Приключения отца Иеронима. Путь на север

Исаак пошатнулся, словно от удара. Глаза его наполнились слезами, голос задрожал умоляюще и слабо:

– Мириам, дитя моё, прошу тебя… подумай о нашей вере, о твоей матери… что бы она сказала…

– Не смей говорить о ней! – перебила девушка, голос её сорвался на отчаянный плач. – Она бы поняла меня! Ты не понимаешь, никто не понимает! Вы все отвернулись от меня, и теперь я мертва для вас, а вы мертвы для меня! Оставь меня, отец, иди к своим!

– А этим гоям ты поверила?! – закричал Исаак, указывая на нас с Манфредом. – Они используют тебя, а потом выбросят на улицу!

Я начал злиться, а Манфред больше поглядывал по сторонам, полностью игнорируя происходящее.

– Эти гои спасли нам жизнь, пока ты ползал на коленях перед тем кузнецом! Вот они-то смогут защитить и себя, и меня! – выкрикнула Мириам.

Исаак застыл, потерянный и сломленный, не в силах произнести ни слова. Его плечи опустились, словно на них легла непомерная тяжесть. Он стоял, беспомощно глядя вслед уходящей дочери.

Манфред остановился, пристально и спокойно взглянув в глаза Мириам:

– Ты должна принять крещение. Нужна запись в церковной книге. Без этого тебя здесь никто не признает за свою.

Мириам замерла, её глаза расширились, но в них не было страха, лишь усталость и решимость. Голос её прозвучал тихо, но твёрдо:

– Пусть так. Всё лучше, чем вернуться обратно, в тот кошмар.

– Тогда идём, – тихо произнёс я и мягко взял её за руку, направляясь к церкви, возвышавшейся неподалёку от пристани. Это был храм Санта-Мария Лискирхен. Ступая по грязной, пропитанной запахами нечистот улице, мы приближались к церкви, и Мириам всё теснее прижималась ко мне, словно боялась потерять свою последнюю опору.

Возле храма царили особый шум и суета. Под низким навесом, устроенным прямо у стен церкви, развернулась бойкая торговля индульгенциями. Громкие, хриплые голоса выкрикивали, соревнуясь в убедительности:

– Покупайте, спасайте свои души, пока ещё есть деньги и время! Завтра может быть поздно!

Возле прилавка стояла пожилая женщина, очевидно вдова. Она с отчаянием в глазах умоляла священника:

– Святой отец, будьте милосердны! Возьмите хотя бы это, это всё, что у меня есть! Муж мой был грешник, но не настолько, чтобы обречь его душу на вечные муки!

Священник, молодой и строгий, качал головой с холодным безразличием:

– Господь не торгуется, женщина. Половина индульгенции – половина спасения. Бери, если хочешь, или уходи.

Манфред, спокойно наблюдая за происходящим, остался у входа, держа лошадь и сохраняя настороженную бдительность. Я тем временем решительно повёл Мириам внутрь.

Войдя в церковь, девушка остановилась, оглядываясь. Храм был наполнен мерцающим светом свечей и запахом воска и ладана. Тёмные своды тянулись вверх, где в полумраке виднелись фрески с ликами святых и ангелов. Лица их были строгими, печальными и исполненными сострадания.

– Всё так странно, – тихо произнесла Мириам, словно боясь потревожить древний покой. – Никогда не была в таком месте.

– Ты привыкнешь, – успокоил её я. – Главное, не бойся.

Из глубины храма медленно и осторожно вышел пожилой священник. Он был сутул, худощав, с глубокими морщинами, избороздившими его лицо, и проницательными глазами.

Священник внимательно оглядел нас с Мириам, затем неторопливо приблизился, сложив руки перед собой:

– Мир вам, дети мои, – произнёс он тихим, ровным голосом, в котором слышались долгие годы служения. – Чем могу помочь вам?

Я почтительно склонил голову, слегка сжав ладонь Мириам в своей, чтобы придать ей уверенности, и негромко, но твёрдо ответил:

– Отче, эта девушка – иудейка. Душа её ищет спасения и покоя. Она желает принять крещение, чтобы обрести новую жизнь под сенью Христа.

Священник задумчиво нахмурился, внимательно вглядываясь в лицо Мириам, словно пытаясь прочесть её мысли и намерения. Его взгляд был строгим, но не лишённым доброты и сострадания:

– Как тебя зовут, дочь моя? – спросил он наконец.

Мириам слегка вздрогнула и тихо ответила, не отводя взгляда:

– Мириам.

– Мириам, – повторил священник медленно, словно пробуя имя на вкус. – Ты понимаешь, дитя, что отныне ты вступаешь на путь, с которого не будет возврата? Ты готова оставить позади всё, что знала прежде, всех, кого знала, и стать дочерью Христовой?

Девушка глубоко вдохнула, на мгновение закрыв глаза, затем твёрдо ответила:

– Да, отче. Я готова оставить всё позади. У меня нет больше прошлого, есть только надежда на будущее.

Священник ещё раз внимательно оглядел девушку, затем перевёл взгляд на меня.

– Вера – дело серьёзное, и церковь всегда благодарна тем, кто поддерживает её в трудах земных.

Я извлёк из небольшого кошелька золотой флорин и протянул его священнику.

– Пусть это будет на благо вашей церкви и во славу Господа.

Священник удовлетворённо кивнул, слегка улыбнувшись:

– Господь воздаст тебе, сын мой. Подойдите к купели.

Я подвёл Мириам к крестильной купели, сделанной из гладкого камня, наполненной прозрачной, слегка колышущейся водой. Девушка смотрела на воду с трепетом и надеждой, словно видела в ней отражение своей новой жизни.

Священник взял небольшую серебряную чашу и зачерпнул воду, слегка подняв её над головой девушки:

– Отрекаешься ли ты от Сатаны и всех дел его, и всех обманов его?

Мириам тихо, но уверенно ответила:

– Отрекаюсь.

– Веруешь ли ты во единого Бога Отца Всемогущего, Создателя неба и земли?

– Верую, – прошептала девушка, голос её звучал спокойно и твёрдо.

– Веруешь ли ты в Иисуса Христа, Сына Его единственного, Господа нашего?

– Верую, – повторила она с ещё большей решимостью.

– Веруешь ли ты в Духа Святого, святую церковь, общение святых, прощение грехов, воскресение плоти и жизнь вечную?

– Верую, – сказала Мириам и впервые улыбнулась, почувствовав, как сердце её наполняется светом.

Священник осторожно пролил воду на её лоб, произнося торжественно и ясно:

– Крещу тебя Марией, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Холодные капли коснулись её кожи, и девушка почувствовала, как всё прошлое, вся боль и страх словно смываются водой, оставляя её чистой и обновлённой.

Священник положил руку на голову новокрещённой, благословляя её:

– Теперь ты дочь Божья, Мария. Иди и будь верной Ему до конца своих дней.

Мария медленно поднялась, глядя в глаза Иеронима. Впервые за долгое время в её взгляде не было ни страха, ни тревоги, лишь тихая, чистая радость и спокойствие, словно тяжёлый груз наконец был снят с её плеч.

Однако, выйдя из храма, она тихонько, совсем по-девчоночьи, хихикнула:

– Нехорошо так говорить, но святой отец в точности похож на нашего раввина Элиэзера. Торгуется с таким же блеском!

Глава 18. Ханна и цирк

Ранним утром, когда над Базелем только-только занималась розоватая полоска рассвета, Ханна тихо покинула дом дяди. Она шла быстро и уверенно, как человек, принявший окончательное решение. Город ещё не проснулся, и её шаги гулко звучали на пустых улицах, эхом отдаваясь от стен домов.

Цирк уже оживлённо собирался в дорогу. Посреди площади возвышался большой фургон с крепкими деревянными колёсами, запряжённый шестеркой лошадей. Возница, седовласый мужчина с заспанным, помятым лицом, возился с упряжью, ругаясь вполголоса. Ханна подошла к нему и сказала:

– Отведи меня к мадам Розе.

Старик медленно обернулся, хмуро глядя на девушку:

– Ух какая! Глазищи так и сверкают! А чего тебе надобно от самой мадам?

Он был явно навеселе, и Ханна холодно ответила:

– Об этом я скажу только ей самой.

Старик пожал плечами и, нетвёрдо ступая, повёл её к небольшому шатру, который ещё не был убран. Он приподнял полог и почтительно произнёс:

– Госпожа Роза, тут какая-то девка с вами поговорить желает.

– Пусть войдёт! – отозвался старческий, но твёрдый голос.

Ханна пристально посмотрела на старика, запоминая каждую черту его лица. «Девку» она ему ещё припомнит.

Войдя в шатёр, Ханна едва не споткнулась на пороге – оттого, что воздух здесь был иной: насыщенный ароматом трав и пряных масел. Перед ней, на горке ярких подушек и узорных ковров, восседала женщина, которую невозможно было назвать просто старухой. Её фигура была тонка и пряма, а в тяжёлом тёмно-красном платье с вышитыми по подолу звёздами она казалась не то восточной княгиней, не то провидицей из древней сказки. Плечи мадам Розы были покрыты бархатным платком, а её запястья были украшены потемневшими от времени медными браслетами.

Лицо мадам Розы было тонко вылеплено – высокие скулы, упрямый подбородок. Но больше всего притягивали глаза: большие и тёмные. Этот взгляд, казалось, проникал в самую суть вещей. В мадам Розе было что-то от ясновидящей, а что-то – от властной хозяйки кочевого рода.

– Кто ты и что тебе нужно, девочка? – спросила она.

– Меня зовут Грета, и я поеду с вами в Кёльн.

– А зачем мне тебя брать, Грета?

– Я умею лечить и умею шить, – спокойно ответила Ханна, – а остальному быстро научусь.

Ведьма внимательно смотрела ей в лицо.

– Лечить – это хорошо. А кто ты на самом деле? От кого бежишь? Кто ударил тебя по лицу? Муж? Отец?

– Никто за мной не гонится, – ответила Ханна, стараясь не отводить взгляд. – В Кёльне мой жених, а по лицу меня бил один негодяй, решивший воспользоваться мной. Больше он уже никого не тронет.

Взгляд ведьмы был тяжёл и проницателен. Внезапно Ханну охватило желание всё-всё рассказать этой мудрой старой женщине, поделиться своей историей от начала до конца. Она уже открыла рот, чтобы излить душу, но в это мгновение к ней пришло ощущение чего-то огромного и тёмного, словно чужая воля из бездны протянулась к ней, и как-то это было связано с тем убийством, которое она совершила. Как будто кто-то другой, неизмеримо больший, чем она сама, глянул её глазами, и в тот миг она словно увидела себя и старуху со стороны – и прикусила язык.

Роза внимательно глядела на Ханну. В её глазах появилось замешательство. Пальцы её невольно сжались, а затем разжались. Она медленно наклонилась вперёд. В её глазах попеременно вспыхивали сомнение и удивление, а затем она выдохнула:

– Ты… еврейка!

Ханна не ответила. Но что-то мелькнуло в её взгляде – быстро, как вспышка молнии, и такое, что мадам Роза резко откинулась назад и вскинула руку, как будто защищаясь.

– Стой! – сказала она, и голос её был уже не властный, как раньше, а напряжённый, почти испуганный. – Я не хочу тебе зла. Я не враг. Но ты должна понять – я отвечаю за этих людей. За труппу. Мы живём на острие ножа – и без того церковь смотрит на нас как на отродий Сатаны. Я не хочу неприятностей, ты слышишь?

– От меня их не будет, – спокойно, даже холодно ответила Ханна. – Никто ничего не узнает.

– Твоё настоящее имя?

– Ханна, – сказала она, и это имя прозвучало твёрдо, как удар молота по камню.

Роза ещё некоторое время разглядывала её, потом кивнула. Она медленно развязала алый бархатный мешочек и извлекла из него тщательно отполированный обсидиановый диск. В её руках тёмное зеркало казалось по-настоящему живым – глубоким, как ночь без звёзд, и холодным, как вода в горном роднике. Она придвинула его ближе к свету масляной лампы – и жестом велела Ханне молчать.

Долго, будто целую вечность, ведьма неотрывно глядела в гладкую чёрную бездну. И вот она заговорила – медленно, вполголоса, словно слушая сама себя:

– Никогда ещё мне не открывалось подобного, – прошептала красная ведьма, не сводя глаз с обсидиановой глади. – Твои руки в крови. Вижу над тобой тень древней силы, холодной и опасной, как ядовитая змея. Это старый бог, забытый, скованный узами боли… Он ищет освобождения и тянется к тебе, Ханна, как подобное притягивает подобное… Не становись его слепым орудием. Если хватит воли, ты сумеешь взять себе часть его силы – и не потерять себя. Помни: это и дар, и испытание.

Ведьма медленно поднялась, двигаясь с достоинством, будто ступая по ковровой дорожке в собственном тронном зале. Она взяла Ханну за руку – ладонь у неё оказалась сухая и тёплая, а хватка неожиданно крепкая.

Они вышли из шатра. Вокруг фургона уже собирались остальные артисты, каждый был занят привычными утренними хлопотами – кто-то подтягивал упряжь у лошадей, кто-то укладывал реквизит, кто-то проверял запас воды и хлеба. Мадам Роза выпрямилась во весь рост и, подняв руку, объявила громко, чтобы никто не мог пропустить ни слова:

– Вот эта девушка с нами. Зовите её Грета. Она едет с нами в Кёльн, и отныне она часть нашей труппы. Грета – лекарь и швея. Петер, покажешь ей свою рану!

Петер Кулак, рыжебородый великан, повернулся к Грете. В тени фургона его огромная фигура казалась ещё внушительнее. Он был настоящим силачом: добродушный с друзьями, страшный с врагами, умевший одной рукой поднять огромную гирю и так же легко – выбросить пьяного буяна за пределы ярмарочного круга. Как раз такой забулдыга на днях и порезал ему руку ножом, и рана загноилась. Петера уважали все, даже лошади, которые слушались его мягкого голоса и тяжёлой ладони.

Урс по прозвищу Свисток был человеком приметным: седой, неопрятный, весь в каких-то пятнах и лохмотьях, с багровым носом и глазами, вечно шарящими по сторонам. Он словно опасался, что кто-нибудь отнимет у него драгоценную бутылку. С утра он уже успел приложиться к ней, и голос его звенел похмельной дрожью. Он был музыкант и кукольник.

Больше всех Урса любили дети, хотя и побаивались: его деревянные куклы будто сами умели хихикать, шептаться, даже спорить – то вдруг обращались к малышам с дерзким замечанием, то подбадривали несмелых шуткой. А ещё Урс был мастером тростниковых игрушек: мог за пару минут выстругать свистульку, издававшую настолько пронзительные звуки, что закладывало уши. Своим фокусам он придавал такую важность, будто творил великое искусство, а в споре за лишнюю монету мог пустить в ход словцо острое, как игла.

Урс оглядел Ханну с ног до головы мутноватым взглядом и буркнул без стеснения:

– О, опять эта девка. Что, не нашлось тебе места у честных людей?

Он хмыкнул, но, уловив строгий взгляд Розы, поспешил заняться своими куклами.

Затем Ханна познакомилась с близнецами – Лоттой и Клеменцем. Они были юны, стройны, будто выточены из одного куска светлого дерева, оба с одинаковыми тёмными волосами и холодными, слишком внимательными глазами. Их лица редко меняли выражение: на них застыла кукольная улыбка, и даже во время самых опасных трюков близнецы выглядели так, словно наблюдают за происходящим со стороны. Их акробатика была настоящим искусством – они взлетали, будто не зная тяжести, кувыркались над пламенем, ловко ползали по шесту и нередко пугали даже своих коллег, не говоря уж о зрителях.

Тилль Кривой – высокий, слегка сутулый парень с покалеченной ногой, всегда носил свой колпак с бубенцами и не расставался с несколькими яблоками или ножами для жонглирования. Он был мастером смешить толпу – то дурашливо пританцовывая, то неожиданно перекатываясь на ходулях прямо сквозь гущу зевак, бросая дерзкие шутки и тут же ловко уклоняясь от полета гнилых овощей и тухлых яиц. Его прозвище – Кривой – было для него предметом гордости, а каждый новый синяк воспринимался им как знак признания публики.

Наконец, в стороне стоял Рено Черноглазый – молчаливый и почти прозрачный, как тень.

Его сухощавое тело не выглядело сильным, но в каждом движении чувствовалась скрытая пружинистая энергия.

Волосы у него были чёрные, как вороново крыло, а глаза – бездонные, тёмные, в которых редко загоралась улыбка. Он метал ножи так, что, казалось, не прилагал к этому усилий: взмах руки – и стальной блеск молнией вспарывал воздух, вонзаясь в цель без промаха. О прошлом своём Рено не рассказывал, и никто не спрашивал.

И был ещё ворон – огромный, чёрный как смоль, с блестящими умными глазами и мощным клювом. Его звали Марк, и он умел не только зловеще каркать, но и повторять слова и фразы, зачастую – к месту, а порой и с неожиданной ехидцей. Сейчас, заметив новую девушку, ворон вскинул голову, расправил крылья и произнёс с особенным акцентом: – Здррравствуй, Грррета!

Так Ханна, ставшая теперь Гретой, переступила порог в мир бродячего цирка.

Когда труппа сделала первый привал в сумрачной чаще, где над головами шумели тяжёлые ветви, а на влажной земле лежала прелая листва, Ханна сразу занялась делом. Петер Кулак сидел на бревне у фургона, мрачно разглядывая свою покалеченную руку – запястье распухло, рана гноилась, а по коже тянулись багровые полосы воспаления. Он пытался спрятать беспокойство под обычной бравадой, но было видно: боль терзала его едва ли не больше страха.