Рекурсия Анны

— Ну, знаешь, до дыхания ещё очень много чего приключилось.

— Хорошо. Хочешь узнать, как оно с самого начала было?

— Ещё бы.

— Ладно, слушай тогда разговор двух одиноко одноклеточных.

И она на два голоса разыграла спектакль:

— Тебе страшно?

— Очень.

— И мне.

— А давай бояться вместе?

— Давай.

И стали они бояться вдвоём. И — ах, как же эти две первые одноклеточные крепко прижались друг к другу! Тесно-тесно. Всеми своими ложноножками и ложновпадинками.

И хоть страшно им было всё равно, но вдвоём хоть не так холодно. Да и к тому же страшно было теперь не со всех сторон — где клетки обнялись, там было тепло и совсем-совсем… как же оно…, м-м… наоборот как-то…, — ой, простим одноклеточным бедность лексикона — у них же тогда слов вообще не было, а только химические реакции, да? В общем, с той стороны, с которой вторая клетка прижималась, было уже вовсе не страшно, а очень даже наоборот.

А потом к ним в компанию попросилась ещё одна перепуганная клеточка…

— И… вот. Это я тебе рассказала историю нашейго пра-пра-пра… прадедушкобабушки.

…

Я молча посмотрел на неё и обнял. Тесно-тесно. Со всеми её выпуклостями и впадинками. Сингониально. Слава эволюции — я уже знал слово для биохимических реакций, которые чувствовал к Анне.

**** ****

— Анна…? А почему ты Анна?

— Тебе не нравится моё имя…? — удивилась она.

— Нет-нет, нравится. Прекрасное имя, но…

— Но…? Ай, да ладно. «Что в имени? То, что зовём мы розой…»

— А вот не соглашусь с сэром Вильямом. «Есть тонкие властительные связи меж контуром и запахом цветка», понимаешь?

— Ну…, скорее, ощущаю.

— Вот. Э-э…, так почему тебя так зовут? Ай, нет, что я несу? В общем, имя твоё — Анна. Анна…, — повторил я ещё раз, пробуя звучание на язык — как на вкус. — Вот в твоём самоощущении… Не кажется тебе, что какое-то оно чересчур строгое для импровизационного строя твоей натуры такое, правильное слишком…, э-э…, слегка?

— Чересчур строгое? Да это ты просто меня не знаешь. — Анна сурово нахмурила брови, но я не поверил.

Она задумалась.

— Ну…, не знаю, как там насчёт строгости, но лично мне очень даже удобно — в зеркале с какой стороны ни читай — одинаково. Мне нравится. А у тебя, что? Какое-то другое для меня имя есть?

…

Теперь задумался я.

Имя…? Интересно.

Поиск имени… Такая история… Жизнь — игра? Наверное, похоже, очень, хотя…, можно и проспать всю жизнь — так безопасней как минимум. Но зудит…, у многих зудит — и ритм пульса: тут-тук-тук. И спинным мозгом в позвоночнике: играй…, играй дитя Божье — тебе всё дано — и руки и я — инструмент. Я — волшебная флейта. И ты не выдерживаешь… Выбор сделан. И когда ты начинаешь играть на этой флейте позвоночника, спиральная змея Кундалини, до того мирно дремавшая у тебя в копчике, трепетно и нежно разворачивается, становится на хвост и слушает, слушает волшебные звуки жизни… До тех пор, пока мелодия твоя звучит…

Имена… София… Земная и Горняя…? Нет. Мария…? Нет-нет. Маргарита-Марго…? М-м… И тут нет. Елена? Блин. Ну никак!

Патниа Терон…? Хм, прикольно. Хотя… А…, в принципе…? Но…, снова нет, это всё же слегка из другого семиотического.

Амаранта, Урсула, Аурелиана, Ванда…? Роза…? Анжелика? Точно нет.

Аэлла-Алла и Окипета, сиречь славянские Алконост и Сирин? Так… Ну, Аэллопа — то есть вихреногая, да… как бы похоже. Похоже… как бы…, но…

Таис Афинская…? А… А что? А ведь и есть что-то, а? Иван Антонович, как? Как бы так танцуя на лезвии бритвы… Да?

И… И Диана…? Speculum Dianae же, ага? Хм…, как ещё одна из ипостасей… Нет, так-то я бы вообще вариант с Афродитой рассмотрел, но боюсь, будет расценено как слишком уж явная лесть. Так…, дальше.

Эйрена-Ирина? Хорошо, но… Майя…? Ага.

Эх…, интересно, а можно ли здесь с какого-то боку вот это всё: Anno Domini…, Annuit coeptis…? А? Любопытная этимология, надо бы в эту сторону поглубже на досуге.

…

И… Вот что любопытно… Имена человеческие — их этимология же часто не просто историческая, но и вообще зачастую из совсем глубокой древности. Какие смыслы изначально несли для наших предков эти звукосочетания ныне уже и не разгадать вовсе, и даже компаративистика вряд ли нам в помощь. Есть ли глубинный смысл в них сейчас? Сомневаюсь. Но как бы ни было, хоть имена и сохранились, но насколько радикально подчас изменились сами мы. От Аполлона к Витрувианскому человеку Леонардо, потом закономерно к Модулору Корбюзье… Хотя… Ха… Стоп. Всё это только про эволюцию мужской ипостаси. Половинчато получается — а значит, убого. Одноглазо. А чтобы увидеть, надо глядеть в оба. То есть что у нас насчёт женской? Эволюции?

…

Женщины…, да. У них? От Афродиты… к кому? Кто там в Возрождении уравновесит Витрувианского? Мона Лиза? М-м… А в Новое время…? Symphonie en Noir, Gibson Girl…? Нет, не знаю. Опять же, всё это мужской взгляд на женщину. Леонардо Да Винчи, Эрте — Роман Петрович Тыртов, Чарльз Дана Гибсон.

Нет, есть, к примеру, Новая женщина Коллонтай, да. Ну и в наше время вся эта фем-оптика, конечно, фокусируется нещадно. Но… Мало, мало. Прагматика чистая — без души. Взгляда художника не хватает. Нет — художницы. Художницы — именно. Потому что направление дороги способны разглядеть только они. Не глазами, понятно. А почему именно — художницы? Да потому что «ce que femme veut, Dieu le veut». Так что нам без женского взгляда просто никак нельзя. Жизненно просто-таки необходимо. Необходимо как целому — как цивилизации. Иначе — каюк.

Поэтому…, ждём.

…

От Афродиты, да… Да уж, далёкий путь. Многое изменилось. Именно… Но… Но душа-то…? Психея, которая. Психея — она ж изначально — она. У всех. Вне зависимости от пола и гендера. А наш Витрувианский Модулор — это всё же совсем не про душу, а тело. Про разум. Про то, что в нас — сапиенс. А вот то, что нас делает хомо…

Кстати, да. Хомо и Сапиенс, так. И мутуализм. Ну да, ведь не война у нас, а именно симбиоз — я вспомнил, что Анна про андромахию говорила — что она сама себе партизан в личном лесу со зверями особенными. Женщины не воюют. Потому что безоружные. Потому и побеждают.

Да… Так-то оно, да. Дороги у нас с женщинами вроде астрономически и попутные, а топологически совсем разные. По мечу и по кудели — так оно издавна. То есть мужской — путь меча, женский — путь прялки. Из-за того и в днк-генетике народов по игрек хромосоме нации пусть пока и не опознать, но позиционировать очень даже влёгкую, а вот по икс — бесполезно вообще, потому как получается, что все народы по матерям чуть ли не одно целое, градиент плавный и границ между этносами практически не провести — а те национальности, которые в одном географическом регионе живут и вовсе не отличишь, где угодно ткни: хоть в Европе, хоть в Азии или Африке.

Женщины — они для всех народов как общая кровеносная система. Проблема в том только, что если по оси игрек-хромосомы мы более-менее путь наших древних мужских предков проследить можем вполне, то по оси икс никаких направлений никоим толком не разглядишь. Потому что, если меч — то след рубящий от него сразу видно, а вот после прялки наоборот — всё в одно полотно ткётся.

Миграции, переселения, завоевательные походы мужчин — они как ветры, несущие с собой смену воздушных масс и меняющих погоду там, куда они долетели. Но вот женщины… Тайная история женщин…

Женская история для нас пока тайна, да. И можно даже задаться вопросом: а есть ли она у них?

Может быть, они никакие не субъекты истории, а находятся в одном ряду с прочими объектами экспансии: землями, богатствами и тому подобному?

Нет, не так. Вообще по-другому.

Женская история существует, но в физическом плане выражается совсем не в тех единицах измерения, какие мы применяем, когда оцениваем результаты исторических действий мужчин.

Вот только какая она: пусть не в подробностях, но хотя бы общий принцип?

Мужчины: всё так — их история и в самом деле как ветер, несущий с собой смену воздушных масс и меняющих погоду там, куда они долетели. И история мужчин как раз и сводится к переносу неких объёмов вещества.

А женщины?

Хм…, по-моему, никто до меня вообще не задумывался на эту тему. И… поэтому, наверное, я с полным правом могу сейчас сказать: «Эврика!»

Потому что… волны.

Да, вот так: волны гасят ветер. И вся наша история как корпускулярно-волновой дуализм, где женщины — волновая составляющая общего процесса.

…

Помню, вот в той недавно обнаруженной полной версии древнегреческого Каталога женщин…, Ehoiai, то есть…, — где как раз впервые и явилась на свет легенда о том, как на заре времён женщины устроили тайный заговор и поймали в свои любовные сети древних богов, и родили от них детей, слив с кровью людской кровь божественную, и боги с того потеряли право помыкать и править людьми так, как раньше…

Да…, именно… Женщины поймали богов как рыб. А…, а историки потом реконструируют, откуда же истоки у именно такой экипировки мурмиллонов и ретиариев… Как же интересно всё связано в этом мире.

Потому что…, сети. И… волны.

…

Жаль вот только, что наука, которую мы называем историей, пока очень ещё примитивна и не обладает необходимым инструментарием, чтобы измерить эти женские волны. У нас, к сожалению, нет даже и математического аппарата, основанного на волновых исторических уравнениях — а на весах волны не взвесить, никак. И потому…

Увы. Да — в женской истории вещество не переносится, но зато излучение распространяется без затуханий на большие расстояния — пусть даже и в пространстве, напрочь заполненном веществом. И нам ещё только предстоит узнать, как выглядят в историческом плане явления исторических дифракции и интерференции. Э-э…, так что вы там, Лев Николаич, насчёт природы пассионарности предполагали…?

А сама наука история…? Ну, не знаю, сколько в ней от науки, но если как именно история, то следует признать, то получается полная фигня — потому что без женских образов любая история скучна и неинтересна.

Итак. История в координате игрек у нас уже есть, но нам обязательно надо разобраться ещё и с этой неизмеримой в наших мужских килограммах женской координатой икс.

Мужчины — ветер. Воздух — стихия мужская.

Волны — это вода. Вода — стихия женская.

Да.

Но волны ветер не только гасят. Океаны — именно над их водными массами рождаются бешеные ураганы и смертоносные торнадо. Вода — в основе всех наших погод и ненастий. Вот здесь и нужно искать первопричину.

…

— Эй-эй…, — услышал я слегка озадаченный голос анализируемого объекта. То есть Анны.

— А…? Что…?!

Ох! Ух ты. Далековато куда-то заблудился, по-моему.

— Какое-то другое? — вышел я из задумчивости. — Да не то чтобы… Хотя…, да. Можно. В плане такого как бы вариантного проектирования. И…, для начала, может…, Майя…? Или Шакти? Богини, которые у нас в индуизме.

Анна… прислушалась…, мелопейя, фанопейя, логопейя…; глаза куда-то в верхний левый квадрант неведомой мне перспективы…

— А…, ну, и это тоже. Богиня — моё второе имя.

Странно… Почему при этих её словах у меня в голове каким-то подозрительным хрустальным звоном зазвучали струны Вселенной?

**** ****

Она, конечно, меня время от времени злила. Специально. Наверняка.

— Нет, ну вот что ты вечно на науку взъедаешься — единственно ведь возможная оппозиция: субъект — объект. Ну?

— Нет, как минимум ещё и два способа восприятия: рассматривать мир относительно себя как точки отсчёта и себя относительно мира.

— М-да…, такая, значит, у тебя феноменология… Как бы не совсем по Гегелю… В смысле, совсем. Ладно. Пусть. Тогда какой твой способ?

— В том и ответ — никакого. У меня Вселенная и я одно целое. Границ нет.

…

Хотя, если подумать, тут не злиться, а радоваться надо — получается, в лице Анны я обладаю всей Вселенной. Откуда вывод…

**** ****

— Нет границ, значит…, — задумался я и попытался представить…, — м-м…, не нравится — так и субъектность можно потерять.

— Ну и ладно. Зато женщина способна услышать хлопок одной ладонью, а мужчина только рукой будет тупо махать.

— Тупо…?

…

Хм…, а ведь… Одной ладонью…, то есть…? Та-ак…, мы — билатерии изначально, в нас парность базисно — в самом устройстве организма заложена, поэтому понятно, что без второй ладони никак. Даже цепи ДНК комплементарны — то есть, зеркальны. Но и билатеральность — она ведь тоже как ответ появилась. Эхом — будто ответ миру внутри себя, отразившись от противоположной стенки. И — нервная система — как средство коммуникации внутри отграничившегося организма, а следом разум — как средство коммуникации с внешним миром. Ага. Разум, получается — это как раз и есть тот самый звук хлопка одной ладони.

И я попробовал — как это — о воздух… М-да, Анна права — получилось тупо.

Ну и ладно — зато я умный.

**** ****

— Ой, расхвастался! Наука-наука! Схематика-сухомятика. Да поймите же вы — Вселенная основана не на научных законах, а на культурных понятиях. И картина мира написана не по научным принципам, а по художественным — как и любая картина пишется. Картина — она именно и есть — картина. Ой, наивный, наивный сциентизм. Вы же как дети прямо — не успели с машинкой наиграться, вам надо уже её обязательно раскурочить, на детальки, по винтикам. Кукле голову открутить. А…? И что вы там такого важного внутри увидите? Не так надо, не так. Ведь если Вселенная — объект искусства, то чтобы её понять, не краску с картины шкрябать надо, чтобы до холста добраться, а просто смотреть на художественное полотно. И пытаться почувствовать, осмыслить: а что же нам хотел сказать… Автор…?

— Сказать, да…? А на каком языке? А? Так вот Галилей как раз как-то сказал, что именно «математика это язык Бога, которым Он написал Вселенную». И что ты на это?

— Ну что тебе сказать…? В шоке жму плечами. Математика…? Эта лестница с краю горы, как её обозвал Лем? Да математика ваша вовсе не наука, а всего лишь способ измерения! Да даже и измерения?! Какое там! Вам не то что задача трёх тел, вы даже площадь круга точно вычислить не в состоянии! Пять гиппократовых луночек за три тыщи лет! Гениально!

Нет, я, конечно, хотел её поправить относительно хронологии, но…

— «Математика — это единственный способ провести самого себя за нос»! И прошу заметить — не я — гуманитарий, а учёный — Эйнштейн.

Я слёту парировал:

— «Человек, не способный к математике, не является разумным. Этого недочеловека в лучшем случае можно терпеть, раз он научился носить ботинки, мыться и не сорить в доме». И заметь — не я, а писатель — Хайнлайн.

— Но где ты видел в природе математику? Её там не существует!

— Математики в природе не существует?! Вообще-то, слов — тоже, но это не мешает нам ими успешно пользоваться, — удачно выкрутился я. — А математика — просто наш язык для разговора с этой самой природой.

Но тут она выдала такую нобелевскую речь, что сей гневной филиппикой добила меня окончательно:

— Чёрное — это белое, дважды два — четыре… Вы решили это раз и окончательно. Пусть. Пусть… Но… — нет. Нет. Мало вам — давай всю многокрасочную переменчивость мира устаканим насмерть. И ведь устаканиваете — и даже — когда — заглянув за забор с написанным на нём словом из трёх букв, вдруг обнаруживаете там совсем не то, а вовсе дрова, вы всё равно упорно настаиваете на именно своей правдивой объективности именно своей субъективной интерпретации не вами пишущейся картины мира. Ладно, сов вы уже окончательно довели — совы смирились и огородившись тем самым обсценно опошленным человеческой картиной мира забором давно уже нам просто кажутся, но подумайте сами: слоны! Я про то, что если вы в жизни их никогда раньше не видали, как вы поймёте, что у него на лбу именно хобот, а не то, что этот слон — эволюционно продвинутый мальчик с революционно позиционированным вторичным половым признаком? К тому же если вам ещё и доселе даже слово «хобот» было неизвестно? А?!

**** ****

— Атеист, — ткнув в меня пальцем, обвиняюще заявила она.

— Подмена понятий. Не атеист, а агностик.

— Ой, да не надо в меня тут по голове паллиативами кидаться.

— А вот ты неправа. Не атеист, потому что у меня истинно научный склад ума, и потому я никакой гипотезе в праве на существование не отказываю. Просто некоторые не учитываю в своих умопостроениях. А монотеизм — чем других идей хуже? Так что с тех пор, как Заратуштру впервые осенило…, право своё имеет на, так сказать.

— То есть не совсем пропащий, раз хоть гипотетически…?

Тут, признаюсь, мне как-то уж очень подольститься к ней захотелось:

— Возможно, даже и не гипотетически. Могу какую-никакую и теоретическую базу подвести.

— Ну-ка, ну-ка…

— Конечно, это уже не агностицизм. А как раз наоборот — гностицизм, но… смотри. Короче, так сказать, седьмое доказательство Бога. Первое положение. Математика. Теорема бесконечных обезьян.

— Знаю-знаю.

— Блин, — я расстроился, — ладно. Так вот согласно этой теории в истинной бесконечности возможно всё. Абсолютно. Я упрощаю, понятно, да?

— Да. Я поняла. То есть всё, что только можно представить. И что представить нельзя — тоже. То есть возможно и существование Бога, так?

— Да, примерно. В истинной бесконечности. Короче, математика в теории запретов на существование Бога не ставит. И даже наоборот — намекает. И это — раз. А теперь — второе положение. Большая история, план — физический. Астрономический даже. Я про расширение Вселенной. То есть понятно, что Вселенная истинной бесконечностью не обладает, и потому на данном этапе мы вряд ли можем с хоть сколько-нибудь достойной вероятностью говорить о существовании Бога.

— Как это? Ерунда! Трёхмерная Вселенная, может быть, и конечна, но в двумерном-то плане любой трёхмерный объект можно на бесконечное число плоскостей нашинковать!

— Ерунда у тебя. Нет. Кварки ж. Планковская длина мешает.

…

А… кварки ли…? Кварки… э-э? Или кубиты…? Ха. А если кубиты, то…? Нет, стоп. Не отвлекайся от разговора.

…

— Нет, Анна. Не отвлекайся. Вопросы потом. Суть не в сегодняшнем моменте, а в будущем — в том, что Вселенная расширяется — то есть эволюционирует как раз в нужном для нас направлении. Понимаешь? То есть в потенции надежда всё же как бы имеется. И это два. Теперь — три.

Я перевёл дух.

— Три, да — третье положение. Из биологии. Хотя даже нет — снова из большой истории. Эволюция Вселенной это одно непрерывное рождение сложности. От неживой материи к органике, от простейших — к многоклеточным. От примитивных организмов — к сложным. И вот перед тобой стоит сейчас высшее на данный момент достижение.

— Прям высшее. Ты просто высокий.

Я строго на неё посмотрел:

— Нет. Я не о физических параметрах. Итак — высшее. Но понятно, что нынешнее состояние нашего вида всего лишь переходное. Одно из звеньев на пути к истинному Homo sapiens. А потом какой-нибудь Homo cosmicam…, а потом, к примеру, и вообще Homo celestis.

— Согласна.

— Но ведь и любой хомо тоже наверняка не конечный продукт, учитывая, что у нас впереди есть надежда на не один миллиард лет.

— Надежда есть, тоже рассчитываю.

— Вот. А учитывая, что скорость эволюции можно описать какой-нибудь логарифмической кривой по типу Снукса-Панова…

— Скорее, фибоначчиевой.

— Возможно. Короче, синергетика и прочее. То есть со всё большим ускорением умножения сложности и приращения смыслов. Так вот. Мы, понятно, не знаем, какие конкретно нас следующие этапы эволюции ожидают, но точек, чтобы нарисовать эту кривую, у нас уже предостаточно и потому та точка, которую можно было бы пометить как «Бог», вполне органично себе вписывается в эту самую кривую. Где-то очень высоко-далеко там в будущем.

— Точка Омеги?

— Кстати, да. Святой Шарден мне в помощь.

— И…?

— И. Да. То есть получается, что в теории как бы нет ничего невозможного. В том самом будущем. У Бога надежда есть. О чём прямо заявляет священная научная троица в лице математики, физики и эволюции.

— И…?

— И. Да. Но дело в том, что если на всё это посмотреть в философском теперь уже плане, то Бог — это Абсолют. А для Абсолюта не существует понятия времени. То есть если он когда-нибудь всё-таки появится, это означает, что и сейчас он уже есть.

— Поздравляю. Вот ты и доказал существование Бога.

М-да… Как-то, по-моему, чересчур покрасовался…

— С ума сошла! Я гипотетически!

— Ну да. Ты как Пуанкаре — открыл теорию относительности, но сам и не заметил.

— Да…?

— Понимаешь? Бог не в начале всего, а в конце — как цель и результат эволюции. Какой ты умный!

— Да… Ещё бы нам самим эволюционировать…

— Не переживай! Всё у нас получится! Точнее — получилось. Бог же — есть. Значит, всё в порядке.

— Гениальная логика.

— Конечно. Женская.

М-да… Логика, конечно, женская, но ведь и я… договорился, агностик, блин. Я подумал и изрёк.

— М-да… И Бог как сумма наших душ.

— Не сумма. Помнишь строчку Суинбёрна про то, что «все вольются реки когда-нибудь в морскую гладь»? То есть, скорее, как производное.

— Ну, пожалуй. За неимением математического значка, обозначающего синергию.

…

Потом я подумал ещё на эту тему…

— Знаешь, основное противоречие религии науке в том, что религиозный вектор устремлён наперекор направлению эволюции — вечному умножению сложности, поступательному движению вверх — согласно которого дети всегда превосходят отцов. А в религии наоборот. В религии вообще выходит, что смысл жизни не поиск цели, а всего лишь копание в причине. Проблема решается, если предположить, что Бог — не Отец, а Сын.

— А что…? Ну…, не знаю, насколько твоя гипотеза верна, но если оно так, то по крайней мере становится понятно почему Он в наши дела не вмешивается, да?

— Ну…?

— Это потому что мы Его хорошим вырастили — Он старших уважает и в воспитательный процесс не лезет.

…

А через какое-то время она снова вернулась к этому разговору.

— Слушай, если твой вывод, что Бог — целевой результат эволюции Вселенной, то получается что все мы как бы девы Марии.

— М-м…, нет, я уж точно не дева. Я лично, подозреваю, в лучшем случае Иосиф.

— Знаешь, я тебе клятву верности ещё не приносила…

Ого! Ещё?

— Но уверена, как-нибудь уж и у самих получится. Тем более и имя у тебя подходящее.

**** ****

— Скажи. Это ты специально меня из себя бесишь? — Я был требователен и пронзителен.

— Ну…, наверное. Прости. Именно — бешу. Бешу от слова — бес. А то уж слишком ты положительный. У мужчин ведь анатомически так устроено — то самое недостающее ребро Адама: это же Творец специально тёплое местечко для беса приготовил. Вот я этого мелкого пакостника на белый свет и выколупываю — интересно, какой он.

…

Да…, я так думаю, то яблочко с Древа Познания с одного боку червивым всё же оказалось. В кибернетическом смысле — если яблоко можно в метафорическом плане как некий программный информационный пакет представить, то кто-то кое-кто мог туда и некого вируса запустить. Вот… Адам с одного боку укусил, а Ева — с того самого. Хотя Анна вроде как раз про наоборот намекала. Про беса в ребро, насчёт. Выходит, вполне себе точная метафора. Ага. Я не Дракс — в метафорах секу.

…

— Между нами примерно такая же разница, как между архитектурой Райта и Стоводного. Или даже на порядок круче — как между мостом и тоннелем. И в том и другом сравнении противоположность формы и совпадение направления мысли.