Рекурсия Анны

— Солярис.

— Где-то да.

Ага. Другое дело. Всё понятно. Всё-таки эффект Казимира.

— О! А ещё вот как представить можно, — продолжила, — вот смотри: вот тень. Тень — двумерная проекция нас — трёхмерных. И вот в таком же соотношении ты — вот эти глаза напротив, по отношению к самому себе, воплощённому в своей полной струнно-волновой протяжённости.

— Да…? То есть, как? То есть в этом варианте я как и моя тень тоже всего лишь отражение, не имеющее собственной воли, не способное влиять на реальность и лишь искажённо повторяющее движения хозяина — некоего полноразмерного «Большого Я»?

— Ой, не знаю… Как бы не хотелось, ты прав. Хотя…, может, мы просто пока не всё пока понимаем во взаимоотношениях теней и их хозяев?

Я задумался… Насчёт себя самого и собственных теней… М-да, час от часу… Ладно.

— Ладно, а когда ты переворачиваешься — это случай единичный или ты-вся-своя-струна разом так делаешь?

— Разом, конечно. Волной. И сейчас я-бесконечность с бесконечностью-тобой во всех параллельностях разговариваю.

— Жаль только гипотезу с бутылкой Клейна.

— А что её жалеть?

— Ну…, как…? Красиво. Чилийское красное из бутылки Клейна.

— Фу. Из бутылки. Я из бокала только.

— Всё равно алкоголичка.

— А я настаиваю! Даже Гейзенберг твой согласился: «Первый глоток из стакана естествознания делает атеистом, но на дне стакана ожидает Бог». Да. Как бы ты тут ни злословил, но — in vino veritas!

— А ты уверена, что это именно Гейзенберг, а не какой-нибудь интернет-писака?

— Да я сама, своими ушами, напротив сидела: «Der erste Trunk aus dem Becher der Naturwissenschaft macht atheistisch, aber auf dem Grund des Bechers wartet Gott».

— «И немедленно выпил»…

— Та-ак…, чувствую, ты ко всем своим порокам ещё и атеист…

— Агностик — так точнее будет.

— Гос-па-ди…, с кем я связалась…

— Да. Ведь абсолютно прав Фейербах, хоть он и имел в виду совершенно другое, говоря, что «Не Бог создал человека, а человек создал Бога».

— Ещё и какой-то Фейербах, значит, в вашей банде раскольников…

— Да, агностик. Самая верная позиция. Вот как тебе такой научный подход к теме — самый главный атеист это как раз Бог, поскольку Он однозначно Сам в Себя не верит. Как и Христос — не христианин.

— Нет, ну естественно, что Бог в себя не верит — Он верит в нас!

— Да пойми ты! В науке Бог — совершенно избыточная величина. Ничего личного — чистая прагматика: в научных формулах введение данной константы ничего не добавляет к пониманию устройства мира. И религия…, м-да… Как компенсация нашей внутренней гёделевской неполноты.

— Нет, ну что мне с тобой делать?! Ну вот куда? Куда опять блудливыми своими естествоиспытательскими ручонками?! И брось немедленно этот свой скальпель Оккама! Брось, говорю! Фу, гадость! Острый же — порежешься. Послушай, зачем? Оно тебе надо? Вера или невера в Бога вопрос эстетический, а не научный. Не земля, а небо. Может, твоему Паскалю данная гипотеза и не была нужна, а…

— Лаплас! Это был Лаплас!

— Да все вы там один ладан со своим Фейербахом курите! А я — художница, мне, чтобы картина из деталей в композицию сложилась, без Бога никак. Вот послушай ещё один аспект Бога…, один-товарищ-ты-его-пока-не-знаешь-написал:

Глаза бессильны: каждый день здесь ходит Бог минуя нас из никуда в никак как тень уборщицы слепым размытым силуэтом невидимой никем ни в том ни в этом лишь в урне чисто только в том и знак

— Ну… Смело. Бог и уборщица. Но…, да, вроде чувствую, про что ты.

— А то. Ну а у меня по-другому-хотя-может-быть-и-о-том-же: Бог — Он в картине мира как завершающий штрих. Знаешь ведь — пишешь, пишешь, мазок к мазку… — и вроде всё как задумал, но… А потом — как осенило — и — раз-з-з! Одна деталь, один взмах кистью — и всё заиграло.

— Ага. Вот тут-то ты и попалась. А как же насчёт Бог создал Вселенную? А…? В начале! Бог — он в начале. А ты — завершающий.

— Глупый. Никакого оксиморона. Подсказывать не буду — думай сам.

— Хорошо, буду. Вот только — нет, всё ж-таки зря ты так про науку. Наука — это вам не какие-то там эмпирические фантазии, у неё базис исключительно материалистический. Да… Наука умеет много гитик, знаешь.

— Ой, знаю. Ещё как знаю. Думаешь, крылатая фраза? Фига, карточный фокус. Видела. Вот только учёные твои и не догадываются, что карты, которыми они свои пасьянсы раскладывают, краплёные. Они думают, закон открыли, а то не закон, а всего лишь гитика. Фокус — ля-ля-ля. Апофения. Полная. Парейдолия. И вообще! Ну?! Да о каком таком якобы исключительном материализме науки может идти речь, когда вся она базируется на воинствующе идеалистическом фундаменте абстрактной до полной неумозрительности математики?!

— А-а…! А вот математику не трожь! Ох-х…, нахватались слов, грамотеи гуманитарные. Гитика, значит…

— Да. Гитика — слово, не обозначающее ничего.

— Слово, значит, есть, а…

— Согласна, никакое nomen nudum голым в семантическом поле не останется. Так что уговорил, можно и так. Только в таком анекдотическом варианте науке вообще полная, так сказать…

— Ладно, начёт карт. Хочешь сказать, Эйнштейн был прав, что Бог не играет в кости? Он играет в карты?

— Да ну тебя. Бог тебе не субъект какой-нибудь.

— Дедушка с бородой, ага.

— Альберт, перестаньте указывать Богу, как ему выглядеть! Если надо, будет и дедушкой.

— Ладно, цитата годная, хоть я и не Альберт. Моё имя-то как раз намекает, что мне и с Богом можно накоротке.

— О, мой Бог, я и забыла!

— Но, ладно, оставим Альберта и Нильса, вопрос-то остался. Кто тогда всё же Бог? Объект, что ли?

— Процесс. А карты твоей науке, подозреваю, бог Пан окропил. Святой водичкой.

— Так он же, вроде как, умер? Плутарх же ещё — что умер великий Пан?

— Соврал. Не Плутарх соврал — Фармуз. А Фармузу — Пан. Сам же наверняка слухи и распустил.

— На фига?

— Так мухлёвщик же! По жизни мухлёвщик.

— Мухлёвщик…, ага, знаю я тут одного такого. Одну… Вот только, на мой, в этом случае, правда, не совсем научный взгляд, гитики твои ничем не хуже законов. Потому как если закопаться поглубже в природу вещей, парейдолия — главный инструмент выстраивания порядка из хаоса. Именно с неё всё начинается. Ну, или с апофении, если тебе угодно.

— А ну-ка поясни.

— Фига. Подсказывать не буду — думай сама.

— Ой-ой-ой. Сдачи дал. Драться с девочкой некрасиво.

— Что…? Да здравствует феминизм!

— Ну вот. Наконец-то я переубедила этого сексистского мужлана.

А вот это мне особенно в Анне нравится. Её логика.

Но возмутиться всё равно было нужно:

— Я? Я — сексистский мужлан?! Скажи ещё, гендерный шовинист. Протестую! Ты…, ты…, это как обвинить Адама в беспорядочных половых связях.

— А что? Знаешь, тут многое от Евы зависело. Такие Лилит встречаются, — я не удивлюсь, что и с медведицей в берлоге как рай в шалаше показался бы. Вы с нами поосторожней… Всяко бывает… — Она как-то грустно уставилась в пол, будто вспомнив что-то, и вроде как даже расстроилась. — Да…, бедный Зевс! Разве он знал, похищая Европу, что она его одомашнит и сделает волом?!

…

А вот тут я призадумался и подозрительно посмотрел на Анну… Нет…, нет, не грозит. С ней, скорей, одичаешь.

И — да, в общем-то, понятно, почему, — если завершающий штрих, то он потенциально присутствует и в начале — ведь художник изначально мечтал именно эту картину — картину, в которой обязательно должен быть завершающий штрих. И нет, он понятия не имел, каким этот штрих будет, но. Бог же вовсе не физическое воплощение — а именно то самое «художник мечтал». Процесс. В потенции, то есть. М-да… Дал, называется, определение неопределимому… Опять же, кто тогда тот самый художник?

В общем, как по мне, элементарное определение Абсолюта намного понятней объясняет: для Бога в своей абсолютной ипостаси время роли вообще не играет — и если Он появился только в конце, это означает, что Он был и с самого начала.

…

А потом я ещё раз решил обидеться на сексистского мужлана:

— Феминистка!

— Кто? Я — феминистка? Ой, нет. Фига. Ни душой, ни телом. Феминистки — они в мужскую игру играют, да ещё и по правилам мужским — и потому, даже если выиграют, победу принесут мужской команде. У меня даже никакой андромахии — я вообще как Аргимпаса и сама себе партизан — и лес личный, и звери в нём особенные — с мужчинами мне делить нечего. Кроме одного.

— Чего?

— Не чего, а кого! С одним мужчиной мне есть что делить. С тобой.

— А чего делить-то?

— Ой, глупый. Постель!

**** ****

— Всемирная рекурсия…? Типа, Вселенная смотрится в наши глаза как в зеркало?

— Именно. Или Бог.

— Мы вдаль глядим, и нашими глазами как зеркалами пользуется мир…

— Поздравляю. Ты открыл принцип работы Perpetuum Mobile расширения Вселенной.

— Да…? — Я почувствовал дуновение будущей всемирной славы и поискал глазами зеркало… Ах, да.

Ладно, как я там, блин, со стороны…? Ну… Ну, фас вроде ничего. Мужественный. Умный. Типа. Интересно, а профиль у меня чеканный?

— Чеканный, да.

О… Она что, мысли читает? Или я это вслух?

— Да у тебя всё на лице написано! — рассмеялась Анна.

Нет, определённо, читает.

**** ****

— Знаешь, дедушка как-то мой рассказывал… Был у него дальний родственник, троюродный брат, что ли… Или четвероюродный. Седьмое колено на киселе, короче. В Новой Зеландии. В Хайдбердвилле, городке рядом с Данидином. Слыхала про такой?

— Про Данидин? Что-то…

— Да обязана была — там же недавно детали к разностной машине Бэббиджа нашли.

— Того самого?

— Ага. Ладно. В общем, родственника того Меррилл звали. По-моему. Меррилл Уэлсли — как-то так. Вроде бы. Или Уизли.

— Рон Уизли?

— Нет-нет, Меррилл. А у того друг был. Русский якобы писатель известный — Евгений Петров. И они с ним переписывались.

— Петров? Ну да, был такой.

— А вот как раз и нет. В этом-то вся и суть. Я русскую литературу хорошо знаю. Не было в то время такого писателя. Дело в тридцатые годы двадцатого века происходило.

— Да? Нет, Петров был — точно. Как раз Евгений. Но, может, я что-то в датах путаю. Я во временах вечно путаюсь.

— Это я уже понял. Так вот как раз и проблема в том, что писателя такого не было тогда. Вообще. Тем более, известного.

— А письма?

— А письма были. По крайней мере, дед так утверждал. Тот брат ему их даже показывал. И фотографии, где они с этим самым Петровым вместе. А выяснилось всё, когда письма моего четвероюродного родственника обратно стали возвращаться с пометкой, что данного адресата не существует. В природе. То есть, получается, был, был, а потом — как будто и не рождался никогда. Он потом даже специально в Россию ездил — выяснять. Дружили они вроде. Крепко. И… — ни следа. Мистика, короче.

— Слушай…, по-моему, я какой-то фильм про эту историю видела.

— Да ну что ты! Путаешь.

— Не знаю…, странно… И ты думаешь, что это они между разными мирами переписывались?

— Ну…, честно говоря, вряд ли. Чересчур фантастично. Скорее, проблема в самой России была — в те времена в СССР такое творилось…

— Нет. Мне всё-таки вариант про разные миры больше нравится.

— Мне тоже. Но если бы всё от нашего нравится — не нравится зависело.

— Ага. А как иначе? Разве не так?

— Эх, счастливая ты…

— Ага. «Я счастлива жить образцово и просто».

— «Как солнце, как маятник, как календарь».

**** ****

— Нет, я не думаю за автора, а просто метакритически осмысляю. Так вот, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся…» — это Тютчев как раз о квантовой механике написал.

— Ты хочешь сказать…?

— Что? Нет, он-то об этом и понятия не имел — но какая разница, что имел в виду автор, если есть такая подкованная читательница, как я?

— Понятно. Копенгагенская интерпретация. «Наблюдатель необходим для того, чтобы заставить проявиться свойства атомного явления».

— Ну да. Здесь ваша наука, как ни странно, совершенно точна в определениях. Только не никакой не наблюдатель, а именно — читатель. И квантовая механика на самом деле не про кванты вовсе. Да и не механика совсем. А в остальном…

**** ****

Она лежала.

— Надо же! Прям «Олимпия» Мане.

— Точно — Олимпия? Может, «Маха»? «Жена короля» или «Розовая обнажённая»?

— Не. Точно.

— Ладно. Хорошо хоть, не «Обнажённая на красной подушке». — И она критически оглядела себя:

— И нет. Не ври. Непохоже. Я без туфелек.

— Ну, знаешь… Тогда и без браслета, и без серёг.

— Во-во. И без орхидеи.

— Зато на шее почти бархотка с жемчужиной.

— Ах…, ну если причина в этом… — Она сняла с шеи ремешок с подвешенным на нём голубым камешком и положила на столик. — Теперь вообще не похожа. Хотя направление твоих мыслей мне нравится.

…

Кстати, да. Вот оно что мне там вечно под руками мешалось. Оказывается, у неё на шее было какое-то украшение. Да-да, помню тактильно. И…? Ага. Как его правильно…? Колье, бусы…? Стоп, нет — кулон. Ремешок — в наличии. Но не кожаный, понятно — Анна бы такой и в руки не взяла.

При ближайшем рассмотрении камешек оказался янтарём. Голубым. А при электрическом освещении… Точно! Вспомнил уже мозгами — он был нормального для янтаря цвета — янтарный. Иногда ещё зелёным светился. То есть понятно, доминиканский, значит. А разглядев камушек поближе, я увидел, что внутри него ещё некая интрузия наблюдается. Типа семечки. Интересно.

**** ****

— Слушай…, а где твои цветы…? — озадаченно спросила она, недоумённо оглядываясь вокруг.

— Цветы…? Мои…? Да куда здесь ещё и цветы с моим бродячим образом жизни? Даже и мысли не возникало.

Так в нашей квартире появились цветы.

— И что это теперь у нас? El jardín de senderos que se bifurcan? — недоумённо сказал я, озадаченно оглядываясь вокруг.

— Немного не так. El bosque будет точнее. — Анна с довольным видом оглядела своих зелёных питомцев.

— Да… Хлорофилл…, всем правит хлорофилл… Ну ладно, хорошо хоть, не деревья…

— Деревья нельзя — вон же у тебя сколько книг, — ответила Анна.

— А при чём? — не понял я.

— Ну как же. Книги же из деревьев делают. Деревья будут переживать — будто они живьём в ад попали.

— А может, в рай? Вторая жизнь — в роли уже источника знаний, а не производителя кислорода.

— Ой, не знаю… Я как деревья думать пока не умею. Но боюсь… Ты бы обрадовался, если бы с тебя в Раю кожу на пергамент для ангельских гроссбухов содрали?

— В корне несогласен.

— Дуэль?

— Именно! Одно место из блаженного Августина, да?

— Отличный повод!

…

Да. Вот так у нас обозначилось крайне серьёзное онтологическое расхождение в концептуальной оценке позитивистской картины мира. Господи, что за бред я сейчас измыслил? Анна выразилась проще:

— Мир — всегда casus belli.

И она стала развивать мысль:

— Вот странно… Вроде же один у нас огород на двоих, земля одинаковая — а растения смыслов у каждого собственные растут.

— Огород? Можно и так, хотя мне привычней семантическое поле. Общее оно у нас, конечно, а смыслы подчас…, да… Территория как бы та же самая, да вот карты разные: у одного физическая, у другого политическая.

— Знаешь, у людей так и бывает — вроде и говорят двое на одном языке, но все слова у них, хоть как бы и звучат одинаково, по смыслу одни сплошные омонимы. Но у нас всё проще. У нас Инь-Ян потому что. Всего лишь плюс и минус.

— А плюс, конечно, ты?

— Ну вот ещё! Я минус.

— Это точно. Но не переживай — главное, что не полный ноль.

— Ах ты! Он ещё и подкалывает! Зато я творческая! Дай мне набор из шести фломастеров, и я тебе вмиг любой кубик Рубика соберу.

— Да нет, я в том смысле, что когда плюс и минус, в результате электричество вырабатывается. Потому током и бьёт иногда.

— И магнитное поле ещё.

— Да. Электромагнетизм. Чувствую. Примагнитило напрочь.

— Да. Ты — положительный. Точно. Не зря же между нами ток идёт.

— Искрит даже иногда.

…

Поискрило, но повоевать и в этот раз не получилось. Для войны расстояние соблюдать нужно. А слова…? Вроде бы все одними и теми же пользуются, а подчас всё равно фиг поймёшь собеседника. Когда-то слова появились в силу простоты нейронов — видать, такой способ каталогизации, маркировка — чтобы этим одноклеточным хватало мозгов запомнить, а вот поди ж ты — как эволюционируют. Правду говорят, что эволюция это накопление квантовых эффектов. Ну и информация — кто её знает, в пространстве со сколькими измерениями она существует. Короче, слово — страшная сила. При всём при том, что энергозатраты минимальны, кэпэдэ зачастую в разы выше любого физического воздействия.

А Анна на тему расхождения взглядов выразилась проще:

«Друг друга отражают зеркала, Взаимно искажая отраженья…»

Да. При всей разности потенциалов как же всё-таки дивно коммутируют поля наших коннотаций. И… и ещё я в общении с Анной понял одно важное правило — в любовной войне побеждает тот, кто первым разоружится.

**** ****

— Я хочу жить на маяке.

— А не одиноко было бы там жить?

— А нет. Потому что в таком доме жить, в котором много дверей и окон. И чтобы все окна смотрели на разные стороны света и тьмы, а двери открывались в разные страны мира и космоса — и всегда можно было выйти и погулять. А одна дверь пусть всегда открывается в разные места. Дверь-неожиданность.

— Ты же говорила про маяк. Что мечтаешь жить на маяке.

— Конечно, на маяке. А рядом с маяком — дом. Или вокруг.

— Рядом с маяком, значит… Вокруг, значит… И двери в разные страны… Нуль-порталы. Всё ясно.

…

Я схватил её рисовальный блокнот, разгрёб писчие принадлежности, выхватил из вороха какую-то особенно стильную зелёно-красную ручку и стал рисовать. Чертить. Анна любопытно заглядывала через плечо, подобравшись ко мне сзади. Через пару минут эскизный проект дома был готов — сумасшедший генезис умвельтов Райта и Стоводного, замешенный на метаболических идеях Кикутакэ — да, я чётко рассмотрел эту тройную спираль ДНК и сам удивился — надо же — теоретически такое было малопредставимо. Я гений.

…

— Ничё, что я твой молескин попортил?

— Ага, нашёл молескин. Круче. Это бумага Arches Dessin creme, Velin d’ Arches и Moulin du Gue от Montgolfier et Canson — она тыкнула в какой-то водяной знак в нижнем левом углу страницы. Авторская работа, между прочим — я их вручную в блокнот сшивала. Но с бумагой ты угадал — учитывая, кто её когда-то придумал, проект обязательно взлетит. Гениально!

— Alis Volat Propriis!

— Ага. Икар, Монгольфье, Райт. — Она отобрала у меня свой блокнот и тоже стала рисовать. Я с любопытством заглядывал ей через плечо, подобравшись сзади.

Нет, не я, вот кто — гений. Из какого измерения она глядит, если так видит?

— Это — зал. Ага?

— Ага.

— А это — студия. Моя.

— Ага.

— Кабинет. Твой.

— Мой. Ух ты…

— А здесь мы будем разговаривать. По ночам.

Нет, как-то слишком гуманно она обо мне думает. В такой спальне мысль о поговорить пришла бы мне в последнюю очередь.

— А на крыше пусть живёт трава.

— Живёт…?

— Да.

— Ладно, пусть живёт. Значит, гидроизоляцию другой конструкции применим.

…

— Во-от… Вот тут — окно побольше, во всю стену. Пусть будет.

— А окно вместо стены не чересчур? Это ж похлеще джамбо получится. Я, когда здесь окно рисовал, не думал, что ты сюда спальню устроишь.

— Самое то! Луне будет удобно — наклоняться не придётся. И вообще я не виновата — у тебя всё равно стен почти и нет — одни окна и двери.

— Так и задумано. Главное правило архитектуры: чем больше окон и дверей, тем дом красивее.

…

И это, конечно, идиотизм, но мы сразу же затеяли распределять, какие двери куда. Благо, делить было что. А когда дверей нам всё-таки не хватало, я пририсовывал ещё и оттого будущий дом становился всё великолепней. И в конце концов я себе даже дверь с выходом на Stare Mesto отвоевал. На Na Perstyne. А она — на 14 Rue Crespin du Gast. Куда-то на самую крышу. И единогласным решением — на 443 Rivington Street, что на Нижнем Манхеттене. Ну уж очень там вкусные булочки пекут.

…

— Ой, только в ухо не дыши, пожалуйста.

Я повернулся и недоумённо на неё посмотрел.

— Да я не тебе.

— А кому? — И я попытался заглянуть ей за спину.

— Да квартире же! Ты разве не чувствуешь?

— Что чувствую?

— Ох…, ну совсем эмпатического интеллекта нет… Вибрация вещей… — разве не глух ты, её не слыша? Квартира же… Она… Неужели ты не ощущаешь, как ей интересно?

— М-м… Нет, я иногда и сам со стенами разговариваю…, — начал я, но не закончил, так как пришлось уворачиваться. Я отскочил.

— Ладно, ладно. Сознаюсь. Бывает. И у меня. Но это же всего лишь анимизм, панпсихизм и прочие всякие гилозоизмические аддикции матричной антропности нашего собственного сознания.

— Гос-па-ди… Это ж надо быть таким умным… Таких как ты однозначно — сразу же в формалин и на выставку. А мы на вас, таких эрудированных, молиться будем. И гордиться. Это ж умудриться так объяснить, чтобы собеседник кроме трёх последних слов вообще больше ничего не понял…

— Э-э… М-м…, ну…, нет, может, ты и права. Возможно, аддикция — не совсем точный термин в данном контексте… Хорошо, попробую переформулировать.

— Не-не-не. Не надо.

— Ладно, тогда ты мне расскажи, что там с нашей квартирой приключилось.

— Ой, ну, она…

— А она — она? Женского рода?

— Да… А с виду вроде большой уже мальчик. Ты что, у неё какие-то мужские половые признаки где-нибудь обнаружил?

— Что за…?! Нет конечно!

— Ну так и вот. Конечно, она девочка. Разве не видно?

— Блин.

— Ну и… В общем, дом твой ей очень понравился. Симпатичный такой. Мужественный, но чувственный.

…

Я с глубочайшим сомнением посмотрел на свои эскизы… Сбоку посмотрел, вверх ногами даже… Чувственный, значит…, но мужественный… Странно, я вот почему-то и здесь никаких признаков не вижу…, даже вторичных. Да… Ох-х…, что же у этих женщин в головах-то делается…

…

— Ну что, поехали дальше? — Анна снова протянула мне ту стильную перьевую ручку. — На, дарю. Рисуй. Классная ручка. Волшебная. Что ни нарисуешь, всё сбудется.

Ух ты! Прям принстонская церемония вручения ручек. Волшебная, значит…? Я повертел подарок в пальцах. Ну да, ничего такая на вид. Зелёная. С красной полосой на боку. Ладно, пусть будет волшебная.

И мы стали рисовать и распределять окна. И по-моему, уже втроём. Потому что у меня за спиной неровно дышала квартира-девочка.

**** ****

— Слушай, а чего это у тебя стена такая пустая? — с подозрительным интересом спросила Анна.

Одна стена у меня в зале и вправду была просто стеной. Ровный пустой прямоугольник. Руки у меня до неё не дошли. За стену я испугался.