Приключения отца Иеронима. Путь на север

Он вышел тихо, затворив дверь, и комната погрузилась в тишину.

Ханна подошла ближе к Давиду, глядя в его глаза, словно пытаясь запечатлеть каждую черту его лица:

– Давид, разве мы заслужили такую судьбу? Разве любить и быть счастливыми – преступление перед Всевышним?

Он осторожно коснулся её щеки, словно боясь причинить боль:

– Ханна, душа моя, не вини небо в наших бедах. Это не небеса посылают нам страдания, а люди. Мы лишь должны выстоять перед испытаниями и сохранить верность друг другу.

– Но, Давид, – её голос сорвался на шёпот, – а если ты не вернёшься? Как мне жить, не зная, жив ты или мёртв?

– Я не умру, Ханна, – твёрдо сказал он, прижав её руку к груди. – Я не умру, – повторил он, – потому что живу не ради себя. Я не могу подвести тебя и не могу подвести наш народ. Верь мне, я вернусь!

Она вынула из рукава тонкую шерстяную ленту синего цвета, которую долго и бережно хранила для их свадьбы, и осторожно завязала её на его запястье:

– Это – знак моей верности. Я соткала её, вложив все мои надежды, чтобы мы были вместе, Давид. Я окрасила её в синий, потому что синий – цвет Завета. Цвет неба над Иерусалимом. Я хочу, чтобы, где бы ты ни был, ты знал: я помню, я молюсь и жду. Пусть эта лента будет твоей цицит в пустыне между добром и злом. Пусть она станет тебе защитой и вернёт тебя ко мне целым и невредимым.

Давид осторожно коснулся ленты и кивнул:

– Обещаю тебе, Ханна, я вернусь. Даже если придётся пройти через ад, я вернусь, чтобы позаботиться о тебе.

Она сделала шаг вперёд и впервые нарушила все условности, мягко и нежно поцеловав его в губы:

– Пусть Всевышний услышит твои слова, Давид. И пусть вернёт тебя живым.

Давид медленно отступил к двери, сердце его сжималось от боли, но лицо оставалось спокойным.

– Молись за меня, Ханна, ибо молитва любящей женщины способна изменить даже очень злую судьбу.

Он вышел в ночную тьму, а Ханна осталась стоять посреди комнаты, сдерживая слёзы и тихо шепча молитву вслед уходящему любимому человеку, которого, возможно, видела в последний раз.

Глава 4. Переправа и разбойники

Долго шли мы с отцом Бенедиктом по руслу узкого ручья, чтобы сбить со следа возможных преследователей и их собак. Холодная вода обжигала ступни, камни ранили их, но мы терпели и не сходили на берег до самой ночи. И лишь когда наступила темнота, мы улеглись прямо на земле, не зажигая огня, и заснули, сжавшись под плащами.

На следующий день мы вышли к Рейну. Здесь река была быстра и широка, шагов сто или даже более. Южный берег, на котором мы стояли, вздымался над водой высоким и обрывистым склоном. Старые ивы, будто скорбя, опускали свои тяжёлые ветви к самой воде. Выше росли величественные буки, их густые кроны переплетались, скрывая небо. Изредка виднелись дубы, могучие и древние, как сама земля.

Северный берег был другим – ровным и низким, покрытым травой и кустарником. Он казался спокойнее и приветливее, но я чувствовал, что спокойствие это лживо, а мягкая трава скрывает сырую болотную грязь.

Мы не медлили. Собрав валежник, связали два небольших плотика, на которые сложили вещи. Затем разделись, завязав одежду и оружие покрепче, и вошли в воду. Рейн обжёг холодом, мгновенно выдавливая воздух из груди. Но я справился с собой и начал дышать ровно и глубоко. Через минуту-другую я почувствовал, как моё тело цепенеет, но продолжал плыть, толкая перед собой плот.

Вскоре я выбился из сил. Течение подхватило меня и отнесло далеко вниз по реке, пока наконец я не выбрался на низкий берег, весь дрожа от холода. Бенедикта нигде не было видно – должно быть, он выплыл на берег гораздо раньше меня.

Едва я успел вытащить из воды свой плотик и развязать одежду, как услышал тихий шорох шагов позади. Я резко обернулся, прижимая к груди свои вещи. Из-за кустов вышли трое.

Иероним и разбойники

Первый был высоким и худым, с узким, хищным лицом. Его кривой нос, казалось, не раз ломали, на подбородке зиял глубокий шрам, а в длинных тонких пальцах он вертел блестящий нож. Одет он был в тёмный кожаный кафтан, запятнанный кровью и грязью. Как я потом узнал, его звали Нагель.

Рядом стоял второй, низкорослый и толстый, с лицом, покрытым красными пятнами, и глазами, которые бегали беспокойно, как у напуганной крысы. Он гнусно ухмылялся, обнажая гнилые жёлтые зубы. Он был одет в грязную рубаху, поверх которой болталась овчинная безрукавка. Подельники называли его Фратце.

Третий, самый страшный, был низок и широк, с мертвенно-бледной кожей и тёмными кругами под глазами. Всклокоченные волосы, грязные и слипшиеся, придавали ему сходство с ожившим покойником. Его взгляд был пустым и тревожным, как у палача. Звали его Трупный Ганс.

– Глянь-ка, Фратце, – голос Нагеля звучал сухо и едко. Он медленно приближался ко мне, лениво крутя в пальцах острый нож. – Похоже, сама река решила нас сегодня угостить. Чистый, гладкий, прямо как с картинки. Интересно, кто это к нам пожаловал такой голенький, а?

Фратце хрипло рассмеялся, почесав покрытую язвами щёку и наклоняясь вперёд, будто рассматривая меня поближе. Его маленькие глазки бегали по моему телу, словно выбирая лучшее место, откуда отрезать первый кусок мяса.

– Ох, Нагель, да ты погляди только, какая белая кожа у нашего гостя. Будто и не человек, а поросёночек праздничный, которого на Шлахфест готовят. Ты думаешь, он на вкус такой же нежный, как выглядит? Мне кажется, давно я не ел кого-то такого молодого и сладенького.

Нагель оскалился в мерзкой улыбке, медленно и с явным удовольствием поглаживая лезвие ножа большим пальцем:

– Ты, Фратце, и правда давно не ел ничего кроме гнилой требухи и той старухи, что еле двигалась. Ты уже забыл, как выглядит хорошая еда? А это тебе не костлявые бабы с дороги и не жёсткие бродяги с мясом, как подошва. Этот, видать, молод, и мякоть у него сочная.

Фратце снова захихикал, от этого смеха меня затошнило. Он шагнул ближе и почти ласково, облизывая потрескавшиеся губы, произнёс:

– Да, Нагель, как гляжу я на него, даже слюнки текут. Сдается мне, лучше сперва позабавиться с таким красавчиком. Жалко сразу сожрать такую прелесть. А потом, глядишь, и на вертел его – на костёр, с травками. Только не пересушить, чтоб сок не ушёл. А то будет, как в тот раз, помнишь, когда мы зажарили монаха?

Нагель кивнул с почти нежной улыбкой:

– Помню, помню, Фратце. Монах был сух и невкусен. Жилистый гад оказался. А вот мальчишки, да ещё такие гладкие, как этот, – совсем другое дело. Мягкое мясо, как у козлёнка. Вкусный, наверное…

Оба разбойника громко и мерзко рассмеялись, а я едва удерживал свой желудок от того, чтобы не выплеснуть наружу всё, что в нём было.

Они медленно подходили ближе, и я с ужасом заметил, что Трупный Ганс что-то жует. Присмотревшись, я чуть не потерял сознание – в его бледных пальцах была детская кисть, наполовину обглоданная. Желудок мой судорожно сжался, к горлу подступила желчь.

Но отец Бенедикт давно отучил меня медлить, когда от этого зависит жизнь. Выхватив нож из узла с одеждой, я кинулся вперёд, изо всех сил вонзив клинок прямо в грудь ближайшего из них – Трупного Ганса. Он выронил ужасную пищу и крепко обхватил меня своими холодными руками, словно тисками. Я бил его ножом снова и снова, чувствуя, как горячая кровь льётся на мои руки, пока резкий удар по затылку не погрузил меня во тьму.

Когда сознание вернулось, я оказался привязанным к дереву. Голова страшно болела, кровь сочилась по лицу. На земле лежал Трупный Ганс, тяжело хрипя и плюясь кровью.

– Э, Ганс, – протянул Нагель, склонившись над умирающим людоедом и с насмешкой в голосе, – дыр в тебе наделали, что в моей старой шапке. Долго тебе не протянуть. Может, тебя первым пустим на жаркое, а? Мясо есть мясо, жалко, если пропадёт…

Ганс закашлялся кровью, лицо его побелело до ужасающей синевы, он цеплялся за жизнь, словно тонущий за соломинку:

– Погодите, братцы! Вы что, с ума посходили? У меня в лесу ухоронка, полная серебра! Полновесного, чистого серебра! Я собирал его три года! Три года собирал, вам хватит на целую жизнь. Заберите его, только помогите, я ещё выживу…

Фратце недоверчиво покачал головой и брезгливо ткнул сапогом в грудь Ганса. Тот болезненно вздрогнул и застонал.

– Эй, Ганс, не держи нас за дураков. С такими ранами, как у тебя, никому не выжить. Скажи уж лучше, где твое серебро спрятано, и мы быстро тебя прирежем, чтоб не мучился. По-дружески, без злости.

Ганс замотал головой, отчаянно выплёвывая кровавую пену, его глаза были полны ужаса и ненависти:

– Нет уж, гады проклятые! Сначала помогите! Вытащите меня! Перевяжите! Я вам серебро отдам. Если не хотите помочь – так и сдохну вместе с тайной, никому ничего не достанется!

Нагель присел рядом на корточки и спокойно улыбнулся Гансу, как улыбаются ребенку, который не понял простого урока:

– Слушай сюда, старина Ганс. Ты думаешь, мы тебе поверим? Ты умрёшь раньше, чем мы сделаем три шага к твоей ухоронке. Но серебро нам и правда пригодилось бы, коли ты его не выдумал. Подумай, может быть, лучше всё-таки сказать, где оно лежит? Мы хотя бы похороним тебя по-людски… ну, кости точно похороним, которые останутся… да и имя твоё помянем добрым словом, когда пропивать твое серебро будем.

Ганс закрыл глаза, шумно выдохнул и закашлялся снова:

– Шиш вам, ублюдки! Или мясо, или серебро, выбирайте…

Фратце посмотрел на Нагеля и пожал плечами, оскалившись:

– Ну что ж, Нагель, похоже, Ганс совсем спятил перед смертью. Давай-ка подождём чуть-чуть, когда он отъедет, а потом мяско на огонь, зажарим его, да и забудем про его сокровища.

Нагель грустно вздохнул, как бы соглашаясь с неизбежным:

– Да, Ганс, неразумно ты поступаешь. Сдохнешь в муках – и всё зря, серебро-то пропадёт. Ну да ладно. И правда: или мясо, или серебро. Твой выбор…

В этот момент за спиной разбойников бесшумно появился отец Бенедикт. В руке он держал свой короткий меч, испещрённый древними рунами, знакомый мне ещё по аббатству.

Нагель и Фратце мгновенно разошлись в стороны, атакуя с двух сторон одновременно: Нагель ловко бросился с ножом, Фратце – тяжело и яростно, с огромной дубиной в руке.

Но отец Бенедикт был спокоен и быстр. Одним плавным движением он шагнул вперёд, уклонившись от дубины, а меч его описал короткую смертоносную дугу, вспоров грудь Фратце. Разбойник упал на землю с тихим хрипом.

Нагель рванулся вперёд, нож его сверкнул, целя в шею Бенедикта, но тот лишь повернул запястье, и меч пронзил Нагеля насквозь. Разбойник замер с широко раскрытыми глазами, словно не понимая, как смерть могла его настигнуть.

Потом отец Бенедикт неторопливо подошёл к Трупному Гансу, глядя на него с холодным презрением.

– Проклятый мертвяк, – пробормотал Бенедикт без эмоций и одним движением пригвоздил его к земле.

Он аккуратно вытер клинок, разрезал верёвки на моих руках и помог подняться.

– Да, – спокойно сказал он. – Надо тебя учить драться. А то боец из тебя…

Меня шатало, голова кружилась. Холод пронизывал насквозь. Я быстро оделся, стуча зубами. Мы похоронили останки бедной девочки, которой кормились людоеды (меня рвало, а Бенедикт оставался бесстрастен), и ушли в северные холмы, не оглядываясь на безжизненные тела разбойников. Впереди был лес Шварцвальд, мрачный и молчаливый, и мы знали, что путь наш будет ещё труднее.

Глава 5. Следствие Гюнтера фон Штайна

Брат Хартмунд сидел в кабинете покойного аббата Ионаса. В просторной комнате витал тяжёлый запах старой бумаги и чернил, смешанный с тонким ароматом свечного воска и ладана. Сквозь узкие окна пробивался тусклый дневной свет, отражаясь в завитках пыли и освещая пергаменты, разбросанные по столу. Перед монахом лежал странный свиток, который брат Хартмунд недавно обнаружил в келье сбежавшего отца Бенедикта. На старом пергаменте красивым, но резким почерком были записаны тревожные слова:

«Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей, пронзенный копьём, посвященный Одину, в жертву себе же, на дереве том, чьи корни сокрыты в недрах неведомых».

И чуть ниже:

«Никто не питал, никто не поил меня, взирал я на землю, поднял я руны, стеная их поднял – и с древа рухнул».

Хартмунд, еще крепкий старик лет шестидесяти, худой, высокий и прямой, с проницательными светлыми глазами и аккуратно подстриженной седой бородой, задумчиво провёл тонкими пальцами по этим странным строкам. Монастырский летописец и хранитель библиотеки, он с юности любил старые тексты, находя в них особую мудрость и красоту. Но сейчас древние строки тревожили его сердце, намекая на страшное и непостижимое. Хартмунд понимал, что убийство Ионаса было не случайным – скорее всего, это была жертва Одину. И, возможно, благодаря этому страшному деянию чума вдруг покинула монастырь, прекратила убивать и мучить людей. По крайней мере, эти события легко увязывались между собой в логическую цепь, но принять эту логику было непросто. Сомнения истерзали его душу, и он тяжело вздохнул.

Брат Хартмунд и фогт Гюнтер фон Штайн

Размышления старого монаха были прерваны громким топотом и резкими голосами во дворе. Дверь кабинета распахнулась, и внутрь ворвался высокий и дородный мужчина в кольчуге и чёрном плаще – фогт Гюнтер фон Штайн. Его широкое лицо с густыми рыжими усами было красным от гнева, а серые глаза сверкали жёстко и безжалостно.

– Ты главный здесь? – грубо спросил фогт, смерив старого монаха презрительным взглядом.

Хартмунд, медленно подняв голову, спокойно ответил:

– Сейчас, по воле Божьей, да. Моё имя – брат Хартмунд.

Фогт, не здороваясь, бросил на стол свиток с красной епископской печатью и жёстко произнёс:

– Это приказ епископа Ульриха. Читать умеешь, монах?

Хартмунд спокойно взял свиток и прочёл:

«Повелеваю всем, кто верен Господу и Святой Матери Церкви, оказывать полное и немедленное содействие моему представителю, благородному Гюнтеру фон Штайну, фогту города Констанца, в расследовании ужасных злодеяний в аббатстве Святого Августина. Всякое непослушание будет расценено как предательство веры и Святой Церкви. Ульрих, епископ Констанцский».

Хартмунд сложил свиток и кивнул:

– Я отвечу на твои вопросы, господин фогт, но только при одном условии: я буду сопровождать тебя во всех твоих поисках в стенах монастыря и за его пределами.

Фогт нахмурился и нехотя согласился:

– Хорошо, будь рядом, только не мешайся под ногами. А теперь отвечай: кто такие эти беглые монахи? И почему вы так быстро похоронили убитых?

И Хартмунд сдержанно, но подробно рассказал о Бенедикте и Иерониме. О том, как первый был мудрым и авторитетным старцем, второй – любознательным и добрым юношей. Объяснил, что убитых похоронили быстро, ибо мёртвым не место среди живых, особенно в дни эпидемии.

Фогт слушал, не скрывая раздражения, а затем приказал привести собак. Им дали понюхать старые рясы беглецов, и вскоре весь отряд отправился к тому злополучному дубу, на котором нашли тело аббата Ионаса.

Место было тихим и мрачным: огромный дуб с раскидистыми ветвями, почерневший от крови сейд, запах смерти, ещё не рассеявшийся в воздухе. Собаки нервно тянули поводки, но затем уверенно взяли след, который привёл их к небольшой хижине Бенедикта на краю болот. Внутри было пусто, пахло травами и сырым деревом. Отсюда след беглецов вёл на запад, к ручью, где полностью затерялся.

Фогт отправил нескольких солдат с собаками вдоль ручья, а сам вместе с Хартмундом и остальными отправился верхом в Штайнвальд. Они въехали в деревню к полудню, увидев жалкие дома, вросшие в землю, и бледные лица жителей, с опаской смотревших на вооружённых всадников.

Старый священник Ансельм, ещё недавно умиравший от чумы, теперь уже мог сидеть на пороге своего дома и тихо молиться. Он долго рассказывал фогту об Иерониме, вспоминая, каким любознательным и добрым мальчиком тот был, и как часто он задавал вопросы, на которые у Ансельма не было ответа. С горечью Ансельм вспомнил и о том, что мать Иеронима, травницу Элизабет, сожгли, обвинив в колдовстве, пока он метался в бреду.

– Не совестно ли было Ионасу обвинять её в пришествии чумы, когда именно она варила ему мазь с мятой от почечуя? – печально закончил священник.

Фогт фон Штайн не поверил ни единому его слову и приказал обыскать каждую хижину в деревне, но беглецов не нашли. Тогда он собрал всех жителей и, сверкая глазами, объявил:

– Слушайте внимательно! Бенедикт и Иероним преданы анафеме! Кто укроет их, тот станет врагом Святой Церкви и лично моим! Я сам выпотрошу мерзавца, который осмелится укрыть беглецов!

Люди молчали.

К ночи отряд вернулся в монастырь. Вернулись солдаты с собаками и сообщили, что след потерян полностью.

Фогт вновь допрашивал братию, раздражённый и злой. Монахи растерянно припоминали странности беглецов: их ежедневные купания в ледяной воде и чрезмерную чистоплотность.

Фогт резко обернулся к Хартмунду:

– Ты развёл тут гнездо язычников, старик, под носом у самого аббата?

– Я лишь скромный летописец, – ответил Хартмунд холодно. – Главным здесь был Ионас, а не я.

Разошлись в раздражении. Но утром Хартмунд всё же решил поделиться с фогтом своими мыслями и предположил, что Бенедикт, будучи, вероятно, мастером рун, мог направиться в родные края, на север.

И тогда фогт фон Штайн собрал отряд и отправился к Рейну. Брат Хартмунд, поразмыслив, решился сопровождать его. Было уже позднее утро, солнце стояло высоко, и его лучи резали глаза, отражаясь от полированных шлемов солдат и водной глади широкой реки. Копыта лошадей, поднимая пыль, громко стучали по сухой дороге, и звук этот разносился далеко, пугая птиц и заставляя крестьян поспешно прятаться в домах. Ближе к реке собаки внезапно снова взяли след, который привел их на высокий берег Рейна. Здесь отряд остановился. Широкая река блестела в полуденном свете, её течение было стремительным и мощным. Запах речной воды смешивался с ароматом прибрежных трав и влажного ила. На противоположном берегу тянулись зелёные луга, ближе к реке поросшие высоким камышом и редкими ивами, склонившими ветви к воде.

Фогт фон Штайн долго смотрел на реку, задумчиво теребя кончики своих рыжих усов. Рядом с ним нервно топталась лошадь, чувствуя тревогу хозяина.

– Чёртовы беглецы, – пробормотал фогт, недовольно хмурясь. – Как будто специально выбрали самое гиблое место, чтобы нам усложнить жизнь.

– Господин фогт, ваш приказ? – спросил один из солдат, молодой крепкий парень с испуганным взглядом. – Будем переправляться?

Фогт медленно повернулся и кивнул:

– Да, плывём. Держитесь за гривы покрепче, и без паники. Вещи повыше, чтоб сухими остались!

Люди торопливо снимали тяжёлые доспехи, одежду и оружие, увязывали всё в кожаные мешки и крепили к сёдлам лошадей. Первым осторожно вошел в воду сам фогт, тяжело дыша и чувствуя, как ледяная вода охватывает его грудь. Он крепко схватился за гриву своей кобылы и осторожно направил её в поток. Лошадь фыркнула, заколебалась, затем решительно двинулась вперёд, преодолевая течение. Остальные последовали за ним, крича, ругаясь, а порой и отчаянно молясь вслух.

Хартмунд переправлялся последним, с трудом удерживаясь на плаву. «Слишком я стар для этого», – думал он. Ледяная вода обжигала, холод пробирал до костей, но он молча и терпеливо смотрел на противоположный берег, твердя про себя молитву.

Наконец отряд выбрался на илистый берег. Солдаты, дрожа от холода, стали торопливо одеваться. Фогт сурово огляделся вокруг и приказал снова спустить собак.

Те долго кружили, чихая и фыркая от влаги, но вскоре одна из собак громко залаяла и повела людей вниз по течению реки. Шли осторожно, внимательно всматриваясь в заросли кустарника и высокую траву. Через какое-то время раздался резкий, задыхающийся крик одного из солдат:

– Сюда, сюда скорее! Здесь трупы!

Фогт стремительно бросился на голос, раздвигая густой кустарник. Увиденное заставило его застыть на месте. Ужас и омерзение охватили его. Вороны, громко каркая, неохотно и тяжело разлетались в стороны. Перед ним лежали три обезображенных трупа. Один – жестоко зарубленный, со страшной раной от меча, двое – заколотые точными ударами. Неподалёку нашли кости и останки, которые явно были человеческими, а в воздухе стоял отвратительный запах разложения.

– Людоеды! – прошептал один из солдат, прикрывая лицо ладонью. – Проклятое место…

Фогт фон Штайн наклонился над трупами, внимательно рассматривая раны.

– Здесь поработал опытный боец, – задумчиво произнёс он. – Удары точны, уверенны. Неужели это сделал старый монах?

Хартмунд приблизился к нему, пристально глядя на страшную сцену:

– Отец Бенедикт многое умел, господин фогт, – тихо сказал он. – Он не так прост, как кажется.

Фогт сурово взглянул на старого монаха и приказал продолжать путь. Собаки снова взяли след и повели их дальше, прочь от реки, к северной кромке огромного, мрачного леса – Шварцвальда.

Когда отряд подъехал к опушке, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо кровавыми и оранжевыми красками. Лес стоял перед ними, как живая тёмная стена, от которой веяло холодом, сыростью и неведомой угрозой. Из глубины леса доносились неясные, тревожные звуки: хруст веток, шелест листьев, отдалённое, почти неразличимое уханье совы.

Солдаты замялись, тревожно переглядываясь. Один из них, самый молодой, тихо произнёс:

– Господин фогт, может быть, лучше подождать до утра? Ночью идти туда – самоубийство.

Гюнтер фон Штайн резко обернулся и мрачно посмотрел на солдата:

– Ты хочешь, чтобы беглецы ушли от нас? Они убили вашего аббата, разве вы забыли?

Он перевёл взгляд на тёмный лес и процедил сквозь зубы:

– Мы идём сейчас. Если кто боится – оставайтесь здесь.

Отряд молча повиновался, входя в густые заросли. Ветви деревьев смыкались над головами, погружая всадников в сырую, угрюмую темноту. Лошади тревожно всхрапывали, переступая ногами по вязкой земле, покрытой толстым слоем мха и опавших листьев. Запах влажного дерева, мха и гниющих растений наполнял воздух, который казался тяжёлым и давящим.

Хартмунд ехал рядом с фогтом, не отрывая глаз от тропы, тихо молясь и стараясь не поддаваться страху, медленно наполнявшему его сердце.

– Всё в руках Господа, – произнёс он, стараясь придать голосу твёрдость. – Только Он решает, что мы здесь встретим.

Фогт не ответил, лишь молча сжал рукоять меча, готовый ко всему, что могло подстерегать их в этой непроглядной лесной тьме.

Глава 6. Под новой личиной

Давид стоял в небольшой комнате под самой крышей, и тусклое предвечернее солнце заливало её мягким, янтарным светом. Перед ним на грубо сколоченном столе лежали ножницы, бритва, новая одежда, тщательно подобранная отцом, и овальное бронзовое зеркало, которое он с опаской отодвинул в сторону, не решаясь пока взглянуть на себя.

Он глубоко вздохнул и взял ножницы. Металлический звук щёлкающих лезвий больно отозвался в его сердце. Каждая прядь бороды, отсекаемая ножницами и падающая на деревянный пол, казалась частью его самого. Он сбрил пейсы, которые всегда гордо носил, чувствуя, как с каждым движением бритвы уходит часть его веры, его сущности. Затем, тяжело дыша, он снял молитвенный талит-катан, отложил его бережно в сторону, коснулся ладонью груди и тихо прошептал мольбу о прощении, обращённую к Богу Израиля.

Ему было нестерпимо стыдно. Казалось, невидимые глаза предков смотрят на него с укоризной из всех тёмных углов комнаты. И всё же он продолжил – сменил свою привычную одежду на тёмную тунику немецкого покроя, кожаный камзол и дорожные сапоги. Поверх накинул тяжёлый плащ, вооружился коротким мечом и кинжалом. На груди висел деревянный крестик, который обжигал его тело, словно раскалённый металл. Он глубоко вздохнул и медленно приблизил зеркало к лицу.

Отражение было словно чужим. Это был не еврей Давид бен Меир, а суровый, опасный человек с проницательными глазами цвета ночного неба, резкими скулами и жёсткими линиями подбородка. Взгляд был хищным и холодным, словно клинок в руках опытного воина. Давид отвернулся, сердце его бешено стучало.

Затем он медленно сел, прикрыл глаза и ровно задышал, погружаясь глубже в своё сознание, в привычное для него пространство сефиры Есод. Перед его внутренним взором возник образ беглецов. Отца Бенедикта он однажды видел издалека на городской улице: огромный монах с широкой грудью и могучими плечами, лысый, с тяжёлым суровым взглядом и седой бородой. Иеронима он не встречал никогда, но легко представил молодого любознательного монаха, взгляд которого был полон сомнений и тревог. Давид мысленно перебрал всё, что знал о них, собирая информацию по крохам, но быстро понял, что здесь логика бессильна, ибо сведений было мало.