю, в том числе и на братоубийственные войны, причём последние всегда сопровождались крайней, порой нечеловеческой жестокостью с обеих сторон.

Длинной чередой проходят перед нами религиозные войны Франции, Великая Французская революция, Гражданская война в России и многие более мелкие, но тоже кровопролитные. И во всех без исключения войнах главной движущей силой, питающей ненависть с обеих сторон, была пропаганда.

В те далёкие времена это была церковь, различных мастей проповедники, включая странствующих, на смену которым пришли (вместе с печатным словом) ораторы, агитаторы, политруки, политологи, журналисты и эксперты.

Конец ХХ века и особенно ХХI открыли невиданные возможности для пропаганды как мощнейшего орудия воздействия на формирование мировоззрения и общественного мнения целых народов и стран.

Возьму на себя смелость утверждать, что независимых средств массовой информации сегодня нет, и, так как в основе действенной пропаганды лежит ложь, рядовому члену любого общества невероятно трудно и даже просто невозможно составить для себя объективную картину окружающего мира.

«Пропаганда теряет силу, когда она становится правдой», – любил повторять Й. Геббельс, и, наверное, сегодня это как нельзя точно отвечает требованиям СМИ.

С 1991 года именно пропаганда создала для Украины образ врага – Россию, а с 2014-го с помощью СМИ страна была поделена на «правильных» и «неправильных» (сепаров), обрекая на страдания миллионы своих жителей. Примеры действия пропаганды я привёл выше.

С 2007 и особенно с 2014 года Западом ведётся беспрецедентная информационная война против России, и, что особенно важно, эта пропаганда нацелена на разрушение национальных ценностей, клевету на армию и военно-политическое руководство страны.

И всё-таки я думаю, что время «уклонистов» прошло, всё больше молодёжи осознаёт необходимость защиты Отечества как залог своего будущего, неразрывно связанного с будущим России.

Даниил Горюнов

Я не имею права

Родился 15 января 1997 года во Владивостоке. Окончил школу в 2014 году, поступил в Морской государственный университет имени адмирала Г. И. Невельского, на факультет «судовождение». Отучился пять лет, получил специальность «инженер-судоводитель», некоторое время ходил в моря, но после развода больше не заключал контрактов.

Начал увлекаться поэзией ещё в школе. Пробовал писать прозу, в какое-то время было готово несколько романов, но они так и не вышли в свет. Ранее стихи размещал только в Интернете, затем отправил работы в журнал «Спутник» и впервые опубликовался в печатном издании.

Большим шагом для него стала публикация в альманахе «Осеннее равноденствие» в 2023 году. Пересилить сомнения и выпустить своё творчество в большое плавание стало для автора сверхъестественным и в то же время долгожданным моментом.

«Поэзия – часть меня, к которой я обращаюсь в моменты, когда хочется высказаться или же поговорить с самим собой. Я нахожу в этом большую отдушину в минуты радости и огромную поддержку в минуты отчаяния», – говорит Даниил.

* * *Я не имею прав на жалобы,Как не имею права ныть.Меня давно уже не стало бы,Когда б пришлось окопы рыть!Я не ползу в грязи по минам,Над головою пули не свистят.И я не видел той картины,Как мать зовёт растерзанный солдат!Я не держал товарища за руку,Ушедшего потушенной свечой,Ещё вчера шутившего до хрюка,Мечтавшего скорей попасть домой.Я не молился, истекая кровью,В ночную бездну обращая глаз,Терзаемый невыносимой болью,Гадающий: ещё минута? Час?Я не бежал вперёд сквозь шквал огня,Окученный ударами снарядов.Не испытал ужасного стыдаЗа то, что не меня, а друга рядом…Я не мечтал увидеть мать, отцаХотя б ещё разок… сквозь призму дыма,Стреляя из горящего АКВ такого же мечтающего сына!Я не имею права жаловаться, ныть!Я жив лишь потому, что что ваши спиныМне подарили это право – право жить,Взяв на себя долг каждого мужчины.

Дмитрий Необходимов

Город-герой

Окончание

Родился в 1975 году в городе Новокузнецке.

Окончил Сибирский государственный индустриальный университет. С 1998 года работает в Московском автомобильно-дорожном государственном университете (МАДИ).

Доктор технических наук, профессор. В настоящее время заведующий кафедрой в МАДИ, профессор МГИМО.

Автор более чем ста научных и учебно-методических работ.

Пишет стихи, работает над прозой.

9

Сергей Братов лежал неподвижно уже несколько часов. Ночью он забрался по остаткам лестницы на второй этаж дома, разрушенного многочисленными обстрелами. Спрятался со снайперской винтовкой за край частично обвалившейся стены. Крыши не было.

Позиция была очень удобная, дом стоял на небольшом возвышении. Отсюда хорошо просматривался край немецкой обороны – укреплённая кирпичами, досками и камнями траншея.

«Надо бы поостеречься. Немцы тоже об этом могут догадаться», – размышлял Сергей о своей удачной позиции.

Немецкая траншея проходила рядом с полуразрушенными зданиями и была выкопана, очевидно, ещё до прихода фашистов для обороны от них. После штурма 14 октября она оказалась в руках немцев, и они там основательно засели.

«Ползут-наползают, гады, – думал Братов. – Ну ничего, в Волгу они нас не сбросят. Кишка тонка…»

Сергей давно наблюдал за немецким солдатом в дальнем углу траншеи. Сначала он принял его за связного, но потом понял, что это часовой. Этот немец давно уже торчит на одном месте, почти не скрываясь, даже украдкой курить пробовал.

Сергей также вёл наблюдение за другим немцем. Тот искусно замаскировался, но он видел его – в проломе стены третьего этажа здания за траншеей. Это была фигура поважнее. Вражеский наблюдатель или, возможно, снайпер. Где-то час назад тот неосторожно пошевелился, и Сергей его заметил. Весь обмотанный какой-то ветошью, фриц почти сливался с разбросанными в своём укрытии обломками.

У Сергея было очень хорошее зрение. Но ни винтовки, ни какого-либо другого оружия он так и не смог разглядеть рядом с этим затаившимся немцем.

«Чёрт его знает, кто это. То ли снайпер, то ли наводчик-наблюдатель», – размышлял Братов, незаметно шевеля начинающими замерзать пальцами ног.

Немец залёг довольно удачно для Сергея. Голова его была не видна, но зато почти половина тела, где-то от груди, хорошо просматривалась. Немец, очевидно, вёл наблюдение через пролом или амбразуру, находившуюся вне зоны видимости Сергея. В отдалении также угадывался пулемётный расчёт противника. Возможно, где-то недалеко от немца залёг его напарник, который будет его прикрывать в случае чего. Но Сергей, как ни старался, как ни водил, почти не поворачивая головы, глазами, ничего больше не смог разглядеть.

Сам он сегодня был один, без напарника. Без Генки…

С Геннадием, совсем молодым, но очень ловким и смелым парнем из Рязани, Флакон познакомился три недели назад. Когда прямо здесь, в Сталинграде, начались ускоренные снайперские курсы, из их разведгруппы только Сергей смог пройти отбор на них. Что-что, а стрелял он метко. Генка тоже стрелял хорошо. Потом их поставили в пару. За две недели, полных опасных и напряжённых вылазок, они с Генкой сильно сдружились.

«Ну вот, две цели есть. Можно разобраться с ними и закончить на сегодня на этом участке. Перебраться в другой дом», – подумал Сергей, помня наставления инструктора со снайперских курсов.

Инструктор, седой крепкий лейтенант с квадратной фигурой, с лицом, практически полностью исполосованным багровыми шрамами, объяснял им особенности ведения снайперского боя: «Вы должны подобраться как можно ближе к противнику, но так, чтобы можно было быстро уйти. Поэтому заранее изучите и разработайте не меньше двух путей отхода с огневой позиции. И огневые точки выбирайте заранее. Главное – не только фрица подстрелить, но и живым назад вернуться. Чтобы продолжить уничтожать врага. А для этого хорошенько для себя запомните: враг у нас совсем не прост и хорошо и грамотно воевать умеет. У вас будет возможность с той позиции, где вы будете, – повторяю: с любой позиции – сделать один, максимум два выстрела. Помните это! После второго выстрела резко, ну просто сразу в несколько раз увеличиваются шансы противника либо накрыть вас миномётным огнём, либо подавить пулемётом, окружить, уничтожить или ранить и взять в плен. Вы знаете, за снайперами ведётся особая охота. И лучше вам не попадаться к фашистам живьём. На нашем брате они люто отыгрываются. За всех положенных нами немцев. Да и мы их снайперов никогда не жалеем. Поэтому стреляем один раз, редко – два раза – и сразу меняем позицию. А третьей пулей, знайте, вы стреляете в себя! Так что не забывайте об этом и не увлекайтесь. Какой бы хорошей и удобной вам ваша позиция ни казалась».

Много чего ещё рассказывал им тот инструктор. Сергей забыл его имя. Он засматривался на глубокие шрамы на его лице и от этого иногда терял нить и смысл того, что говорил инструктор. Но эту мысль он запомнил чётко: «Третьей пулей, считай, ты стреляешь в себя». Крепко эта мысль засела в его голове. И уже больше чем за две недели снайперской работы он никогда не изменял этому правилу. Всегда с одной позиции делал два выстрела и тут же её менял.