Рекурсия Анны

— Именно. В том и дело. Я хочу вытащить из тебя перпендикуляр.

— Перпендикуляр…? — озадаченно переспросил я и машинально (сексуально озабоченный придурок) посмотрел на низ собственного живота.

— Как не стыдно! — прыснула Анна. — Я даже краснею подумать. Нет. Не в этом смысле. Сейчас — не в этом. Я про наши личные пространства. Они трёхмерные — ну…, в первом приближении. Пусть трёхмерные. А вот когда перпендикулярно пересекутся, должно появиться ещё одно измерение.

**** ****

— Что за чудовищный антропоцентризм. Да конечно же не произошли мы от обезьян. Хвастуны! Ещё не произошли. Переходное звено мы. То самое недостающее звено между обезьяной и человеком.

— Как самокритично. Ну да, Конрад Лоренц тоже утверждал, что «недостающее звено в цепочке между животными и настоящим человеком — это, вероятнее всего, мы с вами». Но в то же время некоторые, как ты мне рассказывала, уже про каких-то люденов пишут.

— И хорошо. Значит, понимают. Только людены какие-то странные получаются — однобокие. Как вроде сапиенс у них эволюционировал, а хомо так и остался тупым мизантропом.

— А вот здесь согласен. Взаимосвязано. Человечность ещё и вперёд разума должна развиться.

— Да, в Homo ludens.

Тут-то я наконец и понял, какого слова мне не хватало, чтобы правильно охарактеризовать Анну. Homo ludens — вот кто она. Ароморфоз рулит.

**** ****

— Нет, ну, ты признайся, — ну вот как у тебя получается так болтать чайной ложечкой в стакане, что из сладкого чая сахар в осадок выпадает? А? Чепуха какая-то.

— Да что ты вечно со своим чаем?! Замучил уже! Экономная я потому что. Пересыпала. Вот и вот.

— Да нет, я не про то. Это же невозможно! Физически невозможно. Снижение энтропии системы косвенно намекает на то, что во времени она движется как бы назад… Как бы в прошлое. Контрамотически. Понимаешь?

— А, вон ты о чём. Странно. Реакция Белоусова — Жаботинского тебя почему-то не напрягает.

— Так то — наука.

— Ах, наука… Ну да. А у меня, значит, магия. Да я просто ложечку кверх ногами держу.

— Кверх! Надо же! И где ты, интересно, у ложечки ноги нашла?

— Гос-па-ди ж ты ж Боже ж мой! Да там же, где и у вилок! Пошляк. Шовинист антропный!

— Изыди!

— О…, мой Бог. Да…, в экзорцизме ты слаб.

**** ****

— Не зря же вот это про вас: женщины, огонь и другие опасные вещи…

— Истинно. «Затем что ветру и орлу и сердцу девы нет закона».

— Причём в обоих смысловых рядах только женщины — компонент постоянный.

— Да, мы — константа.

— Но, блин, такая непостоянная…

**** ****

Я до сих пор не понимаю, что она во мне нашла. Что вообще женщины находят в мужчинах? Так получается, что они напрочь лишены чувства прекрасного. И в этом их слабость. Потому, видать, и возникло про них это вот обидное — слабый пол. Да… А мы эгоистично пользуемся этой слабостью. И я. Выходит, я — эгоист? Да. Выходит. Психоанализ — страшная вещь. Лучше ей не злоупотреблять — иначе откроешь в себе поистине дьявольские глубины.

**** ****

— Мужчина, женщина… Особой разницы между нами нет — как между кораблём и морем.

— Ни фига сравнила.

— А что? Корабль — то же самое море, вывернутое наизнанку. То есть с точки зрения топологии вообще никакой разницы.

…

Метафора Анны мне была понятна. И то, что мужчина в этой дихотомии именно корабль — тоже. В принципе, ничего обидного, вполне достойно — потому что как раз корабль в этой паре субъектен и целенаправлен. И я сам себе и сарваер, и науклер. И арматор, и негоциант. Но в то же время… М-да…, лизнула волна — и готов, — вспомнил я какие-то поэтические строчки… И строчки эти ещё надо бы осмыслить, а то что-то во всём этом есть такое…

Ох ты ж, Господи! Что тут осмысливать? Это ж всё про тех же ретиариев и мурмиллонов!

**** ****

— Первое зеркало — вода? — Я всё пытался подвести под её гипотезу наукообразную базу.

— Ну…, для человека, наверное… Хотя, если задуматься… Как там…, помнишь?

— Ты про что?

— «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою».

— Так…

— Ну чего ты…? Не понимаешь? Небо и землю Он сотворил, а вода, получается, уже была.

— Намекаешь?

— Ага. Может, так всё и было? Посмотрел Бог, значит, на воду и увидел там отражение. Себя. Первая рекурсия, с которой всё и началось.

— Занятная научная концепция антинаучной пропаганды, — жаль, не проверить.

— Ты сказал, жаль?

Я уже её изучил. Когда она таким тоном спрашивает, надо быть настороже.

— А как же насчёт того, что в начале было Слово?

— Ну правильно. Там же было темно — Он и сказал: да будет Свет, значит. А только Свет включился, тут Он Себя и увидел.

Понятно. Sic mundus creatus est.

**** ****

— Душа… Понимаешь, душа… Вот разум — понятие научное, мы ему можем дать определение. Найти не можем, да. Нейронный коррелят, который. Но признаки проявления разума — пожалуйста. Улики — налицо. Личность — тоже. Или умвельт, к примеру. А душа…

— Дырка от бублика.

— Вот. Да.

— Нет. Я в буквальном. Душа — это и есть дырка от бублика. Без дырки будет уже не бублик, а просто какое-то непонятное хлебобулочное изделие.

— Не там ищем, полагаешь?

— Да нет, может, и там. Просто ищете не то. Смотрите, но не видите. А она у вас перед глазами прямо.

— Это как?

— Потому что смотрите в ту самую дырку от бублика.

**** ****

— Да нет, Бог мой, ты не так понял, не в зеркалах дело. В Боге. То есть, в глазах. Глаза — стигматы Бога на лице человека.

— Зато сами люди — человеческие головы на звериных телах. Человек это сфинкс.

— Сфинкс, правда, болтливый.

**** ****

— Принцип неопределённости…? Ну…, корпускула или волна — как по мне, так оно всего лишь вопрос проекции взгляда. Знаешь, как цилиндр: с торца взглянешь — круг, сбоку — прямоугольник. Геометрия рулит. Всё просто. А Паули Гейзенбергу этот принцип вообще доходчиво сформулировал: если смотреть левым глазом, квант ведёт себя как волна, если правым — как частица. А если открыть оба глаза — сойдёшь с ума.

— Ага…, теперь понятно…, вот, значит, с каких пор я такая дура. А всё лягушки виноваты.

**** ****

— Расширение Вселенной? Элементарно. Она же не из одной какой-то точки расширяется, а во всех одновременно.

— Что…?! Это как? Получается…, это значит, и я расширяюсь? Ах ты, обманщик! Обманщик! Я же тебя просила честно ответить: я — толстая?!

**** ****

— Слушай, это что получается…, путешествия во времени возможны?

— Я бы только их путешествиями не называла. Так, туда-сюда. Оно же мысленно. Ногами сложнее.

— Неважно. Главное, что если такие туда-сюда возможны, значит, существуем и в прошлом тоже — всегда. То есть мы вечны.

— О. Надо же. Как будто открытие сделал.

**** ****

— Время…

— Время…? Ой…, не знаю…, как бы так как сказать…? Ой, только не пойми меня правильно! Не, я не в том… То есть я в том…, то есть в смысле, который… В общем, ты же всё равно догадался, да? Не претерит, не футурум, а инфинитив. Ну, ты знаешь. Энергия и время — координаты сопряжённые. Просто всё, правда?

— Да, конечно. Что может быть проще времени?

**** ****

Она (критически разглядывая картины на стенах):

— Нет, выбор одобряю. Но Чёрного квадрата, по-моему, не хватает. Логический ряд завершить. Да?

— Нет. Ни к чему. Хотя гениально, конечно. Особенно, если с инженерных позиций. Лучшее из всех художников соотношение трудозатрат к славе. Но здесь дело в другом. У Малевича ведь не просто отрицание любого возможного мимесиса. И его квадрат даже не буква нового алфавита, а точка. Точка в конце Великой Книги изобразительного искусства.

— Намекаешь, что все возможности холста и красок уже опробованы, а Малевич окончательно подвёл итог истории мирового художества?

— Ага. Как-то так. Поставил Большую Квадратную Чёрную Точку в конце окончательно дописанной книги мирового изобразительного искусства. А все современные художники с тех пор лишь рисуют на полях этой великой книги. Кто — карикатуры, кто — каляки-маляки, кто — унитазы фонтанами называет.

— Так это что? Получается, и у меня тоже каляки-маляки? — расстроилась Анна.

— Э-э… — Я кинул взгляд на её мольберт… Честно говоря, мне её маляки очень даже нравились. — Ну, вообще-то Малевич ведь не один квадрат нарисовал, а три. Точно, — три. То есть не точку поставил, а многоточие.

— Да…? Ну ладно. Тогда ладно.

И мы стали смотреть на незаконченную картину, стоявшую на её мольберте.

— Многоточие…, — задумчиво сказала она.

А я вспомнил одну цитату.

— Кстати, насчёт вот этой самой идеи Чёрного Квадрата как точки. У одного поэта, помнится, сказано, что цель Вселенной — точка и эта точка — Бог. Совсем на другую тему, но по сути про то же.

— Хорошо сказано.

— Хорошо. И как мне кажется, ещё и в точку. Или в квадрат.

— Да. Только мне кажется, что квадрат этот должен быть белым.

— Белым…? Почему?

— Потому что не как точка, а как окно.

**** ****

Супердегустатор она. В области цвета как минимум. И вот, мне кажется, даже не тетрахроматическое у неë зрение — ни фига. А как бы ни гептахроматическое. А может, и додека.

И я. До встречи с Анной я был…, я как будто раньше обитался в той самой умозрительной чёрно-белой «Комнате Марии». А она… Она как будто открыла мне двери в реальный радужный мир. Она как Малевич учила меня различать на слух звучание красок и метафизику их оттенков, море коих отражается горизонтом в небо, и небо отвечает — гармонично и симфонически…; учила балансу — как пройти по тонкому лезвию серебра между золотом и киноварью…

…

И я шёл по этому лезвию и ледяные ветры бездонной пустоты подо мной лишь бессильно выбеливали волосы и приятно холодили горящую кожу… Абсолют… Познать его невозможно, но став его частью, необходимость в познании отпадает, потому что ты сам становишься всем.

…

Она знакомила меня со своей алхимией: Lefranc & Bourgeois, Schmincke, Koh-i-Noor, Faber-Castell, Derwent, Crayola…, графит, уголь, сепия, сангина, соус, пастель, мел, темпера…

И я почему-то вспоминал «нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти»…

…

Она учила меня различать наощупь краски: амарант, бистр, умбра, кобальт, шафран, вольт, ксанаду, маренго, бордо, циан, охра, киноварь, венге, амарклор, центрз, ультрарубин, краплак, кадмий… и… и берлинская лазурь.

…

И вот уже мой личный однозначный красный волшебно расцветился в багрец и киноварь, алый и пунцовый, пурпур и кармин, вишнёвый и малиновый, и рдяной…, в розу, скарлат, амарант, бордо…; и я наконец-то понял, какие краски синестеты называют марсианскими…

И я вживую и наяву видел галилейскую тьму и звёздно сверкающие золотом и фиолетом ассирийские полки, накатывавшиеся неотвратимым морским валом на стены Сеннахериба…

…

А она объясняла, что винопенное море у Гомера вовсе не метафора, а таким оно и случается иногда на закате…

И я вновь окунался в зелень и золото вод, а следом нырял в плавкость и плазму огня и выныривать из них мне не хотелось.

Цветоощущение — явление области психики не менее чем физики. Так.

**** ****

А посередине зала теперь разноцветно, радостно и горделиво стоял её мольберт.

**** ****

У тебя мелодии в словах все многострунные, у тебя предложенье что ни — всегда многоточье мне тебя не понять, только ночью вижу я своё отражение в глазах твоих полулунных Как ни дёргаюсь, а в тебя всё равно вернусь я без тебя ссыхаюсь в несвятые мощи я мы с тобой поток один и вода в нас — общая лишь неясно, источник — кто, а кто из нас — устье разные мы с тобой в первый взгляд, но нас уж не разделить, срощены мы с тобой воедино потому что у нас общая с тобой пуповина только вот кто кого родил — непонятно

**** ****

Это было лето. Лето, когда каждый день светило солнце. А учитывая, как меняется настроение от солнечной погоды, можно сделать революционное предположение, что процесс фотосинтеза протекает не только в растениях, но и в человеке тоже. Только, наверное, не в теле, а в душе. И закономерно, наверное, что и душа моя стала превращаться в цветущий розовый куст.

А нескончаемая солнечная погода? Это могло бы быть естественным, если бы роль главного метеорологического аттрактора играло моё настроение. Но так же не бывает?

**** ****

— Может, ты ещё и летать умеешь?

— Летать…? — почему-то Анна растерялась. А потом засмеялась. — Да ну! Хочешь сказать, что я ведьма?

— Есть подозрения. — Я попробовал на неё взглянуть инквизиторским взглядом Савонаролы.

— Всегда мечтала. Не ведьмой, нет, просто — летать. И жить на маяке. Помнишь же? Чтобы свет во тьме кораблям в море. И чтобы воды было много видно. И рассветы с закатами.

…

И поэтому мы поехали на башню Инфиделя — любоваться видом на противоположный западный берег — Дальний Ближний Восток. А золотой час вечера встречали уже на набережной: полторы мили речной дали, волны и заходящее солнце. А потом целовались… И чёрт с ним, что доселе мерно кипевшее молоко заката, оставшись наконец-то без нашего надзора тут же почуяло вольницу и вдруг вскипело бурно и ало, вздыбилось пенной волной…, беспощадно расплавило небо…, жадно поглотило горизонт…, и залило всё окрест ярой киноварью, — медленно остывавшей и алхимически превращавшейся в благородную чернь…

А в ночь, поймав речное такси, мы переправились на левый берег, купались, жгли костёр, встречали полночь, пили чай и смотрели, как на правом берегу гасли городские огни… А потом… В час Быка, подзуживая Луну, занимались любовью и танцевали; в час меж Волка и Собаки, укрывшись пледом, подкармливали костёр сухими ветками и плавником; в синий час…

Безмолвен синий час: апноэ утра как помин за немочь ночи, молчанье — ключик золотой в его двери Безмолвен будто замер вдох: сказать как будто хочет Безмолвен будто вздох: что говорить…? Смотри Безмолвен синий час и немотой своей, наверно, всё же прав он Обет молчания: про то, что всякий, кто рождён, уж не умрёт Про то, что кокон гусеницы сутью тоже саван Про сон о бабочке, где крылья и полёт Ждёт синий час, и тишины неслышно даже В молчаньи ждёт на темноте от света тень И кто проснётся первым, тот и скажет: Да будет день

Мы не спали всю ночь и потому поздоровались с новым днём первыми. Да будет день, сестры и братья.

…

А потом Анна уснула, положив голову мне на плечо, и я тихо сидел, стараясь не шевелиться. Вот так вот. А ещё жаворонок, называется. Нефритовый Заяц приветственно помахал мне ушами, я в ответ понимающе подмигнул, и тот прелюбострастно и подло нырнул вслед за Луной к ней под одеяло.

Анна спала, а я смотрел, как золотые кони рассвета на другом берегу реки пили воду…, потом их табун поднял волны уже на самом фарватере…

…

— Ой, лошадки! — Анна как будто и не спала.

И тут же чуть было не рванула их погладить — стремглав и прям по воде, но я успел ухватить её в охапку — зрелища бегущей по волнам Анны моя психика бы не перенесла.

А потом понял…, осознал — золотые кони — я же не сам, не наяву — я видел их через глаза Анны, её взглядом, только я — через метафоры, а она — напрямую.

**** ****

Дрожание сфер я почувствовал ещё тогда — утром на противоположном берегу, когда Анна спала у меня на плече. Всеми тельцами Мейснера почуял — что-то будет. Что-то случится. Не знаю… Утро выдалось такое… супоросое, что ли? Как бы с виду вроде гладкое, но беременное. В общем, обещавшее свинью подложить. И Солнце… Солнце почему-то подозрительно было похоже на медный таз. И воздух — он зазвучал по-иному — как будто какая-то метабола случилась в мировой музыке. И… И в голове в районе подложки сознания то ли как фоновое сопровождение, то ли даже как лейтмотив звучали зловещим basso ostinato угрожающие тамтамы надвигающейся беды… Да…? А…, ерунда. Метеозависимость — наверняка это приближение давно прогнозируемого синоптиками дождя — не поверил я собственному гиппокампу и посмотрел небу в глаза. Нет, непререкаемая абсолютная синь — как и всю неделю до этого. А вот не верю. Точно, сто процентов будет дождь, будет. Синоптики обещали. Пусть лучше дождь, да?