Приключения отца Иеронима. Путь на север

Приключения отца Иеронима. Путь на север

Никита Кардашев

© Никита Кардашев, 2026

ISBN 978-5-0069-7243-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРОЛОГ

Когда жизненный путь человека измеряется не годами, а веками, судьба его становится подобна древнему пергаменту, на котором тонкими чернилами прописаны тысячи имен, встреч и утрат, грехов и озарений, боли и радости.

В первой книге мы познакомились с историей человека необычайной судьбы – отца Иеронима. Родившись в 1321 году в маленькой швейцарской деревне Штайнвальд, Иероним, тогда еще известный как Матиас, жил простой и незамысловатой жизнью в кругу семьи: матери-травницы Элизабет и отца-плотника Иоганна. Его детство было наполнено запахами трав и свежих стружек, холодом горных зим и теплом семейного очага. Рано почувствовав тягу к познанию истины, Матиас поступил в обучение к деревенскому священнику отцу Ансельму, впервые прикоснувшись к чтению и письму, открыл для себя мир, полный мудрости и загадок. Сердце его металось между земной любовью к девушке по имени Эльза и духовным призванием, уведшим его в стены монастыря Святого Августина. Там, приняв постриг и новое имя Иероним, он испытал суровость монастырского быта, фанатичную строгость аббата Ионаса и собственные глубокие сомнения в правильности избранного пути. Отправленный с поручением в Констанц, он нарушил свои монашеские обеты, познав любовь земную и запретную в лице прекрасной и страстной Маргарет. Возвращение в монастырь не принесло успокоения, но подарило встречу с загадочным и мудрым отцом Бенедиктом, старцем с поразительным прошлым, чья жизнь растянулась на века. От него Иероним узнал о древнем знании, о дыхательных и холодовых практиках, о тайной силе рун, изменяющих судьбы и открывающих скрытые возможности тела и духа. Мир вокруг погрузился в хаос, когда чума – Чёрная смерть – достигла деревни Штайнвальд. На глазах Иеронима одержимая страхом толпа по наущению аббата Ионаса предала мучительной смерти его мать, обвинив её в колдовстве. Горе, гнев и жажда справедливости направили Иеронима и его учителя на путь, где древнее знание и отчаянная решимость сплелись в единое целое. Узнав от Бенедикта о таинствах рун, Иероним, ведомый жаждой отмщения и надеждой спасти родную землю, согласился на поступок, что навсегда изменил его судьбу. Вместе с Бенедиктом они принесли в жертву Одину аббата Ионаса – фанатичного палача, по вине которого была сожжена мать Иеронима. Тайный ритуал, совершённый в ночь великого страха, стал роковой развязкой. И – в ответ на их дерзкое заклинание – чума отступила от Штайнвальда и окрестных земель, оставив живых там, где, казалось, надежды уже не было. Но вместе с этим чудом наступило и новое испытание: теперь за Иеронимом и его наставником началась охота. Первая часть истории оборвалась в решающий миг, когда судьба обоих беглецов повисла на волоске. Но эта история еще далека от завершения. Во второй части Иерониму предстоит пройти дорогами, полными новых испытаний и открытий, обрести знания, что потрясут саму основу его веры и души, встретить друзей и врагов и продолжить бесконечный поиск истины, что ведет его через века и эпохи. Открывая страницы этой книги, помните: истина не бывает простой, и каждый шаг на пути к ней – испытание, через которое пройдут лишь сильнейшие.

Глава 1. Весть о злодеянии

Была уже глубокая ночь, и епископ Ульрих фон Пфефферхардт, облачённый в ночную сорочку, сидел за массивным дубовым столом в своей келье, склонившись над старинной книгой в переплёте из чёрной кожи. Одна-единственная свеча освещала её пожелтевшие страницы – сочинения Блаженного Августина о природе зла и греха. В последние дни Ульриха мучили боли в суставах; каждое движение сопровождалось мучительной болью, будто кто-то втыкал иглы прямо под кожу. Казалось, что боль усиливалась в моменты его наибольшей внутренней тревоги, и это Ульрих считал не просто совпадением, а знаком свыше – напоминанием о бренности и греховности плоти.

Епископ медленно перелистывал страницы, морщась при каждом движении пальцев, когда резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть.

– Ваше преосвященство! – послышался испуганный голос за дверью. – Дурные вести!

– Войди, – коротко и сухо бросил епископ, закрывая книгу.

В келью торопливо вошёл молодой монах в запылённом дорожном одеянии, запыхавшийся и едва держащийся на ногах. Лицо его было бледным и напуганным.

– Прости, владыка, что потревожил твой покой, но я скакал всю ночь, без передышки… – он сглотнул, подбирая слова. – Аббат Ионас… он убит, владыка!

Ульрих фон Пфефферхардт

Епископ медленно поднялся со стула, почувствовав, как кровь отхлынула от лица. Он опёрся на край стола, чтобы удержать равновесие. Тишина повисла в келье, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием монаха и треском свечи.

– Что ты сказал? – тихо переспросил Ульрих, и голос его прозвучал глухо, словно из колодца. – Повтори!

– Аббат мёртв, ваше преосвященство! Убит! Двое монахов из аббатства Святого Августина, отец Бенедикт и молодой брат Иероним, совершили страшное злодеяние! Они убили брата Рафаэля и брата Гунтера, а потом… – голос монаха дрогнул. – Потом они похитили Ионаса. Мы нашли его тело на старом холме… повешенное на дубе, с языческими знаками на камнях, написанными кровью…

Ульрих замер, поражённый ужасом. Ионас был не просто аббатом – это был его близкий друг, верный сторонник и надежда всей епархии. Перед глазами пронеслись воспоминания из далёкой молодости: он и Ионас, ещё юные послушники, мечтавшие очистить мир от греховности и пороков. И теперь этот человек, который был для него ближе брата, убит – да ещё и принесён в жертву языческим демонам!

Епископа охватил слепой гнев, который на миг затмил даже боль в суставах. Он почувствовал себя вновь сильным и властным, каким не ощущал себя уже много лет.

– Иди, – тихо проговорил он монаху. – Ступай отдыхать. Ты исполнил свой долг.

Когда дверь за монахом закрылась, Ульрих сел на стул и сжал ладонями виски, пытаясь собраться с мыслями. В его душе бушевала ярость, смешанная с глубоким, болезненным горем. Его оскорбили лично, посягнули на святую Церковь, убили человека, который был частью его души. Такой вызов не мог остаться безнаказанным. Но этих убийц найти будет нелегко, и он понял это сразу.

Через несколько минут он медленно поднялся и позвал слугу:

– Приведи ко мне фогта. Немедленно!

Фогт Гюнтер фон Штайн, городской судья и наместник, вскоре появился перед епископом. Это был человек крепкий, дородный, с пышными рыжими усами и небрежно застёгнутым поясом. Он явно только что проснулся и был раздосадован столь поздним вызовом.

– Ваше преосвященство, – фогт поклонился, но не слишком почтительно. – Что стряслось? Зачем вы поняли меня с постели в такой час?

– Свершилось чудовищное злодеяние, – медленно начал епископ. Голос его звучал глухо и жёстко, как скрип цепей. – Аббат Ионас убит. Убийцы скрылись. Ты отправишься на поиски немедленно.

Гюнтер широко раскрыл глаза:

– Убит? Ионас? Кто осмелился?

– Брат Иероним и отец Бенедикт, монахи из аббатства Святого Августина. Они впали в ересь, совершили убийство и сбежали. Собери людей, собак, найдите их немедленно. Верните их живыми или мёртвыми. Я не потерплю, чтобы в моих владениях безнаказанно убивали верных слуг Господа.

Фогт вздохнул с заметным раздражением:

– Ваше преосвященство, с тех пор как пришла чума, в моих владениях и без того хватает забот. Неужели стоит бросать все дела ради двух беглых монахов? Сами знаете, старый Ионас давно перестал понимать, что творит. Зачем он вздумал сжигать ведьму – мать молодого монашка? Сам напросился, простите за дерзость.

Епископ впился в него ледяным взглядом, от которого фогт невольно отступил на шаг назад:

– Ты слишком много болтаешь, фон Штайн. Я дал тебе приказ. Это не обсуждается.

Фогт коротко поклонился и молча вышел, хлопнув дверью громче, чем следовало. Спускаясь вниз по лестнице, он сжимал кулаки от злости, бормоча ругательства себе под нос. Но уже через несколько шагов раздражение начало таять, сменяясь возбуждением охотника, почуявшего добычу. Гюнтер почувствовал, как в груди загорается огонь азарта. Он давно не испытывал такого чувства. Настоящая охота всегда возбуждала его, а охота на человека была самым сладким испытанием его мастерства.

Он вышел во двор замка и громко крикнул:

– Поднимайте людей! Выпускайте собак! Сегодня мы отправляемся на охоту!

Его громкий, уверенный голос разнёсся над спящим двором, заставляя слуг суетливо бегать и готовиться. Гюнтер фон Штайн почувствовал себя по-настоящему живым, предвкушая долгую и захватывающую погоню.

Глава 2. Решение епископа

Ульрих фон Пфефферхардт медленно расхаживал по своему кабинету, сложив руки за спиной. Его шаги по каменному полу глухо отдавались в высоких сводах, и казалось, что каждый удар каблука был подобен удару молота по его больным суставам. В кресле возле письменного стола сидел секретарь епископа, нервно сжимая гусиное перо и в ужасе следя за каждым движением господина.

– Записывай, – сухо произнёс епископ, остановившись перед окном и устремив взгляд на покрытые туманом улицы Констанца. Секретарь поспешно придвинул пергамент и застыл в ожидании.

– Епископ Ульрих, Божьей милостью епископ Констанца, достопочтенному брату во Христе, милостью Божией почтенному Иоганну II, епископу Базельскому… – начал диктовать Ульрих.

– Мир Вам и милость от Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа. С великой скорбью и глубокой болью сердца нашего вынуждены мы обратиться к вам, достопочтенный брат наш, дабы предупредить о великом злодеянии и ереси, совершённых в пределах нашей епархии.

Недавно вверенная нам паства аббатства Святого Августина близ селения Штайнвальд подверглась тяжелейшему преступлению. Аббат Ионас, достойнейший служитель Господень и брат наш возлюбленный, зверски был умерщвлён двумя злодеями, кои ранее именовались монахами сего же аббатства. Упомянутые злодеи ныне находятся в бегах и, более того, подозреваются в скверных и еретических деяниях, связанных с языческим колдовством и служением нечестивым силам.

Имена беглых преступников суть следующие:

– Бенедикт, монах преклонных лет, огромного роста и крепкого телосложения, совершенно лысый, с большой неопрятной седой бородой, взглядом суровым и осанкой грозной, наделённый силой неестественной, ибо был ранее воином;

– Иероним, молодой монах, телосложения крепкого, лицом привлекательный, волосы каштановые, глаза тёмные, движения быстрые и ловкие; разумом остёр и языком сладкоречив.

Настоятельно просим Вас, брат наш возлюбленный, проявить бдительность в пределах Вашей епархии. Если упомянутые преступники будут обнаружены или замечены в Ваших пределах, немедленно задержите их и препроводите под надежной охраной к нам в Констанц – или известите нас, дабы мы могли отправить надёжных людей, которые доставят их пред лицо правосудия.

Ибо злодеяние их – мерзость в очах Божиих, а дерзость и нечестие их посягает на мир и порядок, установленные самой Святой Матерью Церковью.

Со своей стороны, достопочтенный брат наш, обещаем вам ответную помощь и поддержку в любом деле и в любое время, когда это потребуется Вам.

Пусть же пребудут с Вами и Вашей паствой мир и благодать Господа нашего Иисуса Христа, и да пребудете Вы под защитой Святой Девы Марии и всех Святых.

Дано в Констанце, в день святого Вита, лета Господня тысяча триста сорок седьмого.

Закончив диктовать, епископ раздражённо махнул рукой:

– Приготовь такие же послания епископам в Аугсбург, Страсбург, Кур, Лозанну, Майнц, Вормс, Шпайер, Кёльн, Трир, Пассау, Прагу и Оломоуц. И отправь копии в ганзейские города – Гамбург, Бремен и Любек. Пусть все знают, что я не потерплю ереси в моих владениях.

Секретарь поклонился и быстро удалился, тихо притворив за собой дверь. Ульрих остался в одиночестве, глядя в серый, мёртвый туман. В глубине души он понимал, что письма – лишь пустая формальность. Беглецы, особенно такой хитрый и опытный человек, как Бенедикт, могли легко сменить внешность и выдать себя хоть за купцов, хоть за рыцаря с оруженосцем. Он не верил и в успех фогта: грубая сила Гюнтера была хороша в открытом поле, но эти преступники были хитры и коварны.

Нужен был кто-то ещё – тот, кто не связан христианскими условностями, кто сумеет выслеживать добычу, как волк, и идти по следу, пока не настигнет свою жертву.

Он вновь подошёл к двери и сурово произнёс:

– Позовите ко мне старейшину еврейской общины.

Епископ и Меир бен Элиезер

Меир бен Элиэзер, первый старейшина констанцских евреев, вошёл в кабинет епископа тихо и осторожно, словно опасаясь потревожить чей-то покой. Это был человек лет шестидесяти, худощавый, с аккуратно подстриженной седой бородой и живыми, умными глазами, в которых сейчас читался плохо скрываемый страх.

Епископ долго смотрел на него, едва скрывая ненависть и презрение.

– Скажи-ка мне, Меир, – произнёс наконец Ульрих, подчёркнуто растягивая слова, – дошли ли до твоих ушей вести о страшном злодеянии в аббатстве Святого Августина?

– Ваше преосвященство, разве можно не слышать того, о чём нынче шепчется весь город? – тихо, с подчёркнутой вежливостью ответил старый еврей. – Люди говорят разное, но кто я такой, чтобы знать, правда это или вымысел?

– Кто ты такой? – губы епископа дрогнули в едва заметной усмешке. – Ты старейшина тех, кого сейчас вся округа считает отравителями колодцев. Ты предводитель народа, который ненавидят все вокруг и который спасает лишь моя добрая воля. Вот кто ты такой, Меир.

Старик слегка сжался и тяжело вздохнул:

– Мы мирные люди, ваше преосвященство. И вы же знаете, мы ничего не делаем против тех, среди кого живём. Мы боимся Господа не меньше вашего.

– Вы боитесь Господа? – резко оборвал его Ульрих, сделав шаг вперёд. – Если вы действительно боитесь Господа, то принесите мне головы тех двух проклятых еретиков, которые убили аббата Ионаса. Их головы, Меир! Или гнев Господень будет для вас последней из забот.

– Ваше преосвященство, – еврей с горечью развёл руками, – мы торговцы, лекари, портные. Как же нам искать убийц, тем более таких опасных людей?

Епископ наклонился ещё ближе, голос его прозвучал тихо и проникновенно, словно змеиное шипение:

– Тебе не нужно искать отговорки, Меир. Я ведь не угрожаю тебе. Я даже пальцем не пошевелю, чтобы причинить твоим людям вред. – Ульрих выпрямился и отступил на шаг, холодно усмехнувшись. – Но я также не пошевелю пальцем, чтобы защитить вас от ярости толпы. Вокруг чума, и людям нужно кого-то винить. Если вы не принесёте мне эти две головы, я просто отвернусь и посмотрю в другую сторону. А толпа сделает остальное.

Старик побледнел, и руки его слегка задрожали:

– Я отправлю своего сына на поиски, ваше преосвященство. Если кто и может найти этих преступников, то только он. Ему ведомо то, чего не знают другие. Он читает лес, как раввин читает Тору. Но… как же он пойдёт в таком виде? Дозвольте ему хотя бы принять образ христианина. Иначе его остановят на первом же постоялом дворе.

Епископ взмахнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху:

– Хоть самого себя отправляй, хоть всю свою семью переодень, мне нет до этого дела. Пусть он хоть крест на шею повесит и целует его перед каждым встреченным псом. Я хочу видеть только одно – головы этих мерзавцев здесь, у моих ног. И да поможет тебе твой Бог, Меир, если их здесь не будет.

Старейшина снова низко поклонился и попятился к выходу, тихо произнеся на прощание:

– Да хранит вас Господь, ваше преосвященство…

– Вон отсюда! – холодно оборвал его епископ и отвернулся к окну.

На следующее утро кафедральный собор Констанца был переполнен народом. Дворяне и ремесленники, купцы и крестьяне – все собрались, чтобы увидеть, как епископ Ульрих фон Пфефферхардт публично предаст анафеме еретиков, виновных в убийстве аббата Ионаса.

Епископ стоял на возвышении перед алтарём, облачённый в пурпурную мантию и белоснежную митру. Голос его звучал мощно и строго, эхом отражаясь от высоких сводов собора. Народ затаил дыхание, слушая страшные слова анафемы.

– Да будет ведомо всем и каждому, кто ныне слышит слово наше! По воле Господа и властию, данной мне Святой Матерью Церковью, предаю я вечному проклятию и отлучению от лика Христова двух сынов погибели, двух змиев лукавых и чад диавола – беглых монахов Бенедикта и Иеронима!

Ибо преступления их тяжки и мерзостны перед лицом Божьим и людским! Предали они души свои нечистым силам и совершили кровавое злодеяние, убив слугу Господа и верного сына Церкви, аббата Ионаса, и братьев наших Рафаэля и Гунтера! Осквернили они святую землю языческими знаками и мерзостями сатанинскими!

Да не найдут они ни убежища, ни укрытия, ни помощи среди людей! Отныне и навеки объявляю их вне закона Божьего и человеческого! Каждый, кто встретит их на своём пути, да будет вправе лишить их жизни, и рука эта будет благословенна, ибо исполнит волю Господа и долг перед Церковью!

А кто дерзнёт укрыть их, накормить, напоить, дать пристанище или любую помощь оказать, тот да будет проклят перед ликом Христа и Его Святых, да будет отлучён от общения со святой Церковью и навеки обречён на муки ада вместе с ними!

Пусть тела этих злодеев не примет земля, пусть души их никогда не узрят Света Божьего, пусть им не будет покоя ни в жизни, ни после смерти!

Анафема! Анафема! Анафема!

Когда последние слова проклятия стихли в воздухе, ударил колокол, раздался мрачный звон, разносивший по городу грозное предупреждение: преступники обречены, и милости им не будет ни в этом мире, ни в ином.

Глава 3. Давид бен Меир

В маленькой тёмной комнате под самой крышей старого дома сидел Давид бен Меир, сын старейшины констанцских иудеев. Это был человек лет тридцати, высокого роста, сухой и жилистый, с тёмными, слегка вьющимися волосами и острым, проницательным взглядом. Он сидел неподвижно, закрыв глаза, дыхание его было ровным и глубоким.

Давид находился далеко не здесь, не в этой маленькой комнате, и даже не в Констанце. Он путешествовал по бескрайнему пространству своего внутреннего мира, медленно поднимаясь по Древу Сефирот, направляясь в сефиру Гебура – место сурового и беспристрастного суда, где можно увидеть свою жизнь глазами уже умершего человека. Эта практика помогала ему понять, что в его жизни было истинно важно, а что – лишь пустая суета.

Внезапный скрип двери вывел его из состояния глубокого созерцания.

Давид бен Меир

Давид открыл глаза и увидел отца – старого Меира – стоявшего в дверях, сутулого и бледного, точно он постарел за один день на десять лет.

– Давид, прости, я не хотел мешать тебе… но… обстоятельства требуют твоего внимания, – сказал Меир осторожно и тяжело вздохнул.

Давид поднялся с места и пригласил отца жестом присесть рядом с ним.

– Что стряслось, отец? Ты выглядишь, будто сегодня Йом-Киппур.

– Если бы только Йом-Киппур, Давид. Сегодня весь наш народ стоит на краю гибели, и нам нужен чудесный исход, иначе нас всех постигнет судьба Содома и Гоморры. Аббат Ионас убит, ещё двое монахов мертвы. Епископ в ярости, и теперь ему требуются головы убийц.

– А нам какое до этого дело? – спросил Давид, нахмурившись.

– Нам – самое прямое, сын мой. Говорят, будто мы травим колодцы, а убийство аббата и вовсе приписывают нашей общине. Епископ потребовал, чтобы именно мы нашли и казнили преступников.

– Он хочет, чтобы мы стали палачами? – гневно воскликнул Давид. – Я не пёс епископа, отец! Я вышел из утробы матери не для того, чтобы выслеживать тех, кто сбился с пути. Я сам ищу путь!

– Разве я не знаю этого? Разве не я сам учил тебя искать пути в мудрости и любви? – вздохнул Меир, грустно качая головой. – Но, сын мой, если мы не сделаем этого, через год в Констанце не останется ни одного живого иудея. Христиане ищут повод для погрома, а епископ не пошевелит и пальцем, чтобы остановить их. Или головы убийц у него на столе, или смерть для всех нас. Так он сказал.

Давид поднялся и тяжело зашагал по комнате:

– Ты понимаешь, что просишь меня отнять жизни тех, кто, возможно, был прав? Я слышал, что аббат Ионас сжёг живую женщину! Разве не заслужил он смерти?

– Заслужил или нет – Бог ему судья, Давид, но епископ судит нас. – Меир тяжело вздохнул и положил руку на плечо сыну. – Не ради епископа прошу, не ради аббата. Ради стариков и детей нашей общины прошу, ради твоей невесты Ханны прошу. Сделай это для них, Давид, ибо никто другой этого не сделает.

Давид замолчал и стоял долго, словно окаменев. Затем, с глубоким вздохом, кивнул:

– Ради нашего народа и ради тебя, отец. Пусть Всевышний простит меня за это.

Сказав это, он накинул плащ и направился в дом своей невесты, Ханны.

Дом Менахема, отца Ханны, стоял на тихой узкой улице в еврейском квартале. Менахем был торговцем тканями, человеком уважаемым и состоятельным. Он сидел у очага, перебирая молитвенные четки, когда Давид переступил порог.

– Шалом, сын Меира, – произнёс Менахем, всматриваясь в лицо Давида. – Что привело тебя в наш дом в столь поздний час? Ты выглядишь встревоженным.

Ханна

Ханна сидела рядом с отцом, склонив голову над вышивкой. При виде её сердце Давида болезненно сжалось. Свет от очага играл в её тёмных волосах, свободно падавших на плечи, отчего лицо её казалось ещё нежнее и тоньше, чем обычно. Он смотрел на её руки, изящные и ловкие, умело управлявшиеся с иглой. Давиду вдруг мучительно захотелось, чтобы время остановилось, и он мог бы вечно смотреть, как движутся её пальцы. Ханна подняла взгляд, и её глубокие карие глаза встретились с его глазами. В них Давид прочёл тревогу, нежность и вопрос, который она не решалась произнести вслух.

– Шалом, Менахем, шалом, Ханна, – Давид глубоко поклонился и вздохнул, словно собирая все свои силы перед трудным разговором. – Если бы мог, я никогда не принёс бы эти новости в твой дом. Но жизнь такова, что мы не выбираем время и обстоятельства.

Менахем отложил четки, подался вперёд и с тревогой взглянул на Давида:

– Говори, мальчик мой. От твоих слов веет холодом, и сердце моё уже чувствует горечь, что стоит за ними.

Давид сел напротив, сложил руки на коленях и подробно рассказал всё, что произошло в аббатстве Святого Августина, о ярости епископа, его требованиях, а также об угрозе, нависшей над всей общиной.

Менахем слушал молча, но его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Когда Давид закончил, он долго молчал, медленно качая головой, будто не веря услышанному:

– Велика беда наша, Давид! Разве мало страданий пережил народ Израиля, чтобы теперь вновь быть на краю гибели? Я надеялся, что хотя бы моя дочь и её дети не узнают ужаса погромов, который пережил я в молодые годы. Но, видно, судьба наша – вечный исход из одного несчастья к другому.

Ханна, побледневшая и напряжённая, спросила едва слышным голосом:

– Давид, а нет ли иного выхода? Неужели ты обязан пачкать руки в крови, чтобы нас пощадили?

Давид посмотрел на неё с глубокой печалью и нежностью:

– Если бы был другой путь, Ханна, неужели думаешь, я бы выбрал этот? Я не гончий пёс епископа и не охотник за головами, я не стремлюсь проливать кровь. Но если я не сделаю этого…

Менахем поднял руку, словно останавливая их спор, и тихо проговорил:

– Допустим, ты прав, Давид. Но что тогда делать нам? Если ты уйдёшь, кто защитит Ханну и остальных?

Давид помолчал и ответил уверенно:

– Уезжайте в Страсбург, Менахем. Город большой и богатый, там наша община сильна. Говорят, тамошний магистрат защищает сынов Израиля. Там есть родичи твоей жены, там уважают твое имя. Уезжайте прямо завтра или в ближайшие дни.

– Страсбург? – задумался Менахем. – Верно говоришь, Давид. Там наш народ процветает. Говорят, даже власти там благоразумны и не дают толпе творить бесчинства. Да и мои родственники – надёжные люди. Ты хорошо рассудил.

Ханна подняла глаза, в которых стояли слёзы.

Менахем посмотрел на дочь, медленно поднялся и мягко сказал:

– Я пойду, дети мои. Сердцу отца тяжело видеть расставание влюблённых, ибо что я могу дать вам в утешение, кроме молитвы?