Приключения отца Иеронима. Путь на север

Вечером он снова отправился в порт и сел за стол в таверне «Серебряный якорь». Внезапно он вздрогнул. За соседним столом, в тусклом свете свечей, сидел Бенедикт, разговаривая с капитаном одного из кораблей. Он выглядел как слуга знатного господина, без бороды, но Давид узнал его безо всяких сомнений.

– Послезавтра на рассвете отплываем, – буркнул капитан. – Смотрите, не опаздывайте.

Давид хотел проследить за Бенедиктом, но что-то остановило его. В том, как держал кружку Бенедикт, как он чуть наклонял голову, в каждом его движении было что-то хищное и смертельно опасное. Давид сразу понял: если он пойдет за Бенедиктом, то непременно выдаст себя. Вместо этого он незаметно проследил за капитаном до его корабля. Теперь план был ясен. Послезавтра рано утром, на тесных, узких улочках портового района, Давид встретит их и выполнит свой долг. Он медленно вдохнул прохладный ночной воздух и тихо растворился в темноте.

Глава 12. Схватка

Утро встретило нас теплом и звонким щебетом птиц за маленьким окном нашей комнаты. Проснувшись, я сразу ощутил, как болят мышцы после вчерашней тренировки, и с трудом встал с постели. Отец Бенедикт уже бодро ходил по комнате и, увидев меня, удовлетворённо улыбнулся.

– Вставай, сын мой, – сказал он с мягкой усмешкой, – ныне ждёт нас много работы.

Он договорился с трактирщиком, услужливым и вечно улыбающимся, о том, что мы сможем тренироваться с мечами в маленьком, глухом дворике позади постоялого двора. Трактирщик за пару лишних монет обещал никого туда не пускать, даже любопытных мальчишек.

Тренировки наши были изматывающими. Бенедикт двигался легко и быстро; казалось, он никогда не устаёт. Я же очень скоро покрывался потом, моё дыхание сбивалось, а руки начинали дрожать.

– Слушай меня, Иероним! – говорил он строго, – Ты слишком стараешься ударить сильнее. Не в силе дело! Сильный удар всегда медленный, предсказуемый. В бою на мечах побеждает тот, кто быстрее. Двигайся на ногах, двигайся непрестанно! Дистанция – твоя лучшая защита. Если враг не достанет тебя, тебе не придётся даже парировать. Любой удар, который ты отбиваешь мечом, может стоить тебе пальцев или даже жизни. Учись защищаться шагами!

И он заставлял меня двигаться снова и снова, до тех пор, пока моя голова не начинала кружиться, а ноги – подкашиваться.

На следующий день, ещё не оправившись от усталости, мы снова отправились в еврейский квартал за заказанной одеждой и сапогами. Сапожник Исаак встретил нас широкой улыбкой и привычной ему хитроватой вежливостью.

– О, господин Фридрих! И Манфред, дорогой, шалом алейхем! – проговорил он, разводя руками и низко кланяясь. – Всё готово, всё приготовлено, как обещано!

И действительно, одежда была безукоризненна, плащи тяжелы и плотны, а сапоги – на удивление мягки и удобны, они словно обнимали ноги, придавая лёгкость походке.

– Ах, дорогие господа, – говорил Исаак, поглаживая бороду и лукаво щурясь, – пусть эти сапоги несут вас к доброй удаче, и пусть ноги ваши никогда не знают усталости. Ведь мы, бедные евреи, умеем работать – не то что некоторые швабы, что делают обувь, словно деревянные колодки. И ходить невозможно, а стоит – ого-го сколько!

Мы тепло попрощались и отправились обратно в трактир. Вечером следующего дня, отдыхая в общем зале, мы услышали разговор за соседним столом.

– Ну что, видал вчера? – хриплым голосом спросил один здоровенный бюргер в кожаном фартуке. – Как не видеть! – подхватил другой, помоложе. – Вот это была потеха! Надавали жидам от души, вмиг сбили с них всю спесь. – Да, и девку их, сапожникову дочку, тоже пощупали, – мерзко рассмеялся третий. – Пусть знают, кто здесь хозяин. Обнаглели совсем, жизнь честным людям портят, не дают вздохнуть спокойно.

Мне стало не по себе. Я посмотрел на Бенедикта. Он хмурился и молчал, крепко сжимая кружку с элем.

На другой день мы отправились к кузнецу Людвигу. Он встретил нас серьёзно и мрачно, сразу заговорив о случившемся.

– Погром этот, – произнёс он, помогая нам облачиться в новые бригантины, – грязное дело. Вместо того чтобы ремесло своё улучшать да товары делать такие, чтоб весь город рад был, они что делают? Вламываются, грабят, бьют да ломают. Жидовских мастеров боятся, вот и решили избавиться. Только честь ли это? У кого товар лучше – у того и покупай. Нет, им надо уничтожить того, кто лучше умеет. Дело дрянное, без чести, без правды.

Бригантины, однако, были выше всяких похвал. Пластины сидели точно, защита казалась неуязвимой, а скрытые карманы и крючки радовали разумностью. Я чувствовал себя странно и непривычно в этой броне, хотя она и не была чрезмерно тяжёлой. Вечером я ещё долго двигался в ней на заднем дворе с мечом, постепенно свыкаясь с новой одеждой и снаряжением.

Наутро мы навьючили лошадь и отправились в порт. Отец Бенедикт был серьёзен и сосредоточен.

– Нехорошие у меня предчувствия, – проговорил он тихо. – Вчера вечером я встречался с капитаном Отто, и показалось мне, будто за мной наблюдает один человек, похожий на купца, а по повадкам – то ли головорез, то ли рыцарь. Да и руны твердят одно – будь настороже!

Мы свернули с обычной дороги и сделали большой крюк, выйдя к порту с другой стороны, через тесные и грязные переулки. Внезапно Бенедикт замер. Перед нами, шагах в тридцати, появился человек с арбалетом, и мы поняли, что он ждал нас, только с другой стороны. Это и спасло.

Арбалетчик развернулся и выстрелил. Бенедикт успел чуть сместиться вправо, и болт, угодив в его грудь по касательной, застрял в плаще, оставив лишь царапину на стальной пластине брони мастера Людвига. Незнакомец отбросил арбалет, выхватил короткий меч и ринулся вперёд.

Бенедикт сделал шаг навстречу, руны на его клинке вспыхнули в лучах восходящего солнца, и воздух наполнился звоном стали. Улица была узка, я стоял у него за спиной, не имея возможности обойти врага сбоку. Нападавший уступал в мастерстве Бенедикту, но был чрезвычайно ловок, стремителен и неуловим. Он бросался в атаку, нанося быстрые удары, и тут же отступал, избегая ответного удара Бенедикта.

Бенедикт отразил все атаки – легко смещался, отбивал клинок, хищно улыбаясь. В какой-то момент он шагнул навстречу, оказавшись вплотную к противнику. Удар его был нацелен в лицо нападавшего, но тот успел увернуться – и тут же нанёс укол спрятанным в левой руке кинжалом в бок Бенедикта. Кинжал сломался, со звоном ударившись о пластину бригантины.

В этот миг я, наконец, нашёл момент, вынырнул из-за плеча Бенедикта и стремительно атаковал. Клинок вошёл в бок нашего врага, кровь потекла по лезвию. Бенедикт тоже ударил мечом, но нападавший уже отскочил, и, прижимая ладонь к ране, бросился бежать. По дороге он подхватил свой арбалет и скрылся за углом. Бежал он невероятно быстро, и мы сразу поняли, что не догоним его.

Мы не стали задерживаться, поспешно двинулись к причалу – и вскоре поднялись на палубу «Черного лебедя» капитана Отто. Палуба скрипела под ногами, пахло дёгтем, смолой и свежим деревом.

Сердце моё бешено стучало и ещё долго не могло успокоиться. Бенедикт, нахмурившись, смотрел на город, над которым вставало солнце. Я тяжело вздохнул и обернулся к наставнику.

– Теперь я понял твои слова. Скорость и дистанция.

– Хорошо, что понял, – ответил он спокойно и добавил, глядя вдаль: – А ведь это был еврей.

– Еврей?! – изумленно воскликнул я. – Никогда бы не подумал. Чем мы евреям-то помешали?

Бенедикт пожал плечами. Тем временем корабль качнулся, и мы двинулись на север по тёмным водам Рейна, навстречу неизвестности.

Глава 13. Внутренний свет

Комната, снятая Давидом на окраине Шпайера, была тесной, сумрачной, пропитанной запахом сырости и старого дерева. Через мутное оконце проникал тусклый свет, едва ли способный рассеять густые тени по углам, и это было хорошо – никто не видел, как бледны были щеки Давида и как дрожали пальцы его рук, когда он аккуратно, стиснув зубы от боли, зашивал себе рану.

Она оказалась не слишком глубокой, но коварной, болезненной, и, главное – он потерял много крови. Кровь, драгоценная и жизненно важная, уходила, утекая меж пальцев, и вместе с ней уходила прежняя уверенность в том, что он неуязвим и быстр настолько, что ни один враг не сможет его поразить.

Он всё сделал сам, привычно, спокойно, как учил его отец – он очистил рану, промыл её настоем зверобоя и тысячелистника, приложил мягкие повязки из чистой ткани. Затем осторожно натянул чистую рубаху и тяжело лёг на скрипучую кровать.

Три письма были написаны с трудом, но старательно и четко. Первое – преосвященному епископу Констанцскому:

«Ваше преосвященство, Пишу вам со скорбью и печалью, ибо пока не выполнил порученное вами. Беглых монахов, отступников и нечестивцев, я отыскал в Шпайере и даже вступил с ними в схватку. Однако злодеи оказались проворными и сильными, и хотя я ранил одного из них, сам был ранен и не смог их остановить. Ныне беглецы направляются по Рейну в Кёльн, куда и я отправлюсь, едва только окрепну. Умоляю вас, защитите мой народ от беды! Ваша милость – единственное, на что мы можем надеяться. Клянусь, что не опущу рук, доколе головы беглецов не лягут вам под ноги. Ваш верный и покорный слуга, Зигфрид Штайнер из Базеля.»

Второе письмо было адресовано отцу, Меиру. Язык письма был сдержанным и деловым:

«Любимый мой отец!
К сожалению, не удалось мне здесь, в Шпайере, взять тот товар, о котором я говорил. Приходится отправляться далее по реке в Кёльн, чтобы закончить дело. Не беспокойся обо мне, я сумею позаботиться о себе, лишь бы ты и наши близкие были в здравии и покое. Твой сын, Д.»

Третье письмо – самое трудное, Ханне, и писал он его долго, со слезами, что капали на грубый пергамент, расплываясь каплями тоски и любви:

«Ханна, душа моя и свет моих очей!
Я пишу тебе из тени беды, что постигла меня. Ты знаешь, за чем я отправился – за звездой, что указывала путь. Но я упал и не смог её достичь. Я ранен, хоть и не тяжело, но теперь не знаю, сумею ли завершить начатое. Не жди меня здесь, любимая, не жди в Констанце – уезжай в Страсбург немедля, прошу тебя, умоляю. Сердце моё разрывается при мысли о том, что не защищу тебя, но спасение твоё – самое важное, что у меня осталось. Береги себя ради меня. Твой Д.»

Дни текли медленно. Давид лежал, постепенно приходя в себя, и выполнял древнюю практику хитбоненут, которой его научил отец. Он закрывал глаза, дышал глубоко и ровно, ощущая боль в ране – и затем медленно начинал погружаться в созерцание. Вначале он проводил лучом внимания по всему телу, от пальцев ног до макушки головы, и тело как бы растворялось, становилось тяжёлым, тёплым и расслабленным. Он ощущал тяжесть и боль своего тела, это была сефира Малькут – сфера материи, боли и страдания. Он принимал эту боль, понимая, что страдание – это всего лишь затемнённый участок его внутреннего мира, куда ещё не проник божественный свет.

Затем, поднимаясь вниманием выше, он представлял себе яркий, чистый поток белого света, исходящий от самого Господа, через сефиру Кетер, и этот свет, постепенно проходя через другие сефиры, наполнял его тело и стекал прямо в рану. Он шептал священные слова: – Йехи Ор – да будет свет…

И видел, как свет, тончайший луч, проникает в поврежденные ткани, как он мягко и бережно очищает рану, успокаивает воспаление, закрывает и исцеляет её. Каждый день Давид повторял эту практику, и тело быстро восстанавливалось.

Но оставалось много времени, и мысли его были горькими и тяжёлыми. Он не мог забыть, как впервые в жизни природные ловкость и быстрота, его естественное преимущество перед другими людьми, вдруг оказались бессильны против опыта, техники и холодной уверенности этого старого монаха – отца Бенедикта. Он ясно видел, как просто и слаженно действовали его противники и как его скрытый кинжал, его верный приём, потерпел крах. Если он снова бросится в бой с мечом против этих двоих, он не выживет. Значит, нужно учиться владеть оружием, но где, у кого и когда? Эти вопросы не давали ему покоя.

И ещё одна мысль мучила его – что-то ускользало от него во всей этой истории, что-то очень важное, что могло перевернуть его понимание происходящего, но что? Он не мог ухватить этот ускользающий смысл.

Наконец, мучимый вопросами, он перешёл к размышлениям о Боге. Если всё сущее есть Эйн Соф, Бесконечность Господа, откуда берутся зло, погромы, болезни, страдания? Почему мир несовершенен, почему конечность и бесконечность могут сосуществовать?

И постепенно в сознании Давида проявилась удивительная догадка. Первичным актом творения стало не излияние света, а наоборот, его отступление. Бог словно сжался, отступил, освободил место внутри Себя, создав пустоту, в которой и возник мир. Лишь затем в эту пустоту был направлен тонкий луч света – кавав, начало эманации, породивший все остальные сферы. Значит, мир возможен только потому, что Бог сознательно «умалил Себя», чтобы дать жизнь другому, несовершенному и ограниченному. И значит, что всякий, кто добровольно ограничивает себя, жертвует чем-то во имя другого – уподобляется самому Господу. Значит, действия, совершённые не ради себя, а ради другого, ближе к сути божественного света, а потому действеннее, сильнее и чище.

Давид записал эти мысли, удивляясь и волнуясь, чувствуя, что они важны не только для него одного.

На пятый день после ранения, крепкий и готовый продолжать свою погоню, он направился в порт. Ему повезло – корабль с названием «Ласточка» отправлялся наутро в Кёльн. Судно было изящным, узким и быстроходным, окрашенным в тёмно-коричневые тона с белыми полосами вдоль бортов. Паруса его были чистыми, белоснежными, нос украшал резной образ ласточки, словно летящей над водой.

Капитан, старый и тощий человек с хитрыми глазами, согласился взять на борт купца Зигфрида Штайнера и его кобылу. И теперь, глядя на прозрачно-зелёные воды Рейна, Давид чувствовал, как судьба снова несёт его навстречу неясному и тревожному будущему, но теперь с новой, ещё не вполне понятной, внутренней опорой.

Глава 14. Тень под солнцем

Письмо Давида Ханна получила на рассвете. Она читала, стоя в холодной тени каменных стен отцовского дома, и каждое слово, выведенное его рукой, медленно погружалось в её сердце, будто зазубренный нож.

Давид был краток. Он не просил о помощи, не жаловался на боль или страх, только сообщал, что он ранен, но жив, и что цель его остаётся неизменной – отрезать головы беглым монахам и доставить их епископу Ульриху. Он писал, что, скорее всего, погибнет, ибо понял, что монахи превосходят его не силой, но разумением и искусством владения мечом. Он просил её срочно уехать в Страсбург, чтоб хотя бы она была в безопасности, и закончил письмо коротким, горьким благословением.

Ханна дочитала, и её руки задрожали.

Она спешно направилась к дому Меира бен Элиэзера, отца Давида. Старый еврей молча выслушал её, а потом передал ей своё письмо, написанное тем же почерком. Давид просил отца принять меры, защитить общину, позаботиться о людях, потому что шансов на успех было мало, а без голов монахов епископ мог истребить евреев Констанца, мстя за неисполненное условие.

Из этого письма Ханна узнала, что Давид направился в Кёльн.

– Он обречён, – сказала Ханна, сложив письмо. – Они убьют его.

Меир только покачал головой.

Ханна вернулась домой к отцу. Менахем устало слушал её, сидя за своим столом, заваленным свитками и книгами. Дом давно уже готовился к переезду в Страсбург, но тот всё откладывался и откладывался.

– Я должна ехать в Кёльн, – твёрдо сказала Ханна. – Там наши родные, они примут меня. Я должна остановить Давида, иначе он погибнет.

Менахем сперва даже не ответил. Лишь после долгого молчания поднял на неё строгие глаза.

– Кёльн далеко, дорога опасна. Ты не доедешь, а если и доедешь, то слишком поздно. Что если Давид к тому времени покинет город? Где ты станешь его искать? Зачем тебе это безумие? Я не позволю.

Но она была упряма и не отступала, и он наконец сдался – потому, что любил её, и потому, что не мог больше спорить. Тогда он послал за Эльхананом бен Реувеном из Меца, человеком, известным своей учёностью и благочестием, преподавателем Талмуда, торговцем редкими благовониями и дорогими тканями. С виду этот человек был совершенством: тихий, образованный, почтительный, с безупречными рекомендациями. Он вызывал доверие.

Эльханан согласился сопровождать Ханну до Кёльна, и утром следующего дня они отправились в путь на телеге, нагруженной товарами и книгами. Ханна, обнимая отца, чувствовала странный озноб, и слёзы жгли ей глаза, будто она прощалась навсегда.

– Будь умницей, Ханна, и возвращайся скорей, – шепнул отец.

– Я вернусь, – обещала она – и сама не поверила своим словам.

Эльханан, вначале тихий и сдержанный, постепенно начинал показывать своё истинное лицо. В первые часы пути он почти не разговаривал, лишь иногда задумчиво поглядывал на Ханну, будто пытаясь что-то понять. Она чувствовала его взгляд и старалась убедить себя, что это просто беспокойство опытного путника, стремящегося понять, какую попутчицу ему доверили. Но вскоре ей стало ясно, что это не просто интерес. В нём сквозила иная, скрытая сущность – тёмная, вязкая и опасная, словно глубокая яма, скрытая под сухой листвой.

Сначала были только взгляды: пристальные и молчаливые, которые он поспешно отводил, стоило ей встретиться с ним глазами. Но постепенно взгляды стали смелее и дольше. Ханна не могла избавиться от неприятного ощущения, будто он мысленно изучает её фигуру, очертания её тела, скрытые под плотной дорожной накидкой, как опытный купец рассматривает товар, примеряясь, сколько тот стоит и стоит ли вообще хоть что-то.

Через день, когда они остановились на ночлег на тихой поляне, он впервые позволил себе заговорить иначе. У костра он начал рассказывать о своей жизни, перемешивая цитаты из Талмуда с удивительно вульгарными шутками. Он следил за её реакцией, и, видя, как она опускает глаза или нервно поправляет край плаща, лишь улыбался, слегка наклоняя голову в сторону и словно бы размышляя о чём-то своём.

На следующее утро его поведение изменилось ещё сильнее. Он подсел ближе на повозке, хотя места было достаточно. При каждом резком толчке колеса его плечо или бедро словно невзначай касалось её руки, заставляя внутренне вздрагивать и напрягаться. Сначала она думала, что это случайность, но вскоре поняла: он нарочно ищет возможности прикасаться к ней, проверяя, где граница её терпения.

– Тебе холодно, Ханна? – спросил он тихо, когда повозка остановилась на привал в полдень. Он подал ей плащ, но сделал это так, что его пальцы задержались на её плече чуть дольше, чем было необходимо. Она вздрогнула и отодвинулась, пытаясь подавить внезапный приступ отвращения.

– Нет, благодарю, – ответила она ровно, стараясь не выдавать волнения. Но он улыбнулся так, словно её реакция доставила ему удовольствие.

Теперь каждое его слово звучало иначе, и даже невинные вопросы о дороге, о погоде, о планах на ночлег вдруг начали казаться ей отвратительными, наполненными двойным смыслом и скрытой угрозой. Он уже не прятал свой взгляд и иногда смотрел на неё так долго и нагло, что ей приходилось отворачиваться или закрывать лицо капюшоном, лишь бы избежать этого жадного, плотоядного взгляда.

На четвёртый день пути, ближе к вечеру, они остановились в густом и глухом лесу. Эльханан разжёг костёр и долго молча смотрел в пламя, о чём-то размышляя. Потом он заговорил, не поворачиваясь к ней, но голос его стал грубее, ниже, полным скрытой угрозы.

– Ты знаешь, Ханна, я долго жил в одиночестве, – произнёс он доверительно. – И понял, что мудрецы ошибаются. Мужчина не должен жить один. Это противоестественно. Ему нужен кто-то, кто сумеет согреть его холодные ночи, наполнить дом теплом и любовью.

Она не ответила. Сердце её начало биться быстрее, дыхание участилось. Она поняла, что попала в ловушку, из которой не было простого выхода.

Эльханан медленно поднялся и подошёл к ней. Свет костра высвечивал его лицо снизу, придавая ему пугающее выражение. Он улыбнулся и заговорил уже совсем другим голосом – тихим, хриплым, почти интимным:

– Ты очень красива, Ханна. Ты словно дорогая ткань, к которой приятно прикасаться. Я не понимаю только одного – почему ты так холодна?

Она попыталась отстраниться, но он грубо схватил её за плечо и, прежде чем она успела отшатнуться, наотмашь ударил её по лицу. От боли и неожиданности Ханна вскрикнула. Он усмехнулся, наклоняясь к ней ближе, уверенный в своей победе.

И тогда она сделала то, чего он не ожидал: вместо того, чтобы вырываться, она вдруг улыбнулась ему ласково, тепло, будто принимая его домогательства.

– Ну вот, другое дело, – прошептал Эльханан, и в его голосе звучала самодовольная насмешка.

Ханна осторожно провела рукой по его груди, словно подчиняясь. Легко и тихо, незаметно для него, пальцы её скользнули вниз, извлекли длинный, острый нож, скрытый в складках её платья. Этот нож подарил ей Давид когда-то очень давно и научил с ним обращаться. Странный подарок странного человека, но за эту странность она и любила его так сильно.

Когда Эльханан наклонился к ней, она плавно, без малейшего сомнения, всадила лезвие в его сердце с точностью хирурга и уверенностью палача. Он судорожно дёрнулся, глаза его расширились от ужаса, но Ханна не отвела взгляда, глядя прямо ему в лицо и испытывая внезапное жестокое наслаждение.

Когда он упал к её ногам мёртвым, Ханна, застыв, ощутила вдруг испуг – не от убийства, а от того наслаждения, от силы, которая овладела ею в тот миг.

– Я – чудовище? – шепнула она себе.

Затем спокойно и аккуратно очистила нож, спрятала его, забрала из кошелька мёртвого Эльханана деньги – их оказалось неожиданно много. Тело оттащила в овраг, туда же столкнула телегу, распрягла лошадь и отправилась в Базель.

Ханна

В воротах города её встретили стражники – двое усталых мужчин в кольчугах, покрытых дорожной пылью. Один из них, пожилой и грубый, взглянул на Ханну с ленивым любопытством. Другой, помоложе, осторожно положил ладонь на рукоять меча.

– Стой, девушка, – произнёс пожилой стражник негромко, но твёрдо. – Кто такая? И куда путь держишь?

Ханна опустила глаза, собираясь с мыслями, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и сердце начинает болезненно стучать в груди. Она вздохнула, словно преодолевая усталость, и тихо начала говорить заранее приготовленные слова:

– Мир вам, господа. Меня зовут Грета. Я из маленькой деревни под Констанцем.

– Грета? – переспросил стражник, внимательно оглядев её фигуру и лицо, остановив взгляд на свежем синяке, темневшем на её левой щеке. – Что же случилось с тобой, Грета из деревни под Констанцем? Отчего ты одна и без седла на лошади едешь?

– Господа мои, это горькая и страшная история, – голос её слегка дрогнул. – Я ехала с возницей, моим соседом из деревни, и везла эту лошадь моему дядюшке Каспару, кожевнику в вашем городе. У вас здесь ярмарка ведь скоро? Я везла её на продажу. А по дороге, в лесу, на нас напали разбойники. Они убили моего спутника. Мне кое-как удалось сбежать. Видите, и лицо моё не пощадили, – она осторожно коснулась синяка пальцами.

Стражники переглянулись. Молодой, казалось, был тронут её рассказом, пожилой нахмурился.

– Каспар, кожевник, говоришь? – уточнил он.

– Да, кожевник. Мой дядя живёт в предместье, недалеко от Речной улицы, – голос Ханны звучал тихо, почти обречённо, и это подействовало на стражника.

Он кивнул, махнул рукой в сторону ворот:

– Проезжай, бедняжка. Не задерживайся. И в следующий раз будь осторожнее.

Ханна тихо поблагодарила, склонила голову и въехала в город, чувствуя облегчение и одновременно смятение.

Город Базель оказался значительно больше Констанца, и, проезжая по его улицам, она невольно залюбовалась красотой и мощью его стен и башен. Каменные дома теснились друг к другу, узкие улочки расходились веером, поднимаясь вверх, к величественному собору из красного песчаника. Всюду кипела жизнь – торговцы громко зазывали покупателей, ремесленники трудились, не обращая внимания на прохожих, пахло дымом, пряностями, свежим хлебом и жареной рыбой.

Ближе к рынку толпа стала плотнее, и Ханна замедлила шаг, ведя лошадь за собой и внимательно осматриваясь. На площади перед рынком она увидела разноцветный шатёр, окружённый толпой горожан. На деревянном помосте стоял человек в ярко-красном колпаке с колокольчиками, выкрикивая звонким голосом:

– Только сегодня, только для вас – бродячий цирк, труппа мадам Розы! Чудеса, жонглёры, канатоходцы, гадания и огненные трюки! Завтра цирк отправляется в Кёльн! Последний вечер, не упустите!

На вывеске, намалёванной красным на белом полотне, было написано: «Compagnia della Strega Rossa», что означало «Труппа Красной Ведьмы».