Приключения отца Иеронима. Путь на север

Ханна невольно задержала взгляд на артистах, репетировавших неподалёку: яркие костюмы, пёстрые шарфы и шутовские колпаки мелькали перед глазами. Запах соломы и свежей краски защекотал ноздри, и Ханна ощутила неясную тоску и зависть к их свободе, лёгкости и беззаботности.

Отвернувшись, она направилась в еврейский квартал, который был укрыт в тени узких улиц и старых домов с нависающими вторыми этажами. Там пахло специями, кожей и старинными книгами, а ещё дымом и сыростью.

Дом дяди Элиэзера бен Натана был большим и крепким. Когда Ханна вошла, он встал навстречу ей, высокий и строгий, с тёмной бородой и внимательными глазами, умными, но беспокойными. Он обнял её, но сразу отстранился, заметив синяк.

– Что случилось, Ханна? – спросил он строго и тревожно. – Какими судьбами? И почему одна?

Она рассказала ему всё от начала до конца, не скрывая ни убийства аббата, ни безумного требования епископа, ни миссии Давида, ни нападения Эльханана и его смерти от её руки. Дядя слушал, и лицо его становилось всё мрачнее, пока, наконец, не побледнело от ужаса.

– Боже милосердный, – прошептал он, – что за безумие? Евреи убивают евреев, преследуют гойских монахов по приказу христианского епископа? Если эта история выйдет наружу, нам всем конец! Ты хоть понимаешь, что натворила?

– Я должна ехать в Кёльн, – с отчаянием сказала Ханна. – Давид погибнет, если я не остановлю его.

– Остановить? Ты, женщина? Ты и так уже наделала бед! Как ты вообще могла убить мужчину, одна, в лесу? Ты хоть сознаёшь, какой ужас навлечёшь на общину, если гои узнают? Нет, Ханна, ты больше никуда не поедешь. Я выдам тебя замуж здесь, в Базеле, вот хотя бы за Ицхака бен Шимона. Человек он солидный, надёжный, вдовец… Ты останешься здесь и забудешь о своём безумии!

Ханна замолчала, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Она поняла свою ошибку, поняла, что помощи ждать неоткуда, и опустила голову, изображая смирение и покорность.

– Ты прав, дядя, – тихо сказала она, – я была глупа и легкомысленна. Вся эта история ужасно напугала меня, ты не представляешь, как сильно! Спасибо за твою заботу и мудрость. Я поступлю, как ты скажешь.

Элиэзер внимательно посмотрел на неё, затем смягчился и похлопал её по плечу:

– Хорошо, дитя. Отдохни. Завтра всё обсудим.

Ночью она заснула, совершенно вымотанная, и видела странные сны. Цирк, манеж, яркие костюмы артистов, их лица и смех снова и снова появлялись перед её глазами. Она просыпалась и вновь засыпала, и снова видела себя среди них – на арене, свободной и бесстрашной.

Перед рассветом Ханна проснулась окончательно. Она лежала, глядя на тёмные балки потолка, и ясно понимала, что выбора нет. Нужно идти дальше во что бы то ни стало. Тихо поднявшись с постели, она аккуратно пересчитала деньги, спрятала нож в складках платья и бесшумно вышла из дома в серый туман утра, глубоко вдохнув влажный воздух Базеля.

Глава 15. Корабль, плывущий в ночь

В маленькой мастерской, скрытой в глубине еврейского квартала Шпайера, всегда пахло свежей кожей, тёплой восковой смазкой, сухими травами и чем-то неопределённо уютным, отчего сердце невольно успокаивалось. Лавку держал Исаак, человек лет сорока пяти, невысокий и крепкий, с грубыми ладонями мастера и глубокими морщинами на лице. Он славился как сапожник искусный и надёжный. Заказчиков было немало: и евреи, и христиане приходили к нему, зная, что у Исаака сапоги будут пошиты вовремя и на совесть.

Мириам

Его единственная дочь, Мириам, была словно соткана из воздуха и тонких серебряных нитей. Её нежное лицо, светлое и трогательное, с большими серыми глазами и мягкими ресницами, казалось ангельским, неуместным среди суровой повседневности мастерской. Волосы цвета тёмного мёда были собраны в аккуратную косу, скромное платье подчёркивало её стройную фигуру. Никто бы не подумал, что эти тонкие пальчики способны на искусную работу с кожей, вышивку или изящное тиснение узоров на сапогах богатых заказчиков.

Отец учил её читать и писать – редкость для девицы, особенно еврейки. Она вела записи, разговаривала с покупателями, и от её тихой улыбки лавка Исаака казалась особенно приветливой.

С самого детства её жизнь была связана с Ашером бен Хаимом, сыном лавочника. Ашер был сильный, весёлый и умный парень, с лукавой улыбкой и тёплыми карими глазами. Он всегда защищал её от чужих насмешек, вёл за руку в синагогу и приносил ей медовые пирожки, завёрнутые в грубую ткань. Их обручение не было официальным, но все знали: скоро будет свадьба, и Исаак, наконец, вздохнёт спокойно.

Но однажды мир перевернулся.

В тот чёрный день, когда толпа обезумевших от ненависти людей ворвалась в еврейский квартал Шпайера, всё пошло прахом. Хруст стекла, треск дерева, крики и плач – кошмар смешался с дымом и кровью. Исаака, пытавшегося заслонить дверной проём, били ногами, и он упал, обхватив голову руками, моля Всевышнего о пощаде. А потом чей-то грязный, тяжёлый сапог наступил ему на лицо, и мир стал тёмным и тихим.

Когда Исаак очнулся, дом был разгромлен, а мастерская опустошена. Мириам лежала в углу в разорванном платье. Лицо её было белее мела, глаза пусты и сухи. Отец, шатаясь, подошёл к ней – и вдруг всё понял. Горе и бессилие свернулись в его груди таким невыносимым клубком, что он размахнулся и ударил её по щеке:

– Лучше бы ты умерла!

Она ничего не ответила, даже не заплакала, лишь закрыла глаза.

Ашер бен Хаим больше не приходил. Время шло, но дверь дома Исаака оставалась закрытой, словно тяжёлая завеса, отделившая их от прежней жизни. Отец чувствовал, как невидимая нить, связывающая их с соседями и друзьями, медленно рвётся, превращаясь в тонкую, болезненную струну, которая резонировала при каждом косом взгляде, каждом приглушённом слове за спиной.

На другой день после погрома Исаак встретил Ашера у синагоги, после вечерней молитвы. Солнце уже скрылось за крышами домов, тени вытянулись длинными полосами по мостовой, и прохлада вечера медленно проникала под одежду, словно подчёркивая внутренний холод.

– Ашер, – позвал его Исаак, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и твёрдо. Юноша остановился, словно споткнувшись о собственное имя, но не повернулся сразу. Исаак подошёл ближе, ощущая, как сердце ускоряет свой бег, а руки слегка дрожат. Он боялся услышать то, что уже было неизбежно.

– Поговори со мной, Ашер. Ты нужен Мириам сейчас, как никогда прежде. Она ждёт тебя.

Юноша медленно повернулся. Взгляд его был опущен вниз, лицо наполовину скрыто вечерней тенью, но было заметно, как побелели его губы, сжатые в тонкую линию.

– Теперь она нечистая, Исаак, – произнёс он тихо. Каждое слово было будто камень, упавший в глубокий колодец. – Она – невеста для собак.

Исаак замер, словно получив невидимый удар прямо в сердце. Слова эти были не просто жестокими – они были холодными, чужими, словно исходившими из уст совсем другого человека, а не того Ашера, которого он знал с детства.

– Как ты можешь говорить такое? – голос Исаака сорвался на крик. Отчаяние прорывалось наружу, несмотря на все его усилия сохранить достоинство. – Разве она виновата в том, что сделали гои? Разве ты не видишь её боли, разве не понимаешь, что теперь она нуждается в тебе больше всего на свете?

Ашер поднял глаза, и Исаак увидел в них только пустоту, словно кто-то вынул из них жизнь и тепло.

– Видеть? Понимать? – слова Ашера звучали теперь ещё жестче и холоднее. – Что мне видеть, Исаак? Позор, которым будет покрыта вся моя семья? Или шёпот соседей, когда я пройду мимо? Нет, больше мне нечего видеть.

Он отвернулся и пошёл прочь. Исаак смотрел ему вслед, чувствуя, как мир вокруг медленно превращается в камень, холодный и безжизненный. Он стоял неподвижно, будто пытаясь остановить время и вернуть всё обратно, но понимал, что время необратимо, а путь назад закрыт.

На следующий день он увидел, как соседи отворачиваются от него, едва встретившись глазами. Он слышал шёпот, который превращался в шум в его голове, и видел, как дети, которых он угощал конфетами, теперь показывают пальцем на его дом и шепчут друг другу что-то непонятное и жестокое.

Среди всего этого лишь раввин Элиэзер, старый и мудрый человек, попытался вернуть хоть какое-то тепло в охладевшие сердца.

– Послушайте меня, – сказал он тихо, обращаясь к собравшимся у синагоги. – Вина не на девушке, а на гоях, сотворивших зло. Она жертва, а не преступница. Будьте милосердны, вспомните заповедь любви и сострадания!

Люди кивали, соглашались с ним, но Исаак видел – слова раввина падали на камни, не проникая в сердца. Отношение соседей изменилось раз и навсегда. Мириам стала чужой, отверженной, словно её жизнь и она сама потеряли всякую ценность. Исаак вернулся домой, чувствуя, как в его груди сжимается тяжёлый комок бессилия и отчаяния. Воздух вокруг словно исчез, оставив его задыхаться в пустоте, созданной жестокостью и равнодушием.

Тогда Исаак решился. Он продал за бесценок то, что осталось, собрал скудные пожитки и сказал Мириам:

– Уходим. Здесь нам больше не жить. У меня родня в Кёльне, там не знают о твоем позоре.

Она молча кивнула, покорно взяв в руки небольшой узелок с одеждой.

Исаак купил места на корабле под названием «Чёрный лебедь». Название казалось ему мрачным предзнаменованием, хотя, возможно, он просто уже во всем искал дурные приметы. С самого начала путешествия атмосфера на борту была напряжённой, и воздух, казалось, вибрировал от неприязни и молчаливого презрения. Других евреев среди пассажиров не оказалось. Взгляды их, холодные и колючие, цеплялись за лица Исаака и Мириам, словно стараясь проникнуть под кожу и причинить незримую боль.

За час до отплытия на палубу поднялись двое мужчин. Исаак сразу узнал их – несколько дней назад они заказывали у него сапоги. Первым на борт взошёл молодой дворянин Фридрих фон Таль – высокий, стройный, с гордой осанкой и выражением властности на лице. Следом за ним шагал его старый, но широкоплечий и мощный слуга Манфред, ведя в поводу вороную кобылу изумительной красоты и стати. Оба путника выглядели потрепанными и оживлённо переговаривались, не замечая взглядов, которые пассажиры бросали в их сторону, ловя каждое слово.

– Теперь я понял твои слова. Скорость и дистанция, – сказал Фридрих.

– Хорошо, что понял, – ответил Манфред и добавил, глядя вдаль, в сторону порта: – А ведь это был еврей.

– Еврей?! – изумленно воскликнул Фридрих. – Никогда бы не подумал. Чем мы евреям-то помешали?

Исаак замер. Он почувствовал, как дыхание его перехватило, а сердце забилось чаще. Слова Фридриха были произнесены слишком громко – они словно упали в толпу тяжёлым камнем, порождая волны настороженности и негодования.

Взгляды пассажиров стали жёстче, холоднее, и Исаак понял – эта ночь не закончится спокойно. В его душе нарастала паника, тонко и мучительно растягиваясь по нервам. Он взглянул на дочь – Мириам стояла неподвижно, глаза её смотрели в пространство, и ничто, казалось, не могло её тронуть.

Наступил вечер, сумерки опустились на палубу, принося с собой сырость и холод, усиливавший тревогу в сердце. К этому времени пассажиры изрядно выпили, смех и грубые шутки звучали всё чаще, а взгляды становились всё злее и смелее.

Внезапно раздался голос здоровенного кузнеца Ганса с красным от выпитого лицом и густой бородой, в которой застряли крошки еды. Он демонстративно плюнул себе под ноги и медленно повернулся к Исааку и Мириам, громко и насмешливо произнося:

– Ну и долго нам плыть с этими жидами? – он выдержал паузу, и толпа замерла, ожидая продолжения. – Я говорю, бросить их за борт, и дело с концом!

Его слова словно разожгли толпу. Раздались одобрительные выкрики, кто-то захохотал, а кто-то начал угрожающе двигаться в их сторону.

Капитан Отто шагнул вперёд, пытаясь успокоить собравшихся:

– Постойте! Они пассажиры, деньги платили!

Но кузнец Ганс подошёл ближе, его громадный кулак взметнулся перед лицом капитана:

– Ты, капитан, в наши дела не лезь, а мы в твои не полезем!

Толпа поддержала его криками и ругательствами. Гул нарастал, становясь почти невыносимым. Исаак упал на колени, слёзы отчаяния катились по его лицу, и голос, дрожащий от страха, прорезал воздух:

– Ради Господа, пощадите нас! Мы сойдём в Майнце, клянусь вам!

Но толпу было уже не удержать. Голоса сливались в страшный хор ненависти. Мириам стояла неподвижно, словно парализованная. Её взгляд скользил по лицам людей, не цепляясь ни за одно из них, пока не остановился на Фридрихе фон Тале.

В этот миг что-то изменилось в ней. В её глазах вспыхнуло едва заметное пламя, когда она узнала в нём того молодого человека, что приходил за сапогами в лавку отца. Она вздохнула – еле слышно, и этот тихий звук будто прошёл по тонкой, невидимой струне, натянутой между ней и Фридрихом.

Фридрих шагнул вперёд. Голос его прозвучал резко, ясно, властно, словно меч, разрубающий путы тьмы:

– А ну-ка, оставьте их!

Толпа замерла, словно столкнувшись с непреодолимой силой. Но кузнец Ганс, ослеплённый яростью и вином, двинулся к дворянину с вызовом:

– Дворянчик, сиди тихо, а то худо будет. Сам же жаловался на жидов!

Фридрих усмехнулся, холодно и спокойно:

– Подслушивать нехорошо, кузнец. Отступись, а иначе пеняй на себя.

За его плечом бесшумно встал Манфред, словно тяжёлая и неумолимая тень, внушающая уважение и страх. Будучи трезвым, кузнец ни за что не рискнул бы напасть на дворянина. Но Ганс был пьян и полон злобы – он бросился вперёд, сжимая свои огромные кулачищи.

Меч, словно живое существо, молниеносно оказался в руке Фридриха. Тяжёлое яблоко эфеса ударило кузнеца прямо в лоб. Раздался глухой звук, и Ганс рухнул на палубу, как подрубленное дерево. Тишина накрыла палубу, как толстое одеяло.

Желающих выбросить евреев за борт больше не нашлось.

И тут произошло нечто неожиданное. Мириам, не проронившая ни звука за последние дни, словно пробудилась из глубокого сна. Она всхлипнула, и этот звук был наполнен такой болью и отчаянием, что у всех замерли сердца. Неожиданно для самой себя, она бросилась вперёд, прижавшись к груди Фридриха фон Таля, обняла его, словно пытаясь найти защиту и убежище. Её пальцы отчаянно сжимали его плащ, словно это был единственный якорь, удерживающий её в этом мире.

Слёзы, горячие и горькие, потекли по её щекам – первые слёзы после того страшного дня, когда её жизнь была сломана раз и навсегда. Она прижималась к нему, дрожа, и не могла отпустить, словно боясь, что вместе с ним уйдёт и вся надежда.

Фридрих, некогда бывший монахом Иеронимом, стоял неподвижно, смущённый и растерянный, мягко гладя девушку по волосам. В его глазах застыла глубокая и беспомощная печаль и одновременно – понимание, что судьба снова связала его с чужой болью и страданием.

Корабль плыл по реке, погружаясь в ночь, и пассажиры отвернулись, не в силах выдержать мощь этого молчаливого, трогательного единения двух людей посреди жестокости и равнодушия окружающего мира.

Глава 16. Один день флагеллянта

Генрих проснулся в холодной темноте кельи, стены которой были сложены из грубого камня, пропитанного веками сырости и молитв. Он уже не помнил, когда оставил своё прошлое имя – теперь был лишь Генрих Грешный, слуга Господень, бичующий себя ради искупления грехов мира. Сон покидал его медленно: он вспомнил, что жив, и что мир за пределами этих стен обречён на погибель.

Пробуждение пришло не от света, а от тихой, настойчивой боли в спине. Поднимаясь с твёрдой деревянной лежанки, он почувствовал, как засохшая кровь треснула, потянув за собой корочку кожи, напомнив о вчерашнем крестном ходе. Каждое движение отзывалось болью, но он приветствовал её с благодарностью – боль была знаком милости Божьей, доказательством того, что его жертва не отвергнута.

Генрих медленно опустился на колени перед деревянным распятием, грубо вырезанным, с лицом Христа, страдающим и скорбным. Дрожащие губы шептали знакомые слова молитвы:

– Miserere mei, Deus… – хрипло повторял он. – Помилуй меня, Господи, ибо велик грех мой и грех мира твоего… Не покидай меня, дай силы очистить землю, дай сил нести крест…

Осторожно надев грубую, колючую рубаху, ткань которой цеплялась за свежие раны, он направился в общий зал. Там уже собрались его собратья – лица иссушенные постом и ночными бдениями, глаза полные неумолимой решимости и пылающей веры. Завтрак был скуден: ломоть сухого хлеба, уже заплесневелого с краю, и горькая вода из ближайшего колодца. Но Генрих почти не чувствовал вкуса – его разум уже был там, среди грешников на улицах Майнца.

Когда солнце поднялось высоко, крестный ход флагеллянтов, словно живое, покаянное существо, выплеснулся на улицы города. Генрих шёл в первых рядах, босой, с тяжёлым бичом в руке. Он чувствовал, как острые камни мостовой режут кожу ног, но принимал эту боль как часть своего покаяния. Голос его звучал звонко, громко, сливаясь с криками собратьев, как один великий голос, призывающий к покаянию:

– Покайтесь, грешники! Покайтесь, ибо близок день гнева Господнего! – кричал он, и сердце его билось в ритме ударов бича.

Толпа расступалась перед ними. Кто-то крестился, кто-то падал на колени, закрывая лицо руками, женщины плакали и взывали о милости. Генрих видел не людей, а сам грех: гордыню в надменных лицах торговцев, блуд в хитрых улыбках женщин, алчность и гнев в глазах менял и ремесленников. Каждый удар бичом по спине был его ответом на это бесконечное море грехов.

Выйдя на пристань, Генрих остановился и стал всматриваться в корабли, медленно покачивающиеся на речных волнах. Его взгляд, затуманенный болью и исступлением, наткнулся на «Чёрный лебедь». Он вздрогнул: чёрные паруса казались крыльями проклятой птицы, предвестником беды и нечистоты.

– Прокажённые! Грешники! – голос Генриха взлетел над водой, словно раскаты грома. – Зачем вы скрываетесь от кары Господней?! Ступайте на берег и покайтесь! Вон с реки! Никто не будет спасён без крови!

Его голос сорвался на хрип, горло перехватило, глаза заволокло кровавым туманом. Он рухнул на колени, и удары бичом стали ещё ожесточённее, словно он пытался стереть с себя саму жизнь. Кровь текла по спине и плечам, смешиваясь с потом и грязью, капая на камни пристани, очищая её от греха.

Толпа постепенно расходилась, и братья стали возвращаться в монастырь, оставляя Генриха на пристани одного. Измождённый, полуслепой от боли и слабости, он смотрел вслед кораблю, удаляющемуся вниз по реке, и сердце его полнилось отчаянием и стыдом. Он не смог заставить грешников покаяться, не смог спасти их души.

Наступила ночь. Генрих, пошатываясь, вернулся в монастырь, чувствуя, как силы покидают его. Руки его дрожали, глаза горели лихорадочным блеском. В келье он снова рухнул на колени перед распятием, долго молился, пока голос не сорвался окончательно. Потом лёг на твёрдую лежанку, погружаясь в тяжелый, прерывистый сон. В его голове мелькнула последняя мысль перед тем, как тьма поглотила его:

«Недостаточно. Я сделал недостаточно. Завтра, Господи, завтра я пойду снова. Дай мне силы, ибо кара твоя уже здесь, и никто, никто не избежит её…».

Глава 17. Крещение Мириам

Река медленно несла «Чёрного лебедя» по широким водам Рейна, и берега, поросшие лесом, тихо проплывали мимо. Я стоял на корме, задумчиво глядя в набегающие волны. С тех пор как я спас Мириам от ярости толпы, девушка стала словно моей тенью, шагу не делала без меня. Исаак, её отец, после происшествия униженно кланялся, многословно благодарил, а после – к нам не приближался.

– Я боюсь, господин мой, – тихо сказала Мириам, подойдя ближе, – страх не покидает меня. Что ждёт меня в Кёльне? Снова эти взгляды, шёпот, презрение? А когда грянет очередной погром – кто защитит меня? Отец? Он сам сказал, что предпочёл бы скорее видеть меня мёртвой, чем опозоренной.

Её голос дрожал, а глаза были полны такой глубокой, бездонной тоски, что моё сердце сжалось от жалости к девушке и злости на её обидчиков.

В тот вечер, когда девушка наконец задремала, прислонившись к борту, я подошёл к Манфреду, который с равнодушным видом точил свой меч.

– Что теперь делать, Манфред? Она боится вернуться в общину.

Манфред, который прежде был отцом Бенедиктом, а еще раньше – воином и магом по имени Эгиль Скаллагримссон, хмыкнул, не отрывая взгляда от лезвия:

– Сдаётся мне, вы думали не головой, господин мой, когда бросились защищать девицу. Что теперь будете с нею делать? Надо было вам тогда, в бане, воспользоваться моим советом, а не изображать святого.

Я поморщился. Кое в чём он был прав – нежная, хрупкая красота Мириам волновала и притягивала меня. Но я ответил серьёзно:

– Я не смог защитить свою мать, и это мучает меня. Я больше не позволю обижать женщин, кем бы они ни были.

Манфред пожал плечами и улыбнулся с тихой насмешкой:

– Что сделано, то сделано, господин мой. Последствия будут в любом случае, и теперь поздно обсуждать, что могло бы быть. Лучше бы вам продолжить упражнения, не то этот прыткий еврей в следующий раз порубит вас в капусту. Вы же понимаете, что он не отвяжется?

Я мрачно кивнул, и следующие дни проходили в изнурительных тренировках. Манфред заставлял меня отжиматься, вращать меч, выполнять сложные фигуры даже в тесноте пассажирской палубы. Пассажиры наблюдали за этим с опаской и удивлением, но подходить не решались. Мириам тем временем починила плащ и бригантину Манфреда, пострадавшие в бою, так бережно и аккуратно, что повреждений не стало видно вовсе.

Через два дня «Чёрный лебедь» подошёл к Майнцу. Капитан собирался причалить, но пристань оказалась занята странными фигурами. Вдоль берега тянулась процессия флагеллянтов, одетых в белые балахоны с алыми крестами. Их монотонное пение, похожее на стон, поднималось над водой. С каждым шагом они били себя плетьми, так, что кровавые брызги летели на мостовую.

Один из флагеллянтов, с налитыми кровью глазами, заметил корабль и указал на него рукой, взвыв диким голосом:

– Прокажённые! Грешники! Зачем вы скрываетесь от кары Господней?! Ступайте на берег и покайтесь!

– Вон с реки! – подхватили остальные, размахивая бичами. – Никто не будет спасён без крови!

Один из них, исступлённо крича, вошёл по колено в воду, потрясая бичом, словно изгоняя нечистую силу. Капитан, побледнев, тихо отдал приказ:

– Они перекрыли пристань. Отходим.

Медленно, словно испуганное животное, корабль стал отползать от берега. Пение и крики постепенно затихли вдали, и все облегчённо вздохнули.

Через несколько дней мы наконец достигли Кёльна.

Высокий левый берег Рейна открывал взору сумбурную картину пристани, наполненной гомоном, криками, грубой руганью и беспрестанным движением. Корабли, большие и малые, теснились вдоль причалов, как олени у водопоя. Деревянный мост, громоздкий, на тяжёлых сваях, казался огромным животным, раскинувшим свои конечности над рекой и связывающим город с правым берегом, где, как слепые щенята, теснились низкие, убогие домишки слободы Дойц.

Городские стены, серые и величественные, возвышались над пристанью, увенчанные башнями, каждая из которых словно соперничала с соседней за право быть выше и важнее. Эти башни, суровые и неприступные, безразлично взирали на мельтешение у своих ног, будто мудрые старцы, утомлённые суетой мирской жизни.

На пристани царил привычный хаос. Грузчики, покрытые потом и грязью, таскали тяжёлые мешки с зерном, тюки с шерстью и бочонки с вином. Кто-то торговался до хрипоты, ругаясь на всех языках, какие только знали берега Рейна. Животные ревели и блеяли, грохот копыт по деревянным мосткам смешивался с людским гомоном. Запах был густым и удушливым – рыба, гниющие фрукты, перегной, нечистоты и дым от костров, на которых готовили еду и плавили смолу.

Едва мы сошли на берег, как Исаак неожиданно, словно охваченный паникой, схватил дочь за руку. Голос его колебался от отчаяния к ярости и обратно:

– Мириам, послушай меня, дитя! Что ты делаешь?! Пойдём сейчас же! Ты возвращаешься домой, к своим! К нашей общине!

– Домой?! – взорвалась девушка, вырывая руку. Глаза её вспыхнули гневом, голос сорвался на крик. – Какой дом, отец?! Ты сам сказал, что лучше бы я умерла, чем пережила этот позор! Как я вернусь к тем, кто от меня отвернулся, кто не защитил меня от палачей? Ты хочешь, чтобы я снова пережила этот ужас?

– Мириам, не говори так! – закричал в ответ Исаак, лицо его покраснело от стыда и злобы одновременно. – Ты знаешь, что не это я имел в виду! Слова вырвались в боли и горечи, пойми же меня! Я твой отец, твоя семья! Я защищу тебя…

– Защитишь?! – с горьким презрением выкрикнула Мириам, разводя руками и указывая на толпу вокруг. – Ты, отец, который не смог защитить меня тогда, когда это было нужно больше всего? Где был ты, когда они ворвались в дом? Где была твоя защита? Нет, отец, теперь поздно! Лучше я умру в муках, чем снова доверюсь тебе и им!