Рекурсия Анны

У меня тоже песенка есть. Что там Таш пела…?

Welcome to the jungle Are you gonna dance with me? Welcome to the jungle You got to close your eyes and see.

Да, танцевать я с тобой буду, и пойду куда позовёшь — ты только играй на своей дудочке. А вот глаза закрывать не стану — я любопытный. Джунгли всегда интересно.

В общем, буду подыгрывать, а то ещё расстроится. Ну да — и так уже раздвоилась, а если расс-троится, то уже совсем чересчур вразнос пойдёт. Чур меня. И я снова повернулся к Анне. Наука, конечно, хорошо — это как-никак ум, но любой мужчина знает, что в вопросе познания преимущество тактильных ощущений всё-таки неоспоримо. Умом душу не понять — здесь нужна телесная близость. Чувственная.

**** ****

Что интересно, один факт из разряда ранее мной необъяснённых в мире Анны превращался в очень даже ординарное событие. Причём зафиксировал я его намного раньше, чем Анну встретил — так что он вполне мог служить независимым подтверждением всего того, о чём она рассказывала.

Я вспомнил, что когда-то встретил человека, — странного, который утверждал, что раньше наша планета называлась не Земля, а Зембла. А когда стал допытывать у него подробностей, тот рассказал, что прекрасно помнит, будто и в детстве, и когда он подростком был, все вокруг него исключительно так и говорили. Он сам на школьном уроке географии доклад про форму именно Земблы делал. И вдруг как-то услышал новое для себя название — Земля. А когда стал уточнять, оказалось и все вокруг говорят именно так, и ни о какой Зембле не слыхали. Он страшно удивился, он полез в книги…, и оказалось, что это вовсе не розыгрыш. В конце концов он и сам почти убедил себя в некой досадной аберрации собственной памяти. Пока не нашёл в кармане старой школьной куртки заметки к тому самому докладу про Земблу. Помню, интересно мне было, сам пробовал вычислить, откуда в его голове это странное слово засело — перебирал географию, мифологию, литературу вспомнил — а её я немало перечитал… Нет, нигде, ни в одной книге.

Ещё я пробовал уточнить, когда же конкретно всё это случилось, но он понятия не имел — не каждый ведь день про собственную планету люди, если только они не космонавты, между собой разговаривают. Когда первый раз услышал — помнит, — где-то на первом курсе университета, но ведь оно и раньше могло всё случиться?

Тогда я просто отнёс эту историю к категории всяких неуместных артефактов, не имеющих объяснения, а вот сейчас извлёк. Сейчас, если следовать в логике зеркального мира Анны, думаю, я мог бы даже попробовать слегка уточнить временное позиционирование — с какого момента окружающие моего собеседника люди стали говорить не Зембла, а Земля. С одного из тех моментов, когда он, одетый в ту самую школьную куртку, посмотрел на себя в зеркало.

Правда, когда я поведал эту историю Анне, она засомневалась — потому что, сказала, вроде как слышала это слово — и не раз, вроде бы. Вроде как в Амстердаме даже улица такая есть — Nova Zemblastraat. Говорит, гуляла как-то по городу и название прочитала — странным оно ей показалось, вот и запомнила. И ещё вроде бы так сорт каких-то то ли орхидей, то ли хризантем называется — Nova Zembla.

Ну…, не знаю… Всё бы ничего, но при чём здесь Сверхновая…? В общем, отставим пока сии факты на полку по разряду непонятного.

И ещё я задумался о природе человеческих верований. Их истоках. Обо всех этих легендах про войны богов и всякие их волшебные палочки с жезлами. Ведь как легко и их одним скопом пересечением разновременных реальностей объяснить.

…

Хорошую гипотезу придумала Анна, оказывается. Куда там физикам с их теорией великого объединения. Правда, уж очень ненаучную. Я бы даже сказал, легкомысленную.

**** ****

— Вот только не надо легкомысленной притворяться! Ты продуманная — ещё какая.

— Инсинуации!

— А записку помнишь?

— Какую ещё?

— Не забудь сумку, которая.

— Да…, — Вид у Анны стал очень озадаченный.

— Что? Признаёшь?

— Нет… Просто только сейчас сообразила… Это ведь не я записку писала.

— Может, забыла?

— Не может.

— Нет, стоп. А кто тогда?

— А не знаю… Оказия какая-то. Я, когда в первый раз к тебе пришла, её в сумке нашла — она там уже была. Уже написанная… И почерк — мой. Чудеса…

— Да какие чудеса? Ты её для себя потом и написала — чтобы ты ранняя сумку не забыла.

— Когда — потом? Потом я так с этой сумкой и пропутешествовала — сначала к себе домой — параллельно, а следом тут же — в тот самый твой первый день — для меня второй. И сумку с этой самой ненаписанной-написанной запиской у тебя дома оставила… А сама оказалась у себя обратно в самом начале, откуда исчезла первый раз, забрала оттуда сумку, которую сразу не взяла, мольберт ещё — и попала уже к тебе обратно — на третью встречу.

Анна убежала в прихожую. Прибежала с сумкой. Открыла её и продемонстрировала мне:

— Во. Нет записки.

А тут озадачился уже я.

— А где же тогда та сумка? Которая с запиской…?

Анна в ответ только пожала плечами.

— Ай, наверно, где-то между первой и второй встречами болтается.

— Нет, как можно быть такой безответственной! — Я был возмущён до глубины души. Женщины — чрезвычайно несерьёзные создания — у нас на руках кощунствующий хронопарадокс, а она…

Анна внимательно на меня посмотрела… Посмотрела… И спросила, проникновенно заглянув мне в глаза:

— Ты считаешь, всё так серьёзно…?

— Да ты даже не представляешь… Сумка твоя с запиской — закольцевались! Это ведь полный хроноклазм…

— Хорошо, — ответила она, взяла со столика один из своих писчих инструментов, достала какой-то свой листок, забрала сумку и вышла из комнаты. И вернулась, не прошло и минуты.

— Во. Есть записка, — сказала она, протягивая мне сумку.

— Что?

Анна поставила сумку на столик, раскрыла, достала из неё записку и протянула мне.

— Читай.

— «Не забудь взять сумку», — прочитал я.

— Она?

— Ну… Бумага та самая — верже. Текст тоже тот и почерк твой тот самый интересный, но что это меняет? Неужели ты думаешь, что написав записку сейчас, ты устранишь хроноклазм в прошедшем времени?

— Конечно. Тебе чего не хватало? Сумки с запиской? Вот. Вот тебе — и сумка, и записка внутри.

— Но та же записка была в прошлом! А эта — эта в будущем! Точнее, сейчас.

— Правильно, да. И мы тоже — ту записку в прошлом видели, а эту сейчас. Где тут парадокс?

— Но как она в прошлое попала?

— Так я написала.

— Так ты же говорила, что не писала!

— Правильно. Я никогда не вру. Когда говорила, тогда ещё не написала.

— У-у-у…, — только и сказал я.

А она, гордо унося сумку в коридор, сказала:

— Не придирайся. Ерунда. Мы забываем, но пространство — помнит. А у времени протяжённости нет вообще: нет вчера, нет завтра, есть только сейчас. И сейчас, и в прошлом, и в будущем. И больше оно ничем особенным из прочих координат не выделяется — такое же памятливое и благодарное, если что. Правда, и мстительное. Иногда.

…

М-да. Нашлась, значит, записка. Эх…, может, и историю так же переписывают? И, кстати…, а ведь не зря говорится, что рукописи не горят — и даже писсуар Дюшана через сто лет нашли — который сам автор когда-то и выбросил.

И… И потом долго ещё я пытался подвести под всё это хоть какую-то логическую базу, но…, нет. Нет, правда! Ну не спутанность же квантов мне винить?! Человек ведь не квант?! Не — квант. Однозначно. Пространство — помнит? Ну…, гипотетически гравитационные следы отслеживать, думаю, мы когда-нибудь научимся. Но — время? М-м…, в принципе, гравитация на него тоже влияет. Факт. Да. Опять же, если согласиться с Эйнштейном, время как и всё остальное, всего лишь геометрия. Но… Нет. Чёртова ретропричинность. Нет, ни в коем случае! А то получится, что любой горе-историк может под собственную бредовую гипотезу всю мировую историю на голову поставить или в ещё более интересную позицию. А может, так оно и в самом…? Ой, нет-нет! Да… И снова — нет, если с позиций элементарной и чисто житейской логики — то и не придерёшься, но… И опять — нет. Не-ет, Анна тот ещё Кант. Женщины и наука — несовместимы.

Но потом настал вечер…, а потом пришла ночь… Странно, почему-то ночью воинствующая антинаучность Анны меня вообще не интересовала.

**** ****

Первый раз… или как будто родился снова…, я ощутил себя целым — тело стало едино с мозгом и каждая клетка — мной; раскрылась уходящим в бесконечность мировым древом нервная система — я растёкся в ней до самого мелкого её ответвления, до каждого аксона и ганглии, во все сотни миллиардов клеток этой чувствительной волновой системы; я растворился в ней солью и я вобрал её в себя океаном; я стал всеми клетками тела — от самых трогательных и осязательных до жёстких ороговевших клеток ногтей, до утончённых клеток волос — и раздробился миллиардами капелек единого чувства, став каждой такой клеткой, которая вовсе не клетка, а зеркальное отражение всего организма, её голограмма, маленькая галактика — и малостью своей подобна неизмеримости всей метагалактики организма…; и я одновременно и многомиллиардно осознал себя каждой из этих малостей, запечатлив её-их-себя в ясности, что я и есть каждая такая маленькая галактика.

И от одномоментности сотен миллиардов тех запечатлений множественности своих я — я почувствовал себя лёгким и невесомым, перестав ощущать собственный вес, а тело, раньше чётко отграничивавшее себя от окружающего мира, раскрылось навстречу нему цветком — и небо, почувствовав, что там, внизу родился кто-то плоть от плоти её — многомировой Вселенной, взглянуло на меня…, всё ближе, ближе, роднее…, и тут замигали звёзды — радостно, радостно: свой! свой! свой! — то ли призывно, то ли понимающе, и эта азбука Морзе, пусть и непереводимая в слова, была мне сопонятна и сочувственна…, и любима. Звёзд становилось всё больше, больше, и вот уже вокруг меня не безоглядная чернота космической пустыни, а… новогодняя ёлка, праздничный салют, тысячецветная радуга…

Серебро…, лазурь, ультрамарин, кобальт…, кобальт, аметист, фиолет… Багрец, кармин, киноварь! Золото, шафран, оранж…! И… вот она — вершина…: шартрёз…, бирюза…, аквамарин…, изумруд… Всепобеждающий зелёный цвет жизни…

— Кто ты? — спросила меня Вселенная.

— Человек, — ответил я.

А потом Космос взорвался внутри меня. И тогда я наконец понял истинную природу Большого Взрыва.

**** ****

Потом мы лежали, глядя в пока ещё потолок. До цукими было ещё далеко, но… Полная Луна заглядывала в наше окно. Любопытная такая. Анна взяла меня за руку, пальцами переплетясь с моими…, сказала мечтательно…, как будто первую строчку стихотворения.

— Ты помнишь? Нас с тобой, маня на серебро, Ночной Рыбак ловил как рыбок в прозрачных водах сна…?

Я представил себе эту картину…

— Не…, не рыбак, рыбачка. Рыбачка — Соня. — Я улыбнулся. — Здесь так безмерна власть желаний той кто зыбок, Она — ловец, Луна — её блесна…

— Ты помнишь? Нас с тобой, маня на серебро, Рыбачка — Соня удила как рыбок в прозрачных водах сна?

— Из миражей несбывшихся из грёз ночных сплетаясь в сеть ошибки всё тянут в сон материй тёмных где вывернется всё наоборот…

— Но не сдаются две танцующие рыбки…

— Как пара асимптот.

И мы вызывающе одновременно посмотрели на Луну. Луна в ответ на наше буриме обиженно надулась и повернулась обратной стороной. Мы рассмеялись.

— Ладно, божественная подружка, не дуйся! Не блесна! Мы пошутили! — крикнула в ночное небо Анна. А Луна, крутанувшись волчком, кинула в нас целую космическую пригоршню пыли — Анна от неожиданности даже как-то по-девчоночьи пискнула.

— Надо же — рук нет, а кидается, — обрадованно сказала она. И шепнула мне на ухо, — хорошо хоть я ей не сказала, что Луна обыкновенно делается в Гамбурге.

— Хулиганка. А мне убирать. Всю квартиру изгваздала. — Звёздная пыль мерцала и серебрилась в воздухе, оседала на стенах — и те начинали светиться, на полу и потолке — и они как будто растворялись, на волосах Анны — и волосы её стали словно северное сияние… Звёздная пыль тихонько хихикала. Умом она не отличается, да и смех глупый, но…, куда денешься: звёздная пыль — всего лишь радиолярии Космического Океана — побочные последствия катастеризма. Инфлатоны такие как бы. Только одушевлённые. И Aurora Borealis — у неё та же самая природа.

— Ладно. Зато с Луной помирились, — философски ответила Анна. — Спасибо, Соня-Селенка! Ты лучшая художница, чем я! — крикнула она Луне.

Да. Луна снова смотрела в нашу сторону, удовлетворённо оглядывая учинённое безобразие. Анна благожелательно улыбалась ей в ответ. Я размышлял над природой ионизации, сделавшей волшебными стены и невидимыми пол и потолок. Стены, своевольно отхроматированные ночной рыбачкой под свой призрачный спектр, иридизационно светились. Кровать медленно кружилась, а нам с Анной звёздная пыль шептала своими неслышными голосами…

В ночной тиши портной материй тёмных все кто живые отдают ему поклон для всех желаний всех мечтой неутолённых сошьёт он сон сшивая ткань дорожка лунная сквозь тьму струится леской других здесь нет — дорога в ночь одна и лишь лунатики ловцами жемчуга ныряют в сон без всплеска достать пытаясь дна дно или день — в чём разница? вопрос наивен — где я? ты то чем кажешься и всё найдёшь во сне и тот кто раньше утонул подлунно спит себя в себе жемчужиной лелея ракушкою на дне и если за водой пойдёшь, то больше не приснится утро и душу мучить перестанет кошмарный морок — день и вот уж в зеркало воды ты смотришь на себя глазами перламутра и видишь только тень блаженных миражей напиток млечный испей — и спи — и не достать уже тебя беде и шёпот вкрадчивый что остаётся только то навечно что пишут по воде…

И пришёл сон. Естественно — потому что мозг тоже дышит, а сон — составная часть этого дыхания: бодрствование — вдох, сон — выдох. И — гипнагогия. Впрочем, гипнагогия — она, по-моему, у нас всегда. Потому что дневная наша явь не просто реальность — это, я подозреваю, тоже какая-то разновиднось всё той же гипнагогии.

**** ****

Она исчезла утром. Я ринулся в коридор: сумка?! Сумка была в прихожей. И мольберт — посреди зала. А Анна — на кухне. И…, нет, ну правда, ну а на фига прям с утра одеваться? Дома же — стесняться некого. Шинковала чего-то там зелёное своё. Кофемашина негромко гудела и что-то даже уже наливала. Уф-ф…

Я тихо-тихо подошёл к Анне сзади и… она не оборачиваясь левой пяткой ткнула меня в левую коленку. Ой!

— Эй?! А для кого машина кофе варила, старалась?

Я понял — мы теперь вместе.

Что же нас подсчитывать, коль вечность — в знаменателе? Если нам хотелось, то зачем искать мотивы? И кружили мы с тобою ночью в этом — общем коллективном-бессознательном, На изнанке мира два каприза субъективности Ты — Земля, и мне искать в тебе сокровища Я — тебе на Небо в звёзды лестница Мы с тобою две машины скорых помощей: Я — твой красный крест, а ты — мой лунный полумесяц Свет… Каноэ-лодочкой ты, я байдаркой… в тёплой заводи Мы — в воде, а ноги щиплют серебристые карасики Вот и встретились, и вместе мы останемся. Ну, слава Те бе Господи! Дотикалися часики

Анне понравилось:

— Слушай, а ты, часом, из источника Иппокрены водичкой не причащаешься? Или scaldamiodr втихаря не попиваешь?

— Scaldamiodr? Боюсь, если тот только, что Один по дороге в Асгард потерял.

— Да ладно прибедняться, Бояне, Велесов внуче. Земля, небо… А ещё есть ветер и огонь… И вода. Впрочем, небо и воду с огнём мы уже попробовали, — ответила мне Анна.

…

А я думал… Это… любовь…? И боялся ответить сам себе… Эх… А ещё говорят, Бог есть любовь… О. Так, отлично — здесь уже проще. Правда, в таких терминах на мой вкус как-то чересчур буквально, слишком в лоб. Поэтики не хватает. Вот как, пожалуй… Просто процесс… Процесс такого пока ещё трансцендентного для нас естественного метаболизма Вселенной: круговорот взаимного приручения одиночеств — субъективных сущностей и вещих вещей друг другом.

И всё же…? Эрос…? Ну, тут-то — да. Тут без экивоков. Но… уже и филия. Правда, не то чтобы знаю, правильнее сказать…, чувствую. Та-ак…, тогда… сторге…? М-м…, как бы и… да. Нет, однозначно — да. Ладно, хорошо, а… агапэ? Агапэ…? Хм…, надо же… Вроде похоже на…, ведь…, пожалуй… Блин! Да какое там, пожалуй?! Конечно. Без вариантов вовсе — и она. Короче, вляпался по уши. Всеми конечностями. Всеми…

И тут в моей голове зазвучал мотив одной песенки Isabelle Geffroy… Только слова были совсем не про спешащих мимо прохожих…

Мы крадёмся по жизни — чужие в ночи, если хочешь жить, то молчи — лишь душа шелохнётся, и жди: пуля — дура. Ведь стрелок — он слепой и стреляет на звук, слышит всё — даже сердца он стук, всех достанут они — злые стрелы Амура. Вот ты снова попал. Да за что? Раз и так вся душа в решето? Лица — слепки следами по пыли и сердце навылет. Ведь Амур — гад слепой, он стреляет на звук, раз попал — хоть корми тебя с рук, а потом умираешь от голода, если остыли. Штопай крылья от сломанных птиц, верь, раскрашивай оттиски лиц, зашивайся — что нет, никогда, и ни с кем ты не станешь. Расскажи себе: всё сгоряча, что здоров, что не надо врача — но, раз белыми нитками сшит, никого не обманешь. Ведь душа это в небо вулкан, магме выход один лишь — из ран, крик души — зов любви в белый свет сквозь глаза — фумаролы. А Амур — мудрый он и стреляет на звук, слышит всё — даже сердца он стук и не важно ему ни лет наших, ни званий, ни пола. Выстрел в сердце — Ах! Выстрел в голову — Бах! И контрольный в пах — Боже, Трах………! Он не смазал, лежишь ты… — убитый, счастливый и голый.

И наступили прекрасные дни…

И наступили прекрасные дни. Они были зелёные и золотые. И ночи — лунные и звёздные. И каждый день светило Солнце, а каждую ночь в окно заглядывала полная Луна. Так мы и жили — к западу от Солнца, к востоку от Луны. Но каждое утро я, просыпаясь и в очередной раз обнаружив себя в одиночестве пустой постели, опрометью мчался из спальни: коридор, зал, кухня, ванная… И где-то обязательно её находил. Анну. Мою.

И подойдя сзади, шептал на ухо:

— Ах ты ж, rara avis, сколько можно меня пугать?

— Да какая rara…, просто жаворонок.

Неделя… Тогда я ещё не знал, что у нас впереди ещё целая неделя. Только неделя… Всего.

**** ****

Но… Лето — это значит, летать и считать падающие звёзды так, будто понятия не имеешь, что они всего лишь метеориты а потом запускать эти звёзды обратно в небо и воображать, будто ты поэт

**** ****

С той первой ночи помню, Анна прочитала мне из Ферлингетти — стихотворение «Рецепт счастья в Хабаровске и где угодно».

Помню…

Один большой бульвар, засаженный деревьями, с одним большим кафе, купающимся в солнце, и крепким черным кофе в крошечных чашках. Один, не обязательно очень красивый, человек, который тебя любит. Одним прекрасным днём.

Одним прекрасным днём. Да.

А сегодня как время размерности не имеет — оно всегда единомоментно равно нулю и потому бесконечно. Вот именно так мы и пробовали этот рецепт счастья — всё своё бесконечно неизмеримое сегодня. Правда, у меня ещё и человек был очень красивый. И не только днём, но и ночью.

**** ****

«Как попарно когда-то ходили поэты…» Ага, так мы и ходили. Правда, ещё и за ручку даже. Я показывал ей свой — с твёрдой установкой, что теперь он будет наш — город, мы снимали пробы в разных кафе и ресторанчиках… Парки, бульвары, набережная… Солнце и ветер… Ночь и звёзды…

Звёзды… Как-то, глядя на них, Анна сказала, — знаешь, млекопитающие мы вовсе не потому, что так учёные нас назвали. Нет, это про Млечный Путь — потому что мы с него. Память предков.

Время неведомых дорожек и беспечного поиска приключений…

…Время, проводив взглядом последний трамвай, путешествовать в ночь по шпалам через весь город с севера на юг… и обратно…

…А самое прекрасное, это, конечно же, гулять по крышам… Удовольствие, доступное в наш время мало совсем кому, да и забытое напрочь. А ведь единственно верное средство — остаться наедине друг с другом в любом — даже совсем уж муравейном городе… Да, в муравейном — самое то: они все глядят только под ноги…, в поисках добычи…, как бы не споткнуться…

Ещё мы ходили в кино. В настоящий кинотеатр. Мне эта отрасль искусства не особо на вкус была раньше, наиневажнейшей, пожалуй (не считая цирка, правда), а вот Анна просто обожает. Фильм назывался «От заката до рассвета». По роману Амброза Бирса, читал в детстве. Классный роман. «Что касается меня, то я отправляюсь отсюда завтра в неизвестном направлении» — даже первую строчку помню до сих пор. Фильм слабее, понятное дело.

…

А когда мы сидели на берегу, смотря на речные волны, Анна сказала:

— Вот так когда-то и Афродита… Смотрел-смотрел какой-нибудь юный греческий рыбачок на море, тосковал…

— И увидел в отражении на поверхности воды чей-то взгляд?

— Да, наверное, так всё и было…

— Представляю, как он напугался…

— Вот…, все вы, мужики, такие… На них сама любовь смотрит, а они…

…

Приятно просыпаться по утрам каждый раз как будто это день первый. В моём представлении примерно таким и должен быть медовый месяц. Я и считал будто это он. А то, что даже пока и предложения ей не сделал…? Ну…, в свете последних событий время, вполне может быть, никакой роли и не играет. Не вижу никаких препятствий, если и это вот следствие в образе медового месяца рано или поздно породит причину.

А ещё мы разговаривали…

**** ****

Разговаривали…

Рассуждали мы и о зеркалах. Анна — серьёзно. Я — тоже. Весь уйдя в этот её зеркальный мир — как актёр полностью перевоплотившись в героя её же фантастического кино.

— Взгляд — вот что важно. У женщин поле зрения шире, но оно и рассеянней чем у мужчин. Мужчины же смотрят в точку.

— Набычась.

— Ага. Очень похоже. Как будто расстояние до цели высчитывают. А вот у женщин взгляд не прицельный, поэтому им легче перевернуться.

Не понял. Почему — поэтому? Но… Ладно.

— Они как будто сразу все варианты будущего видят. Как будто всегда на перекрёстке всех дорог.

— Понятно. В суперпозиции всегда.

И я на миг отвлёкся, представив себе женщину в суперпозиции… Стоп. Нет. Как-то ненаучно представилось.

— А каково расстояние между соседними параллельностями?

— Никакого. Не корпускула, а волна. Параллельности настолько параллельны, что пересекаются сразу всеми своими точками. Льнут. Притягиваются. И потому хиральность твоя обожаемая не страдает никак. Она здесь вообще не при делах. Не стопка файлов, а ещё одно измерение тебя — третье, если первые два — пространство и время. Твоя глубина наполнения. Море — понимаешь? Ты — море. А по нему — волны.