Рекурсия Анны

— Это супрематическое зеркало. Я в него медитирую, — ответил я.

— Ага.

«Ага» меня ещё больше насторожило. И точно. После отвлекающей атаки в лоб Анна зашла с тыла.

— Слушай, а тебе без обычных зеркал не скучно? Не скучно хоть иногда на себя со стороны посмотреть? — грустно сказала она, с сомнением оглядываясь вокруг.

Да… Нет, прав всё-таки Галилей. Какой бы женщина ни была хоть самой продвинутой, но… всё-таки она вертится… перед зеркалом.

— Нет, — мужественно ответил я, — мне себя и изнутри неплохо видно.

…

Так в нашей квартире появился мой портрет. Хоть и незаконченный. А в супрематическом зеркале моё отражение.

— Ты должен видеть, как видят тебя мои глаза, — убедила меня Анна.

— Да… Пикассо бы заинтересовался…, — сомнительно ответил я, разглядывая картину.

…

Да. Истинное произведение искусства не требует рационального анализа. Я бы даже сказал, оно весьма активно ему протестует. И нет, мне очень нравятся картины Анны. Но…, как бы так сказать… В общем, такое впечатление, что они тоже зрячие. Нет, не подглядывают. Но ощущение, что если попытаться понять их красочный мир, заглянуть в их картинную душу, они обязательно отзовутся и ответно раскроют глаза. И заглянут в душу тебе. Эх…, да что там. Ведь по большому счёту, мы с картинами даже телесно родственно срифмованы: у нас — кости, у них — плоскости. Что уж говорить в плане души — в них мы вообще одними красками писаны.

М-да…, не Гомер, в экфрасисе я не силён.

И да, я очень уважаю и абстрактное, и современное искусство. А Малевич с его Чёрным квадратом вообще бог, если учесть кэпэдэ: четыре линии плюс две краски — и стопроцентная запоминаемость. Супрематизм это единственный случай в истории, когда абсолютно абстрактная идея получила абсолютное материальное воплощение. У Анны, конечно, всё не так. Вообще не. Изобразительное искусство идёт по тому же пути, что и письменность — которая началась со вполне понятных идеограмм, перешло к буквам, а потом и вовсе к иероглифам.

Анна же пошла ещё дальше — её иероглифы как будто начинали оживать. Э-э…, в общем, как у Монтеня — «я рисую предмет в движении… от одного дня к другому, от минуты к минуте». Вот. И её картины поэтому всегда не завершены — но не завершены не композиционно, а вот именно что будто находятся в движении — и ты, глядя на них, пытаешься разглядеть, что произойдёт в следующий момент. Вот я и смотрел, пытаясь проникнуть.

…

И любопытная Луна тоже — по ночам сначала с недоверием, а потом со всё большим изумлением разглядывала ежедневно меняющиеся интерьеры: Анна вдохновенно творила добро — и оттого ещё и квартира ожидала каждое утро с нервической дрожью, хотя и с нетерпением — что ещё с ней вытворит эта творческая девица, а я с большим интересом каждый раз осваивался во всё новой и новой — уже нашей квартире.

А она ещё говорила, бохо. Вот оно — настоящее бохо.

MoMA, Centre Pompidou, Tate Modern…, The Guggenheim/von Rebay, Museo Soumaya, M+… Эх, ребята… Куда вам до моей…, точнее, Анниной…, в общем, нашей отныне живой Галереи творимой географии.

**** ****

Она любила перебирать мои книги, листать, хмыкать на некоторые из них удивлённо. Это она, когда незнакомую находила. А меня удивляли пробелы её образования — то потрясающая начитанность и эрудиция, а то незнание просто-таки обязательных к прочтению книг.

Сама она, правда, трактовала свою неграмотность в уже привычном для меня ключе:

— Знаешь, я чувствую, книги большую роль в рекурсиях играют.

— В каком смысле?

— К примеру…, знаешь…, как Тлён, Укбар, Орбис Терциус.

— Укбар знаю точно. На границе Персии и Турции.

— Да…? Ни фига себе у меня пробелы в географии… Ладно. Ну вот. Не знаю, как точно… Сама же не сталкивалась… Но смотри…, человек ведь через сумму своих вероятностей и сам интертекст, правда? Но не только наши физические выборы развилки миров порождают. Фантазия авторов тоже. Может, не всех, может, только тексты талантливых… А может, самых гениальных и вообще новые миры творят. И литературный сюжет…, случается, прямо с ума сходишь, как за героев страшно бывает…, сюжет таким живым становится, что неотличимый уже…, вплетается в ткань реальности — а может, и не только существующей, но ещё и свою собственную порождая… А…?

— Ага. То есть, автор, убивая по сюжету героя, на самом деле может стать убийцей?

— Не каждый. Только талантливый. Эти все, почитай, убийцы, насильники и растлители малолетних.

…

Интересно, это она всерьёз? И я задумался… Да… Ну а и да, в принципе, куда там серийным маньякам до автора сценария какого-нибудь боевого сериала вроде Chronicles of the Intrepid, шедшего когда-то на одном из местных кабельных каналов…

— А читатели продолжают, порождая своими прочтениями ещё целый веер проток вселенных в дополнение основному руслу.

— Ненаучный литературоцентризм. Книги важны, но не до такой степени. Теория невероятностей, блин.

— Наверное… Возможно, и не играют. А возможно, не так уж и важны… Помню, кто-то даже сказал, что книги ничему не учат, а литература никого не воспитывает. Забыла, кто.

— Строгов. Наверняка. Он на старости лет пессимистом стал. В «Глухих окольных тропах», наверняка.

— Нет. Строгова не читала. Но моё его незнание как раз на то и намекает. Может, в моём мире такого писателя и нет вовсе.

…

Меня же наоборот — её незнание Строгова убедило в том, что в данном вопросе верх остался за мной. Хотя…, в чём-то Анна, вполне возможно и…

Меня ведь самого ещё в школе вечно злило это учительское: в чём смысл произведения? Или о чём нам хотел сказать автор? Что за идиотские вопросы! Абсурд! Сколько читательских прочтений — столько и вариантов. И только инкубаторские клоны могут одинаково ответить на них.

Что есть авторский художественный текст? Это не сам смысл, не аргументированное изложение смысла, не художественная репрезентация смысла, не графическое воплощение смысла, — всё не оно, — текст смысл не растворяет и не рафинирует никак, — любой художественный текст лишь расстановка писателем слов-паролей на пути сюжета. В попытке навести на след собственной мысли. Тщетной, увы… — такова уж топология письма и полифония тезауруса: даже при абсолютно правильном угадывании всех писательских смысловых шифров — путь, проложенный писателем, и путь, пройдённый читателем, не всегда приводят в одно и то же место. И это «не всегда» случается практически всегда.

Издержки процесса сублимации? Отнюдь. Просто всё — против. И вовсе даже дело не в математике и её святой и благословенной хиральности — то есть не только потому что взгляды писателя и читателя устремлены навстречу, а от перемены мест слагаемых сумма меняется радикально. Всё много…, нет, не глубже, а выше. Текст как Мультивселенная, где каждое новое прочтение — новый космос. И… как там у Грега Бира в одной из книг? «Я вижу вселенные, связанные, словно страницы Библии, и я знаю номера этих страниц»? М-м…

Так что — нет, гипотеза Анны ничем не фантастичней всех остальных её фантокружев. Нехорошо в ней только то, что так любой мир может оказаться последствием чей-то случайной выдумки или нечаянно сказанного слова. Да и вся Вселенная. И хорошо ещё, если это слово не матерное.

**** ****

Я проснулся и пошлёпал ладонью по постели. Эх… Одно плохо с ранними жаворонками — мне всё время хотелось Анне сюрприз сделать в виде кофе в постель — и ни разу с этой Аустрине не получилось. Другое хорошо — Анна больше любит чай. А чай у меня почему-то вечно не очень как-то заваривается.

Quod erat demonstrandum — зачем расстраивать любимую женщину? И я снова закрыл глаза.

**** ****

— Нет. Не знаю как насчёт звучащих струн, я бы другую метафору применил — с электроном, хотя она, думаю, ещё меньше понимания бы внесла — потому как большинство электрон представляет в виде маленького кругляша, вращающегося на орбите вокруг большого кругляша, который ядро атома — как на научно-популярных картинках любят рисовать. Но это в корне неверно — на самом деле всё вовсе не так — электрон в каждый момент времени одновременно находится во всех точках своей орбиты. То есть рисовать его нужно не как кругляш, а как сплошной обод вокруг ядра. А ещё можно аналогию со спицами в велосипедном колесе — которые во время вращения тоже…

— Наконец-то! Ты понял! Так и с человеком, хоть он и много многомерней. Ладно, если для тебя так ближе, пусть: человек — как электрон. Точней, электрончик.

— Электрончик? Что за сюсюканье? Зачем эти уменьшительно-ласкательные?

— Сюсюканье?! — Анна возмутилась. — Да при чём здесь? Просто он маленький. Едва заметный.

— Едва? Ага.

— А ты что, его хорошо видишь?

— Смеёшься, что ли? Электрон вообще невозможно разглядеть невооружённым глазом.

— Да…? А я вижу. Замечаю иногда.

— Да не способен глаз электрон увидеть. Это физически невозможно.

— Хочешь сказать, лягушки меня обманули?

— Какие ещё лягушки?

— Ой…, и правда…, а какие? Я как-то даже не догадалась их спросить. Маленькая была, невоспитанная. В общем, цветом зелёненькие, у нас в пруду жили.

— Зелёненькие, значит. И по-человечески разговаривали?

— Смеёшься, что ли? Как лягушки могут по-человечески говорить? Только в сказках. Это я с ними общалась.

— Квакала, что ли?

Анна почему-то засмущалась.

— Ну…, что значит, квакала? Это…, оно как-то само получилось. По-лягушачьи. Да ты сам знаешь — бывает так: слушаешь-слушаешь… и… — раз…

Я стоически принял на веру её заявление и продолжил допрос.

— Пусть. Ладно, по-лягушачьи… Про электроны…

— Да нет, я сидела на берегу пруда и читала лягушкам книгу не помню кого, помню, что вроде немца какого-то, «Структура реальности» называлась. А лягушки слушали. А когда узнали, что вспышки в их глазах, оказывается, не волшебные мошки, а вызваны фотонами света, всё и открылось. А потом я у них училась по-лягушачьи смотреть. И — вот. Научилась. И…, наверное, всё же ты прав — электрончик намного солидней смотрится, чем фотон.

Солидней, да… Всё-таки странные какие-то отношения у Анны с окружающим миром. А она между тем продолжила:

— Ладно, подчиняюсь диктатуре — пусть будет электрон. Как человек. И все эти его миры, про которые я тебе тут заплетаю, никакая не стопка отдельных картинок. Это одна картина — но очень многомерная.

— Ещё одно или несколько измерений? Не похоже. Тогда бы мы на каждом шагу на неоправданные нарушения закона сохранения энергии натыкались. А этого не происходит. Не натыкаемся.

— Нет, да что вы там со своей наукой волюнтаристы такие! А мы?

— Вы — это кто? Кто — не волюнтаристы?

— Мы — люди! Люди — неоправданные! То, как они думают. Когда мысли из ниоткуда появляются — это тебе что? Не нарушение закона?

— Ладно, проехали. Пусть. То есть и я-который-здесь сейчас не в одной-единственной реальности живу, не однокоординатно позиционирован, а в течение жизни слегка вибрирую? Как бы размываюсь по ближайшему пространству реальности?

— Да…, красиво так размываешься… и как бы ещё плавненько так вращаешься. И слегка волнуешься. Каждый человек — вечно цельная траектория от так называемого рождения до так называемой смерти. Волнующаяся траектория, полностью заполняющая собой бесконечную Вселенную. Вот такой ты и есть.

— Я? Ага, нашла орбифолд. Не-ет…, это ты у нас — «женщина мерцающей судьбы». А я…? Вообще никогда не волнуюсь. Стальные нервы — можешь потрогать. — И я выпятил бицепс.

— Ой-ой-ой. Iron Man.

— Armored Man. В плане комиксов у тебя явный пробел в образовании.

— Ага. А говоришь, никогда не перемещался. Творец изменчивых фракталов. Волнуешься — в смысле, как волна.

— А-а…

…

Что к чему? Анна тоже иногда говорит глупости. И рассказывает сказки. Пусть. Зато если предположить, что данная интерпретация с электроном верна, проблема телепортации сразу перейдёт из чисто фантастических во вполне технически осуществимые.

…

Я сидел и размышлял. Анна ушла куда-то на кухню. Погромыхала там какими-то кастрюлями, похлопала непонятными дверцами, чего-то повздыхала. Потом вернулась, подошла сзади и обняла меня за шею. Опять вздохнула.

— Знаешь…, я вот сейчас подумала… Может, насчёт лягушек я чего-то и того…? Ведь и вправду — на каком языке можно было с ними разговаривать? Может, это просто сказочные детские воспоминания? Аберрация памяти? — сказала она грустно и как-то даже тоскливо.

Я посмотрел на Анну. Да…, ей, по-моему, и вправду грустно было расставаться с такими прекрасными воспоминаниями. Чёрт… Я подумал.

— А может, просто ты в детстве в сказочной стране жила, а потом как-то оттуда через зеркало в наш прозаический мир перенеслась? С какой-нибудь булычёвской планеты Кви-да-ква? — сочинил я ей в утешение.

Анна посмотрела на меня с уважением.

— Слушай…, а ведь и точно. Да. Блестяще… Эх, зря я вас, учёных… Оказывается, ваш научный подход тоже иногда…

И ушла, удовлетворённая и успокоенная. Ну и ладно. Пусть и дальше рассказывает сказки, если ей в них так комфортно.

**** ****

А иногда она наоборот — демонстрировала очень даже научный склад ума. Как-то утром я на странную тему задумался — про связь Древа Познания и Камасутры. В смысле, интересно стало, а как Адам с Евой в первый раз сексом занимались? Это тот самый плод просвещения с запретного Древа им информации подкинул насчёт того, что — куда?

К моему стыду, по данному вопросу Анна высказала намного более научную версию:

— Да сами они — методом тыка.

**** ****

— Да ну как? Нет. Что ты. Разум — удел исключительно сложных организмов. Высших. Переход количества в качество. Проявление эмергентности. А всякие простейшие по большому счёту всего лишь биологические автоматы. — Я не терял надежды научить Анну логическому мышлению.

— Как…? — Анна учиться не хотела. — Ты хочешь сказать, у инфузорий нет души? С ума сошёл. Хотя бы у туфелек?! Да неужели же у столь чудно устроенного создания с миллионом волнующихся ресничек нет души?!

Нет, ученик она трудный.

— Да не спорю я, вопрос есть. Есть. Как — за счёт чего безмозглое одноклеточное вырастило себе такую сложную организацию? Одни их трихоцисты чего стоят. Правда, ресничек у них не миллион, а на пару порядков меньше.

— А как они целуются! Целуются — как!

— Да нет, это ж…

— Да знаю — обмен генетическим материалом, но суть-то не в том! В идее — суть! Это же первый секс. То есть совокупление не ради размножения. А там уже один шаг до любви!

— Но вообще-то суть этих поцелуев — то есть коньюгации как обмена генетическим материалом именно и как раз ради размножения. Хотя…, насчёт идей тебе, может быть, и виднее. Но…, ну…

Реснички? Эх, вот же ж фантазия у человека. Хорошо ещё, что она про какие-нибудь Dictyostelium не вспомнила, у которых три пола. И я посмотрел на мольберт, который только что переставил из середины комнаты в угол — действие как раз и породившее эту войну миров.

— Ну что это такое, ну как можно?! Ладно, инфузории — они хоть живые. Но это-то уже совсем чересчур! Как это мольберту не нравится в углу стоять? Может всё же тебе не нравится, а не мольберту?

— Да ты посмотри на него! Вон он какой грустный. — Анна пытливо заглянула мне в глаза, пытаясь отыскать там проблески эмпатической солидарности к мольберту. Не нашла. Я — настоящий мужчина. Я вступил в бой.

— Что?! Нет! Нашла цукумогами. Какой-то тотальный анимизм! Воинствующий антропопатизм! Магическое сознание какое-то прям. Вещи эмоций не испытывают — у них отсутствует для того соответствующий орган. В твоих терминах — души.

— Есть у них душа! Есть.

— Ткни пальцем, в каком месте.

— Знаешь, человеку тоже мозг на какие хочешь дольки шинкуй, а ни души ни ума не обнаружишь. Или скажешь, прям на полочках разложено?

— Ну, не на полочках, но насчёт ума всё же можно и поспорить…, эх, — ладно. Ладно, уела. И всё же?

— Да всякая трава — плоть, понимаешь? Разница между вещью и тобой не в том, что у тебя душа, а у мольберта нет — душа есть у всех, и разница всего лишь в её расположении: у вещей она не внутри, а снаружи. Мы — их одушевляем. Понимаешь? Мы — носители их душ. Вот. Я ношу душу мольберта. И ещё многих разных своих любимых вещей. Они через меня чувствуют — и боль и радость. И обиду. Никогда в эту сторону не думал? А вдруг это наша великая цель? В одушевлении всего неодушевлённого? Всей Вселенной?

— Опасное рассуждение. Опаснейшее. Следуя данной логике, можно договориться до того, что и у нас кроме разума внутри ничего нет — что и у нас душа снаружи. И получится, что наше одушевление происходит извне. А раз так, то следующим шагом будет признание, что скорее всего, оно ещё и централизовано.

— Во-от… — Анна хитро на меня прищурилась.

— Нет-нет! Стоп. А самоодушевление в процессе самопознания ты отрицаешь напрочь? Ту самую эмергентность?

— Я вообще ни при чём. Это ты сам до Вселенской Души договорился.

— Вообще-то, не я. Понимаешь, есть такая теорема — о неполноте. Объяснять не буду, короче, это даже не я, а Гёдель.

— А вот не надо всякую логическую дырку Гёделем затыкать. Сколько можно над бедным человеком измываться?

Интересно, почему последнее слово всегда за ней остаётся? Нет, я догадываюсь, что изначально речь придумали женщины — это же их после секса вечно на поговорить тянет, но всё же?

Анна насчёт женского языкового приоритета согласилась, правда, для неё основанием к тому послужили не многократно запротоколированные свидетельские показания мужчин, а информация из слабоверифицируемого источника — Библии.

— Именно так, — убеждённо сказала она. — Первые слова сказала именно Ева.

— После секса? — плотоядно уточнил я.

Анна скептически на меня посмотрела.

— А вот нет — на тот момент наши первопредки даже слова такого не знали. Просто уже тогда женщины о братьях своих меньших — в смысле, мужчинах заботились. Первые слова Евы были, «что, проголодался, Адамчик? Ну, на, скушай яблочко».

Но всё же в этот раз последнее слово осталось за мной — когда к вечеру в голове (я всё же настаиваю, что именно в ней) у меня сочинилось, и я ей прочитал:

— А теперь слушай — вот тебе о природе вещей:

Старый детский утёнок пластмассовый весь потёртый, — бесклюв ты и слеп Образец ты продукции массовой индустрии пустой ширпотреб Эх, утёнок, игрушка забытая поднимаю тебя я любя Понимаю предметом не быта я я душой понимаю тебя Вещи — что? Поролон да синтетика в склейку или прострочены в нить Но, хозяева?! Ну-ка. Ответьте-ка неужель им не хочется жить? Умирают обносками жалкими и не жалко их нам ни шиша Их дороги кончаются свалками но куда их уходит душа? Ноет нервом тоска под коронкою сколь вещей я выбрасывал, но остаётся семантикой тонкою их в душе у меня волокно Понимаю с годами всё резче я суть свою и вещей всё тончей Суть во всех нас единая — вещая общая — и людей, и вещей Тот утёнок, штаны мои синие чашка битая, старенький зонт сбившись в клин журавлиною линией уплывают они в горизонт И душою своей целлофановой раздувают в себе паруса В рай вещей вечных, в край, где всё заново То не слёзы на них, то роса

А она промолчала. Обняла меня за шею и поцеловала. А глаза у неё были вроде как влажные — и я заподозрил, что то была вовсе не роса.

И…, может быть, она в чём-то и права — насчёт души вещей…, — по крайней мере в свете этой гипотезы становится понятным, почему вудуисты куклами для своих колдовских дел пользуются. Да и хитогата японские, да? Да… Вещи… А может, к ним просто подход надо найти, и они сами к тебе потянутся?

Найти. Вот как магнит, который пробуждает душу железа.

**** ****

— О какой трёхмерности пространства можно говорить, если чувств, даже если по вашему убогому недосчёту, у человека как минимум — пять? Ну? Съели, да? Да. Природа пустоты не терпит — было б три, нафиг вам тогда чувств столько? Не срастается что-то в вашей арифметике, господа учёные.

— А что значит, недосчёту? Нет, спорить не буду, то, что у нас трёхмерный интерфейс, вовсе не предписывает миру те же кубистические рамки. Но… у нас и в самом деле пять чувств.

— Пять чувств?! Что за бред! А любовь? А дружба? — вскричала Анна. — А священное чувство ненависти?!

— Ерунда. Не путай. Речь не о чувствах, а органах чувств. И у нас, как ты ни выкручивай, их только пять.

— Бред жеребячий! — опять возмутилась Анна. — А мозг?! Это вам не орган, что ли?! А эмоции наши — они и есть эффект восприятия волнового спектра симпатического состояния окружающего мира. Ещё одного измерения мира, в котором мы существуем.

— Что ещё за симпатическое состояние?

— А вот это как раз ваша задача — узнать и осмыслить, что это такое.

И ведь видит Бог, я попытался осмыслить. Попытался… Но…, короче, чёрт его знает. Но чёрта не спросишь. Поэтому я молча и стоически снёс даже…

— А чакры?! Это ж органы чувств души! Сквозь них она и просвечивает, и впитывает, и объемлет!

**** ****

— «Луна — это наглый вор, и свой бледный огонь она крадёт у солнца», — косясь на наглую Луну, процитировал я то ли Набокова, то ли Шекспира.

— Что…?! — Анна была потрясена. — Неправда! Врёт твой Шекспир! Не наглый, а великий.

— Великий вор?

— Не вор. Художник. Не Шекспир. Пикассо. «Un artista copia, un gran artista roba con Dios».

— «Дурные художники копируют. Великие художники крадут у Бога»? Да…? Пикассо? Я слышал эту фразу, только в усечённом варианте — что великие художники просто крадут.

— Конечно. Так тоже говорят. Только не Пикассо, а плагиаторы. А у Бога украсть невозможно — как у себя самого.

…

Что ж. Возможно ещё, что и Сам Бог — художник. Ведь если подтвердится, что Вселенная есть голограмма, значит, мы лишь рисунки на стенах Вселенной, а Большой Взрыв можно представить совсем по-другому — как будто это просто Бог начал рисовать и поставил первую точку. М-да… И тогда Чёрный квадрат как «нулевая точка живописи» обретает очень интересную трактовку.

**** ****

— Ой, да ну что ты! Вы со своими умоконструкциями только сами себя путаете. Им, значит, не до конца понятен механизм, а механизма там вовсе нет, и потому им вообще ничего не понятно. А просто всё. Ничего сложного в рождении сложности нет. Сложное рождается из простого. Просто — складывается.

— Вот так всё просто? Складывается — и всё?

— Очень. Как куча: сначала — раз, два, три, а потом ещё раз — и куча.

— То есть четыре — уже куча?

— Уже-уже. Может, даже меньше — чуть больше трёх с половиной. Вот смотри. — Она повертела головой, убежала на кухню и прибежала обратно уже с пакетом яблок. — Ничего лучше не нашла. Хорошо. Пусть будет три яблока, к примеру. Из них ну никак куча не получится. Как ни складывай.

— Конечно. Три — это плоскость.

— Вот. А стоит добавить четвёртое…

Ну…, так-то, да. Три как основание, а четвёртое можно на них сверху поставить. Качественный переход. Он.

— Вот. Сложность не изучать, а чувствовать надо. И сразу понятно станет, что никакой тайны в появлении многоклеточной жизни. Мы же все одной крови — и одним дыханием дышим.