Приключения отца Иеронима. Путь на север

Он погрузился глубже, соскользнув в сефиру Нецах – царство осознанных снов, в котором он был как дома. Его дыхание замедлилось, и сон пришёл к нему легко и быстро.

Мир вокруг изменился, распался на мерцающие осколки света, кружащиеся в бесконечном танце. Давид шагнул вперёд и ощутил, как его ноги ступают по песку. Он открыл глаза во сне и увидел вокруг себя странный, пугающий и завораживающий пейзаж.

Перед ним тянулась пустыня, чёрная и мёртвая, а на горизонте поднималась огромная ледяная стена, сверкающая синеватыми отблесками. Стена вздымалась до небес, и на её ледяной поверхности медленно двигались тени, очертаниями напоминавшие гигантские буквы древнееврейского алфавита. Давид шагнул ближе, и перед ним возникла фигура, сотканная из полупрозрачного света.

– Ты кто? – спросил он тихо.

– Я Алеф, – ответила фигура, сверкая и переливаясь серебром. – Начало всего, дыхание Бога. Почему ты пришёл сюда?

– Я ищу беглецов, – ответил Давид, внимательно вглядываясь в ледяную стену, где буквы продолжали извиваться и меняться.

– Тогда иди за мной, – прошелестел голос Алеф.

Они двинулись вперёд, и с каждым шагом чёрный песок под их ногами покрывался ледяным узором. Воздух стал холодным, колючим, полным тревоги и ожидания.

– Смотри, – вдруг сказала буква Алеф, указывая вдаль. – Они уже далеко.

Давид поднял глаза и увидел, как на ледяной стене, далеко в вышине, медленно движутся две фигуры: одна массивная и величественная, вторая тонкая и ловкая. Они карабкались вверх, к холодному северному сиянию, которое образовывало огромную букву Ламед, означавшую стремление к знанию и восхождение.

– Почему они идут туда? – спросил Давид.

– Потому что на севере сокрыт смысл, – шепнул Алеф, – и мудрость, и холодное откровение. Но там царит сила, которая тебе не подвластна.

Давид почувствовал страх. Внезапно фигура Алеф растворилась в воздухе, оставив после себя лишь тихий шепот. Вокруг Давида, словно из ниоткуда, выросли огромные, почти прозрачные деревья, их ветви напоминали руки, простирающиеся вверх в молитве или мольбе.

Давид двинулся вперёд и увидел, как среди этих деревьев стоит старая женщина, укутанная в белый платок. Она что-то тихо пела, раскачиваясь в такт песне.

– Что ты поёшь? – спросил он, приближаясь.

– Я пою песнь изгнанников, – ответила она, подняв лицо, и Давид увидел, что глаза её лишены зрачков и заполнены голубым льдом. – Песнь тех, кто стремится к северу и не может вернуться.

– Почему они не могут вернуться? – спросил он тревожно.

– Потому что север забирает тех, кто слишком близко подходит к его тайне, – ответила женщина и продолжила петь.

Внезапно всё исчезло. Давид стоял теперь на берегу бескрайнего моря, ледяного и свинцового, которое медленно накатывалось на берег и отступало назад, словно в глубине его дышало гигантское существо. Вдали, прямо посреди волн, стоял человек, огромный и лысый, и в руке его сверкал огнём длинный клинок с древними рунами, которые Давид не мог прочесть.

Человек повернулся к нему, и Давид узнал в его взгляде силу и мудрость, превосходящую человеческие пределы. Человек указал клинком на него и сказал громовым голосом:

– Не ступай сюда, Давид бен Меир. Здесь тебя ждёт только смерть.

Давид отшатнулся, чувствуя холод страха в груди. Он попытался отвести глаза, но фигура уже исчезла. Осталось лишь мерцание северного сияния в небе, образовавшее последнюю букву Тав – символ завершения и печати судьбы.

Давид проснулся резко, тяжело дыша, сердце его бешено стучало в груди. Он понял: ответ был скрыт в ледяных буквах, в этом пугающем северном сиянии, в песне старой слепой женщины, в предупреждении огромного человека с мечом.

Ответ был на севере, там, где смерть и мудрость сплетены в единый морозный узор и так отличаются от всего известного ему.

Теперь он знал, куда идти. Но он также знал, что, следуя туда, идёт навстречу судьбе, которой не сможет противостоять.

Его размышления прервал настойчивый стук в дверь. Сердце ещё колотилось от ярких картин сна. В комнату вошёл молодой монах с письмом, требовавшим прибыть к епископу Ульриху незамедлительно.

Когда Давид вошёл в приёмную епископа, его сразу впустили внутрь.

Епископ Ульрих сидел за массивным столом, устало и мрачно всматриваясь в лицо пришедшего.

– Ну что ж, Давид бен Меир, – произнёс он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус, – признаться, я удивлён. Ты совершенно не похож на жида. Скорее, на какого-нибудь тевтонского рыцаря.

Давид спокойно поклонился и ответил на чистейшем немецком языке, голосом ровным и спокойным, без малейшего акцента:

– Так и было задумано, ваше преосвященство. Для всех, кто встретит меня на пути, я простой купец, направляющийся по торговым делам.

Епископ пристально посмотрел на него, слегка приподняв бровь, и на губах его промелькнула едва заметная, холодная улыбка:

– Хорошо сказано. Я и сам уже позаботился об этом. Отныне ты – почтенный купец из Базеля, доверенный человек по имени Зигфрид Штайнер. Так гласит грамота, которую я для тебя приготовил. Или ты сомневаешься в моей предусмотрительности?

– Я не сомневаюсь в мудрости и проницательности вашего преосвященства, – сказал Давид ровно, не сводя взгляда с епископа.

Ульрих фон Пфефферхардт задумчиво потеребил кольцо на пальце и, откинувшись в кресле, спросил:

– Куда же именно ты направишь свои стопы, господин Штайнер? Ты уверен, что тебе известен путь этих еретиков?

– Я знаю, куда направятся беглецы, ваше преосвященство. Это ясно, как божий день. На север. Им некуда более идти. Я видел их путь во сне, и сердце моё говорит, что они не минуют Шпайер. Именно там я и стану ждать их появления.

– Значит, Шпайер? – задумчиво повторил епископ, и глаза его сузились. – Интересно. И как же ты намерен действовать, когда найдёшь этих отступников? Ты знаешь, кого преследуешь? Это не простые люди, не жалкие беглые монахи. Один из них – старый северный колдун, языческий жрец, а другой – его ученик. Их сила велика. Справишься ли ты с ними?

Давид медленно кивнул и ответил так же уверенно, словно говорил о повседневных делах:

– Я осознаю всю тяжесть задачи, ваше преосвященство. Конечно я не воин, но и не глупец. Я не стану вступать с ними в открытый бой. Постараюсь действовать тихо и незаметно. Может быть, отравлю их еду, быть может, подкараулю ночью и прирежу в безлюдном переулке. Если же представится случай, я пущу в них стрелу из арбалета и избавлю вас от их присутствия. Я сделаю всё, что от меня потребуется.

– Признаться, – задумчиво сказал епископ, – я ожидал другого. Я полагал, что услышу сейчас трусливое нытьё жалкого иудея, который начнёт умолять меня избавить его от грязной работы. А вместо этого передо мной стоит человек, говорящий как рыцарь и воин. Это удивительно и даже странно. Ты не боишься пролить христианскую кровь?

– Для меня эта кровь не более свята, чем для вас кровь иудея, ваше преосвященство, – ответил Давид холодно, но почтительно. – Я действую не ради мести или удовольствия, но делаю то, что должен, ибо от этого зависит жизнь моей семьи и общины. Вы дали мне задачу, и я её исполню, чего бы мне это ни стоило. Господь знает моё сердце, и он рассудит мои дела.

– Твои слова звучат убедительно, Штайнер, – произнёс епископ с лёгкой усмешкой. – Ты умеешь говорить красиво и уверенно. Даже слишком уверенно для того, кем ты являешься на самом деле. Ты действительно еврей? Или быть может, в тебе есть христианская кровь?

– Во мне течёт кровь моего народа, ваше преосвященство, – ответил Давид, не отводя взгляда. – Но сейчас я – тот, кем вы приказали мне стать. И я не посмею отступить от вашего приказа, ибо последствия этого будут страшны для всех нас.

Епископ смотрел на Давида долгим, пристальным взглядом, словно пытаясь прочесть его мысли, а затем медленно вынул из ящика стола свёрнутый пергамент и положил его перед Давидом.

– Вот твоя подорожная грамота, купец Зигфрид Штайнер из Базеля, – сказал он холодно. – Здесь моё дозволение на беспрепятственный проезд и торговлю. Но запомни хорошенько: если тебя поймают и разоблачат, если кто-то узнает, кто ты на самом деле, я объявлю, что грамота была украдена хитрыми жидами, а купец Зигфрид подтвердит это, ибо ему дорога его жизнь. Ты понимаешь, что это значит?

Давид медленно взял грамоту, и внимательно прочёл её. Грамота гласила:

«Во имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Мы, Ульрих, по милости Божией епископ Констанцкий, пастырь и защитник правой веры, сим засвидетельствуем пред всеми, кто увидит сию грамоту и прочтёт её, следующее:

Пусть будет ведомо всем сеньорам, рыцарям, кастелянам, стражникам, мостовым и путевым сборщикам, иным чиновникам и добрым людям, что почтенный муж Зигфрид Штайнер из Базеля, купец благонравный и проверенный, отправляется по делам торговли и службы в земли к северу, и повелеваем мы ему не чинить препятствий.

Мы вручим ему сей свиток с нашей печатью и подписью, дабы был он принят как наш гость и поверенный, и пусть пользуется охраной и благосклонностью от лиц как светских, так и духовных.

Также сообщаем, что вышеупомянутый господин Штайнер имеет при себе вещи мирные и нужные для его промысла, и повелеваем не досматривать его без веской причины, и да не будет он остановлен, задержан, унижен, обобран, избит, оклеветан или подвергнут пошлинам, ибо таков наш епископский указ и милость.

Дано в городе Констанце, в лето Господне 1347, месяца июня, на шестнадцатый день, первый после дня святого Вита, письмом руки нашей и свинцовой печатью во свидетельство.

Ulricus Episcopus Constantiensis
In zelo fidei et honore ecclesiae Dei».

– Я понимаю, ваше преосвященство. Благодарю вас за доверие и милость, которые вы оказали мне, недостойному. Пусть Христос, в которого вы верите и кому служите, будет свидетелем моей верности.

– Что ж, – произнёс епископ, протягивая Давиду руку с тяжёлым золотым перстнем. – Прими моё благословение, сын мой, и иди с миром. Пусть твой путь будет коротким и успешным.

Давид склонился и сдержанно поцеловал перстень, чувствуя отвращение, пробирающее его до костей. Внутри всё сжалось, сердце заколотилось от ярости и стыда, но он не подал ни малейшего признака обуревавших его чувств.

Когда Давид уже направлялся к выходу, голос епископа настиг его с холодной угрозой:

– Помни, Зигфрид Штайнер, или как тебя там – или ты принесёшь мне головы этих еретиков, или я уничтожу твою общину до последнего ребёнка. Не забывай об этом.

Давид не обернулся, лишь молча вышел, снова никак не выразив своих чувств.

На рассвете он уже седлал Ор, любимую гнедую кобылу. Ор на иврите значит «Свет». В седельные сумы он уложил грамоту, вексель на сорок флоринов, мешочек с десятком золотых флоринов и другой, полный серебра, провизию и небольшой тул с арбалетными болтами. Арбалет был крепко привязан к седлу.

Во дворе его ждал отец. Меир выглядел старым и усталым, глаза его блестели от слёз.

– Подойди ко мне, сын мой, – тихо сказал он.

Давид приблизился. Меир положил обе руки ему на плечи, заглянул глубоко в глаза и медленно произнёс благословение на иврите:

– «Да благословит тебя Господь и сохранит тебя. Да осветит Господь лицо своё над тобою и будет милостив к тебе. Да обратит Господь лицо своё на тебя и даст тебе мир».

Он крепко прижал сына к груди, и Давид почувствовал, как старик дрожит от сдерживаемых рыданий.

– Вернись ко мне живым, сын мой. Вернись.

– Вернусь, отец, – тихо сказал Давид, крепко сжав его руки, и одним плавным движением вскочил в седло.

Выезжая из ворот Констанца, он оглянулся на родной город, на дома еврейского квартала, и сердце его сжалось от горечи. Затем он пришпорил Ор и направился по дороге на север, в Шпайер, навстречу своей судьбе и беглым монахам.

Глава 7. Хутор в глубине Шварцвальда

В самой глубине Шварцвальда, там, где хвойные великаны сходятся так близко, что свет солнца едва достигает земли, притаился небольшой хутор. Семья Ганса-земледельца жила здесь уже много лет, отмеряя время не днями и часами, а сменой сезонов и урожаем на огороде. Жена его, Гретхен, женщина крепкая и улыбчивая, по утрам кормила кур и гусей, а потом доила коз, ласково говоря им слова, которые понятны и животным, и детям. Детей у них было трое: старший, крепкий и румяный Отто, средняя дочь Эльза, задумчивая и тихая, и младшая девочка, ещё грудная Хильда.

Их жизнь текла размеренно и тихо, под звук топора в руках Ганса, с радостными криками детей и тихим шебуршанием животных, бродивших по двору. На огороде росла репа, капуста и фасоль; летом Гретхен собирала травы, которые сушила под крышей. Воздух был наполнен запахом хвои, сушёных трав и дымом от очага.

Однажды Ганс поехал на ярмарку в соседнюю деревню Хоэнбах, чтобы обменять несколько кож на соль, которую он давно обещал жене, и медовые пряники детям, о которых они мечтали весь год. Вернулся он поздно, уже в сумерках, усталый, с небольшим мешком соли, свежим хлебом и пряниками, завёрнутыми в льняную тряпицу. Войдя в дом, Ганс не мог понять, почему ломит всё тело, почему так тяжело дышать, а во рту горчит, будто он ел сырую полынь.

– Просто устал, – прошептал он жене, которая встревоженно трогала его пылающий лоб, – пройдёт.

Через три дня заболел Отто. Мальчик побледнел, стал хрипеть и жаловаться, что ему холодно даже в жаркий полдень. На его шее вздулись чёрные, болезненные шишки. Мать растирала их травами, шептала молитвы, но не помогло ничего. На пятый день Отто уже не было.

За ним слегла Эльза, крича по ночам и зовя брата, который будто приходил к ней и звал за собой. Потом заболела маленькая Хильда, она не кричала, лишь тихо стонала и смотрела огромными глазами, пока дыхание её не затихло навсегда.

Ганс, понимая, что именно он принёс эту напасть, стал молчалив и мрачен. В глазах его поселилась чёрная, липкая вина, которая не давала спать, не давала есть и пить, и вскоре он сам слёг с горячкой и кровавым кашлем. Гретхен бродила по дому, ухаживая за больными, пока они один за другим не перестали быть больными и стали просто мёртвыми.

Когда умер и Ганс, что-то сломалось в её сознании. Гретхен перестала видеть смерть. Она улыбалась, обнимала тела своих близких, укладывала их на кровати, укрывала одеялами и шептала тихие слова:

– Спите, милые мои. Спите, скоро всё пройдёт, и снова будет солнце, и снова будет тихо и хорошо.

Дни потянулись, сливаясь в один нескончаемый сумрак. Животные разбежались, кроме одной козы, которая жалобно блеяла во дворе, а Гретхен лишь улыбалась и гладила её, повторяя ей, как и детям, и мужу, и себе самой:

– Всё будет хорошо. Скоро они проснутся, скоро…

В один из таких дней, когда летнее солнце уже клонилось к вечеру, по узкой тропе к хутору приближались два странника. Один высокий, мощный, совершенно лысый и с густой седой бородой. Второй – молодой, худощавый и усталый, глаза его тревожно оглядывали лес и тёмные окна хижины.

Гретхен вышла им навстречу, улыбаясь радостно и немного рассеянно. На руках она держала малышку Хильду, уже несколько дней как умершую. Малышка была укутана в грязную тряпицу, личико её уже почернело и исказилось, но Гретхен не замечала этого.

– Здравствуйте, добрые люди, – ласково проговорила она, покачивая на руках труп ребёнка, – проходите же в дом, будьте нашими гостями. Гость в дом – Бог в дом.

Но странники остановились как вкопанные; младший, взглянув на женщину, побледнел и стал хватать ртом воздух. Гретхен удивлённо смотрела на него, не понимая, почему лицо его исказилось от ужаса, почему старший встал между ним и ею, сурово глядя на её шею, на которой чернели огромные, лоснящиеся бубоны.

– Что с вами, добрые люди? – удивилась она, сделав шаг навстречу. – Вы устали? Проголодались? У нас есть молоко, есть хлеб, и дети сейчас проснутся, я их покормлю…

Старший схватил младшего за руку и с силой потащил прочь, а Гретхен, недоумённо глядя им вслед, шептала, прижимая к груди маленькое мёртвое тельце:

– Странные нынче гости пошли, даже молока не выпили…

Она медленно вернулась в дом, уложила Хильду в колыбельку, погладила её холодную голову, поправила одеяло на теле мужа и запела тихую колыбельную песню, которая когда-то была живой и радостной, а теперь звучала, как дыхание самой смерти, тихо и ласково гуляющей по пустому, обречённому дому.

Глава 8. Сквозь Шварцвальд

После того, как мы покинули тот страшный хутор, мы остановились на ночь глубоко в чаще леса. Деревья вокруг стояли тесно, мрачные и влажные, как будто сам воздух сгущался от их дыхания. Я чувствовал, как мои ноги гудят, словно колокола, а сердце колотится в груди, будто пытаясь вырваться наружу. Мы долго молчали, просто сидели, вслушиваясь в потрескивание костра и шорохи ночного леса.

Вдруг отец Бенедикт поднялся и, посмотрев на меня тяжёлым взглядом, сказал:

– Хватит отдыхать. Бери меч.

Я с трудом поднялся, взял оружие и подошёл к нему. Тренироваться сейчас казалось безумием, но возражать я не посмел. Меч был для меня оружием новым.

– Запомни, Иероним: оружие, будь то меч или дубина, пребывает либо в готовности, либо в покое.

Из положения готовности ты можешь нанести удар без промедления, без подготовки, без замаха. Чтобы нанести удар из положения покоя, сначала придется замахнуться. А в бою, сам понимаешь, это целая вечность.

Мастер отличается от новичка умением переводить оружие из покоя к готовности и обратно так быстро, что глаз не успевает уловить движения.

Ты должен научиться разгонять оружие по кольцевым и воронкообразным направлениям. Кольца – проще. Через них ты почувствуешь поток, плавность, непрерывность. Они учат тебя удерживать оружие в состоянии готовности и незаметно менять направление удара. Начни с пяти фигур вращения – это основа. Они дадут тебе свободу переходов и способность бить откуда угодно. Без этого ты будешь рубить, как плотник, а не как боец.

Воронки – другое дело. Они сложнее, они требуют тонкости, но удары через них выходят быстрее, и главное – непредсказуемее. Противник не успевает прочитать твоё движение, потому что ты сам его не планируешь до конца – ты позволяешь оружию течь.

Работай как одной рукой, так и двумя. Если оружие длинное и тяжёлое – двуручный хват тебе необходим. Но главное – умей комбинировать. Меняй руки, меняй темп, меняй траектории. Оружие должно быть продолжением твоей воли.

Я тренировался до полной темноты. Руки мои дрожали, но Бенедикт оставался неумолим. Он велел мне вырезать дубину из молодого граба и сказал, что удары должны ломать кости, иначе врага не остановишь.

– При первой возможности купим тебе меч, – говорил он. – Ножом, которым ты уже владеешь, хорошо глотки резать в темном переулке, но в серьезной схватке он почти бесполезен.

На следующее утро он бросил руны на землю и помрачнел:

– Погоня близко. Очень близко.

И правда – где-то на грани доступного моему уху послышался заливистый лай собак. Мы сорвались с места быстро, почти бегом. Где-то к полудню Бенедикт остановился и стал искать подходящее место. Мы нашли большой ствол поваленного дерева и подвесили его на крепких верёвках в ветвях над тропой, скрыв растяжку в траве. Кто-нибудь из преследователей обязательно зацепит веревку, и тогда бревно рухнет прямо ему на голову. Это была тяжелая работа, но мы справились быстро благодаря чудовищной физической мощи отца Бенедикта.

Дальше дорога вывела нас к глубокому ущелью. Через него был перекинут мост из кое-как связанных брёвен. Бенедикт спустился под мост, топориком аккуратно подрубил брёвна с обеих сторон так, что мост едва держался и готов был рухнуть под тяжестью если не человека, то лошади точно.

Я, вдохновлённый собственным порывом, вырезал снизу на мосту руну Хагалаз и окрасил её собственной кровью. «Пусть это остановит преследователей», – думал я.

К вечеру мы были совершенно измотаны, но тренировки продолжились – меч, нож, дубина. Ночью я рухнул в сон, едва прикрыв глаза. С утра еле встал – болело буквально всё. Отец Бенедикт снова спрашивал руны о погоне, и выходило так, что её больше нет. Однако погоня была только частью наших трудностей. Еды почти не осталось, и Бенедикт подстрелил камнем из пращи зайца. Я вспомнил, что родился сыном травницы, и по дороге собирал щавель и крапиву, жевал терпкую кислицу, находил сочную землянику и пряную черемшу. В травах и корнях я разбирался, пожалуй, даже лучше отца Бенедикта. Из корней лопуха вечером сварили похлёбку и съели зайца. Теперь я учился и владению пращой.

Следующий день был дождливым, и утром лес погрузился в непроглядную серость, словно сам воздух стал жидким и тяжёлым, как вода в болоте. Мы продвигались медленно, шаг за шагом проверяя землю под ногами. Грязь хлюпала, прилипая к нашим сапогам, а корни, покрытые мхом и мокрой листвой, были скользкими, как свежая рыба.

– Осторожней, Иероним, – предостерёг меня отец Бенедикт, оглядываясь с тревогой. – Если сломаешь ногу, погоня нам больше не будет страшна. Лес сам нас прикончит.

Тропа вела нас вверх, вдоль крутого склона. Снизу доносился шум ручья, а может, мелкой реки, скрытой кустами и деревьями. Влага струилась по лицу, затекала под воротник, холодила спину. Туман клубился вокруг нас, напоминая призраков, выходящих из лесной чащи.

Вдруг мой взгляд зацепился за что-то странное далеко внизу, у самого подножия склона.

– Стойте! Там кто-то есть! – воскликнул я, резко остановившись.

Отец Бенедикт настороженно подошёл ближе, всматриваясь вниз.

– Человек. Лежит неподвижно. Пойдём осторожно, Иероним, – сказал он, двинувшись вниз по скользкому склону.

Мы цеплялись за мокрые кусты и ветки, с трудом удерживаясь на ногах. Несколько раз я чуть не сорвался вниз, сердце отчаянно колотилось в груди.

Внизу картина стала яснее: молодой человек лежал лицом вверх, голова была неестественно вывернута. Он был облачён в дорожный плащ тёмно-синего цвета, когда-то дорогой и красивый, а сейчас мокрый и грязный.

– Соскользнул с тропы вместе с лошадью и свернул шею, – негромко произнёс Бенедикт. – Вон его кобыла. Кажется, она цела. Не спугни её!

Неподалёку спокойно щипала мокрую траву великолепная вороная лошадь. Увидев нас, она фыркнула и подняла голову, настороженно прядая ушами.

– Тише, красавица, – прошептал я, подходя ближе и протягивая руку. – Мы не причиним тебе вреда.

Кобыла не отступила, наоборот, шагнула навстречу, словно давно нас ждала. Я мягко коснулся её шеи, чувствуя под ладонью живое тепло. Я обратил внимание, что седло и сбруя превосходной выделки.

У седла, в потемневших от влаги кожаных ножнах, висел меч. Я заметил его, когда подошёл ближе к кобыле, и рука моя невольно потянулась к эфесу.

Это был не тот изысканный меч, который носят при дворе ради показной доблести и пустых ритуалов. Нет. Этот клинок был создан для дела – для боя, для крови, для выживания.

Эфес – прямой, с небольшой загнутой вниз крестовиной – был стёрт до матовости от долгой службы. Оплётка рукояти, выцветшая, но ещё крепкая, пахла кожей и маслом. Я и сам удивился, с каким уважением потянулась к ней моя ладонь.

Я вытащил клинок из ножен. Лезвие длинное, прямое, без украшений, с глубокими долами, слегка потемневшее от времени и влаги, но не ржавое – кто-то любил этот меч, ухаживал за ним, как за живым. Клинок зазвенел тихо, но уверенно, когда я щелкнул по нему ногтем.

Он был хорошо сбалансирован – центр тяжести чуть ближе к эфесу, что позволяло держать его одной рукой, но чувствовалась в нём скрытая тяжесть, словно в теле бойца, давно знающего свою силу и не спешащего её показывать. В бою он наверняка разрубал плоть и рассекал кости легко и без всяких усилий.

– Прекрасный меч, – пробормотал я.

Бенедикт подошёл и кивнул, пристально глядя, как я держу оружие.

– Это оружие дворянина, – сказал он. – Слишком хорош, чтобы ржаветь в лесу. Значит, и ты должен быть достоин его.

Я опустил меч и медленно вложил его обратно в ножны. Холод металла остался на ладони, как отпечаток судьбы.

Тем временем Бенедикт осмотрел седельные сумки. В них нашлось немного серебра, подорожная грамота и небольшой дневник в кожаном переплёте. Глядя на грамоту, он прочитал вслух:

«Да будет ведомо всем, кто узрит сие письмо, что Фридрих, сын дома фон Таль, отпрыск рода благородного и честного, носит сие имя, герб и оружие по праву рождения.

Сей юноша отпущен от очага родного для дел достойных, воли старших и испытания духа своего на дорогах Империи.

Именем власти, врученной мне господином моим, дозволяю ему свободно проходить земли германские и иные, в пределах закона и порядка.

Повелеваю стражам дорог, мостов и переправ, сборщикам податей и иным блюстителям порядка: не чинить препятствий сему носителю грамоты и относиться к нему как к свободному человеку чести.