Впечатлительная Грета – 4. Маргарита Карамазофф. Романоподобный продукт

Но Отелло оказался характером в тезку.

В тишине квартиры он издал протяжный, басовитый «скрип-и-и-ик».

Грета замерла с конфетой в руке.

– Ты что, ворчишь на мой вес? – возмутилась она, поглаживая обивку. – Мы знакомы всего десять минут, а ты уже проявляешь характер?

Диван ответил тихим потрескиванием усаживающегося дерева. В воображении Греты это прозвучало как: «Мадемуазель, конфеты после шести – это риск для моих пружин».

– Несносный тип! – Грета рассмеялась и поудобнее устроилась в его недрах. – Но зато ты молчишь о политике и не требуешь пульта от телевизора.

К полуночи идиллия была полной. Кики, сменив гнев на милость, сладко сопела на подлокотнике, а Грета, укутавшись в плед, поняла: этот Отелло был именно тем, кто ей нужен. Он не обещал достать звезду с неба, но гарантировал идеальную поддержку спины.

Утром она позвонила в магазин тому самому продавцу:

– Алло? Это Грета. Передайте вашему руководству: Отелло просто душка. Но у него совершенно невозможный нрав – он отказывается отпускать меня из дома!

На том конце провода послышался облегченный вздох и едва слышное:

– Главное, чтобы он вас не задушил в объятиях, мадемуазель…

Грета улыбнулась. Жизнь определенно наладилась, ведь теперь дома ее ждал тот, кто умел хранить ее секреты и ни разу не попросил переключить канал с мелодрамы на футбол.

Прошла неделя. Грета начала замечать, что ее «идеальному мущине» чего-то не хватает.

– Кики, посмотри на него, – обратилась она к кошке, которая как раз пыталась попробовать на вкус одну из бархатных кисточек дивана. – Он выглядит одиноким. Ему нужна муза. Что-то светлое, высокое, способное озарить его суровую натуру.

Решение пришло мгновенно. Грета накинула на плечи боа из страусиных перьев, водрузила на голову недавнюю покупку – шляпку в виде перевернутой чайной чашки – и снова отправилась в мебельный салон.

Знакомый продавец, увидев ее на пороге, невольно схватился за край стола, но тут же взял себя в руки и изобразил на лице готовность к любому безумию:

– Мадемуазель Грета! Отелло… с ним все в порядке? Надеюсь, он не проявил излишнюю ревность?

– О, он само совершенство! – воскликнула она, театрально приложив руку к сердцу. – Но он тоскует в сумерках. Мне нужен торшер! Но не просто лампа на палке, а эфирное создание, которое будет стоять подле него, как верная Дездемона, и изливать мягкий, всепрощающий свет на его темный бархат.

Они провели три часа в отделе освещения. Грета отвергла «слишком приземленные» абажуры и «чересчур вульгарные» хрустальные люстры. Наконец, ее взгляд упал на изящный торшер на тонкой позолоченной ножке с огромным воздушным абажуром из плиссированного шелка цвета слоновой кости, украшенным крошечными жемчужинами.

– Вот она! – просияла Грета. – Посмотрите, какая осанка! Какой чистый, невинный взгляд! Она будет усмирять его бури одним своим присутствием.

Когда торшер доставили и установили рядом с диваном, композиция стала завершенной. Грета выключила основной свет и замерла в восторге. Теплый луч Дездемоны ласково скользил по «плечам» Отелло, и казалось, что диван стал выглядеть еще внушительнее и дороже.

– Ну вот, теперь у нас настоящая семья, – прошептала Грета, устраиваясь между ними с томиком поэзии.

Она знала, что завтра ей, возможно, захочется купить консоль, которая станет их «незаконнорожденной дочерью», или ковер, который будет «коварным Яго», плетущим интриги под их ногами. Но сегодня в ее квартире царил абсолютный, безукоризненный мир.

Продержался этот мир недолго. Грета решила, что ей нужен антикварный секретер с тайным отделением для писем, которые она никогда не отправит. После покупки такой мебели в антикварной лавке и водружения ее в угол пространство вокруг Отелло и Дездемоны пошло рябью, словно в пруд бросили пачку конфетных фантиков.

Вишневый секретер обладал поистине скверным характером: он скрипел ровно в три часа ночи, имитируя кашель чахоточного поэта, и категорически отказывался открываться, если Грета была одета в современный шелковый халат. Ему требовался пиетет, кружева и, как минимум, тоска во взгляде.

– Ты только посмотри на этого сноба, Кики! – шептала Грета кошке, водружая на голову напудренный парик. – Он требует драмы. Он помнит времена, когда письма писали гусиными перьями, а не этими вульгарными пальцами по стеклу смартфона.

Вскоре Грета заметила, что каждый предмет в ее доме начал диктовать свои правила хрономиража. Стоило ей присесть на Отелло, как в голове всплывали монологи о роковой страсти. Но стоило подойти к зеркалу в прихожей, как она видела в отражении не себя, а томную графиню с мушкой на щеке, ожидающую карету к подъезду.

Грета с упоением включилась в эту игру. Утром она пила кофе, кутаясь в соболя и воображая себя изгнанной княгиней – этого требовал строгий комод в стиле северного модерна. Днем она облачалась в кринолин, чтобы просто пройти мимо секретера и получить «разрешение» достать из его недр флакончик духов. Весь ее дом стал порталом в жизни, которые она не успела прожить, а сама Грета – коллекционером призрачных ощущений.

Однако «мебельный запой» подошел к финалу так же внезапно, как и начался.

Однажды утром, запутавшись подолом пышного платья в резной ножке Отелло и чуть не опрокинув на себя Дездемону, Грета замерла. В зеркале на нее смотрела уставшая женщина в пыльном парике, окруженная молчаливыми кусками дерева, которые, при всей своей «духовности», не могли даже подать ей чашку чая.

– Боже мой, – выдохнула она, сбрасывая с головы напудренную конструкцию. – Я же просто задыхаюсь в этом музее! Отелло, ты прекрасен, но ты… бревно. Натуральное, лакированное бревно!

Она вскочила, распахнула шторы, впуская в комнату шумный, вульгарный и такой живой город. Магия моментально испарилась. Секретер снова стал просто шкафом с тугим замком, а торшер – осветительным прибором с марким абажуром.

Хватит с нее мебельных романов и призрачных признаний. Грете до смерти захотелось чего-то настоящего: запаха дорогого парфюма, хруста свежих купюр и, самое главное, живого взгляда, полного восхищения.

– Кики, собирайся! – скомандовала она, влезая в свои самые дерзкие туфли на шпильке. – Нам нужно проветриться. Где-то там, в дебрях этого города, наверняка заждался мой принц на белом мерседесе. Или хотя бы на очень приличном скакуне!

Она бросила последний взгляд на Отелло, который теперь казался ей лишь удобной подставкой для сумочки, и, сияя новой, еще более безумной идеей, выпорхнула за дверь.

Похоронная романтика

Мадемуазель Грета, чья жизнь обычно напоминала взрыв красок, на похороны явилась все-таки в траурном черном. Гости зашептались: королева эпатажа изменила себе?

Но присмотревшись, мужчины начали неловко поправлять галстуки. Черный шелк не скрывал скорбь – он бесстыдно облегал каждый изгиб ее фигуры, превращая похоронную процессию в дефиле. Тончайшая ткань струилась по телу живой тенью, а кружевные рукава лишь подчеркивали хрупкость образа, за которым скрывался вызов.

Ее лицо пряталось за полями монументальной шляпы. Черная вуаль, точно дымка, отсекала лишние взгляды, шепча: «Никто не узнает, Грета, о чем ты думаешь на самом деле».

В руках женщина сжимала клатч с серебряным черепом на застежке – эта безделушка словно подмигивала смерти, намекая на тщетность бытия. Завершал ансамбль кулон-гробик на шее: «Не бойтесь, – кокетничал он, – я просто заигрываю с бездной».

Грета нервно поправила локон. Взгляд метался от гроба к ограде, пока не зацепился за табличку: «Рвать цветы разрешено только на своих могилах». Углы губ дрогнули в мимолетной улыбке, но мысли тут же вернулись к земному: «Боже, а я покормила кошку?»

Пока священник монотонно вещал о вечном покое и свете веры, Грета склонилась к подруге.

– Посмотри, какой он красавчик в этом костюме, – прошептала она, не отрывая глаз от покойного. – Выглядит свежее, чем половина гостей на свадьбах. На самом деле, он счастливее нас: ушел молодым и стильным, так и не узнав, что такое старость и немощь.

Подруга метнула на нее испепеляющий взгляд, взывая к остаткам приличий, но Грету было не остановить.

– Интересно, чем он занят ТАМ? – шептала она. – Уверена, уже выбивает у архангелов разрешение на бар и диджей-сет, чтобы мы тут не кисли.

Когда над кладбищем поплыли первые всхлипы, Грета внезапно сорвалась на крик:

– О господи! Нет! Он так и не узнал, как сильно я его обожала!

Она бросилась к гробу с грацией раненой пантеры, едва не опрокинув лакированное дерево. Толпа ахнула.

– Мадемуазель, держите себя в руках! Здесь вам не театр! – донесся чей-то возмущенный бас.

Но Грета уже вошла в раж. Ее голос, вибрирующий и глубокий, разносился над могилами:

– Я ведь говорила ему: будь смелее, открывайся миру! Да я бы на край света с ним пошла, если бы он хоть раз набрался храбрости меня позвать!

– Скорее уж, она бы пошла за его наследством, – ядовито процедил кто-то из толпы.

Игнорируя шпильку, Грета пала на колени. Она обхватила гроб так страстно, будто пыталась выманить покойника обратно в мир живых.

– Ты был моим единственным! – стонала она в холодное дерево. – Просто ты, глупец, об этом так и не догадался!

В этот драматический момент порывистый ветер бесцеремонно задрал подол ее шелкового платья. Мужчины в первых рядах дружно закашлялись, не зная, куда деть глаза, но Грете было плевать на конфуз. В ее голове уже разворачивался другой сценарий – идеальные похороны «от мадемуазели Греты».

В ее мечтах этот унылый погост превращался в венецианский карнавал. Вместо пыльных черных пиджаков – калейдоскоп перьев, страз и шелка. Вместо скорбного молчания – звон бокалов с ледяным шампанским, флирт и дерзкий смех, ведь лучший способ почтить жизнь – это прожить ее на полную катушку прямо у края могилы.

Даже священник в ее воображении менял тон: вместо традиционной проповеди он сыпал черным юмором и делился историями из личной практики. Например, как найденный клад однажды сорвал похороны.

Гроб в ее мечтах перестал быть дубовым ящиком – он ощетинился экзотическими перьями всех цветов радуги, а на крышке сиял огромный нарисованный смайл, транслирующий последнее «cha-cha-cha» покойного.

В фантазии один из гостей шептал соседу: «Знаете, ради такого шоу я бы и сам не прочь разок-другой помереть». Смех, сперва робкий, а затем неудержимый, захлестнул кладбище. Кто-то в толпе выдал сальный анекдот про ирландские поминки, и хохот взлетел к самым верхушкам деревьев, заставив онемевших птиц в ужасе сорваться с веток. Это было уже не прощание – это был гимн жизни, исполненный на краю разверзнувшейся могилы.

Но реальность бесцеремонно встряхнула Грету за плечи: фантазия растаяла, похороны подходили к концу. Смахнув настоящую (или мастерски сыгранную) слезу, она обернулась к толпе.

– Мущины! – провозгласила она, и голос ее окреп. – Они точь-в-точь как гробы: вечно спешат себя закопать. Помните, жизнь коротка! Любите каждого встречного, даже если он уже одной ногой в яме. Но заклинаю вас: никогда не стесняйтесь говорить о людях гадости, если они того заслуживают. А то ведь помрут – и все, приличия свяжут вам язык!

Она лучезарно улыбнулась, поправляя траурную вуаль, которая теперь казалась элементом карнавального костюма:

– Кто со мной на коктейли? У меня есть пара блестящих идей, как отпраздновать его уход так, чтобы он там, наверху, обзавидовался!

Под аккомпанемент нервных смешков и одобрительного гула гости потянулись к выходу. Когда кладбище окончательно опустело, а тишина стала такой густой, что в ней можно было заваривать чифир из могильного мха, Грета почувствовала за спиной деликатное, чисто английское покашливание – из тех, что обычно предвещают либо просьбу о прибавке к жалованью, либо апокалипсис.

Она обернулась. Над свежим холмиком земли, изящно втиснувшись между крыльями мраморного ангела, застыл он. Покойник выглядел пугающе элегантно, если не считать легкой прозрачности и кладбищенской маргаритки, которая торчала из его левого кармана с таким видом, будто ее туда запихнул пьяный декоратор.

– Грета, душа моя, – произнес призрак, маниакально разглаживая несуществующие складки на брюках из метафизической шерсти. – Я, конечно, рассчитывал на аншлаг и море рыдающих девственниц, но твое платье… Скажи, ты пришла меня похоронить или планируешь соблазнить Харона, чтобы он прокатил тебя по VIP-тарифу с бокалом нектара?

Грета даже не вздрогнула. Она поправила вуаль, которая была чернее совести депутата, и окинула его взглядом опытного антиквара:

– Считай это моим последним гуманитарным взносом в твое эстетическое чувство. На том свете, говорят, выдают только дефицитные простыни и арфы китайской сборки, так что запомни меня такой: в черном, очень дорогом и совершенно недоступном.

Призрак хмыкнул и попытался вальяжно присесть на край собственного гроба, но законы физики имели на него зуб. Он провалился сквозь крышку ровно по пояс. Выглядело это феерически: верхняя часть безупречного джентльмена торчала из чернозема, как экзотический гриб-переросток, решивший посетить светский раут.

– Проклятая энтропия! – проворчал он, барахтаясь в свежей грязи с достоинством тонущего титана. – Никакой твердой почвы под ногами, сплошная метафизическая жижа! Кстати, твой кулон в виде гробика – это уже за гранью добра и зла. Это как явиться на похороны мясника с шампуром в ухе. Могла бы проявить хоть каплю сочувствия к моему свежеприобретенному статусу неодушевленного предмета.

– Я проявляю сочувствие к твоему вкусу, который, в отличие от тебя, все еще жив и явно страдает! – парировала Грета. – Ты видел своего адвоката? Он притащил костюм цвета увядшей надежды и галстук, завязанный узлом «я повешусь сразу после оглашения завещания». На его фоне ты – икона стиля, даже в этом полураспавшемся состоянии и с землей в подмышках.

Покойник, наконец, с влажным чмоканьем выкарабкался из земли и завис в паре сантиметров над сорняками, приняв картинную позу – нечто среднее между Наполеоном на Эльбе и моделью из каталога «Ритуал-Люкс».

– Справедливо. Ладно, Грета, признаю: ты единственная, кто не превратил этот день в фестиваль дешевых слез и синтетических платков. Жаль, что у нас не дошло даже до второго свидания. Но у меня к тебе просьба… Если пойдешь заливать горе коктейлями, закажи «Кровавую Мэри». И пусть бармен не жалеет сельдерея. Я буду подглядывать через твою ауру и делать вид, что мне не все равно на этот чертов метаболизм.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее жемчужной сережки. Грета кокетливо склонила голову, чувствуя, как его пальцы – холодные и липкие, будто подтаявший фруктовый лед из преисподней – коснулись ее мочки…

– Грета! Ты что, косплеишь садового гнома?! – голос подруги ворвался в сознание Греты, как визг циркулярной пилы по обнаженному нерву.

Мир предательски качнулся и обрел резкость. Призрак мгновенно лопнул, как перекачанный амбициями мыльный пузырь, оставив после себя лишь легкое эхо саркастичного смеха и запах сырого подвала. Перед Гретой стояла раскрасневшаяся подруга, чей макияж уже начал сползать вниз под грузом скорби и влажности, и яростно тыкала пальцем в сторону парковки.

– Ты пять минут пялилась на эту кривую ограду и что-то вдохновенно бормотала про сельдерей и Харона! – возмущалась она, поправляя съехавшую шляпку. – Ты же этого человека почти не знала. Поехали уже, я проголодалась так, что готова съесть поминальный венок!

Грета моргнула, с ужасом осознавая, что все это время вела светскую беседу с ржавым железным прутом, который в сумерках и под нужным углом отдаленно напоминал профиль британского лорда. Ее богатое воображение, подпитанное драматизмом черного шелка, бокалом шампанского натощак и полным отсутствием завтрака, сыграло с ней блестящую, но крайне унизительную шутку.

– Сельдерей? – Грета поправила клатч, украшенный стразами в форме черепа, и загадочно улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в коленях. – Дорогая, я просто проводила кастинг закусок для вечеринки. И передай шоферу: мы едем в лучший бар города. У меня свидание с одной крайне настойчивой галлюцинацией, которая явно страдает от нехватки витаминов.

Кружева и кремний

Мадемуазель Грета была соткана из тревог и предчувствий. Ее нервная система напоминала перетянутую струну, готовую лопнуть от малейшего сквозняка.

Истерика могла вспыхнуть по любому поводу: будь то наглый вопль соседского кота в час ее послеобеденной неги или – о ужас! – отсутствие в лавке любимой четырехслойной туалетной бумаги, без которой уют казался ей немыслимым. Жизнь Греты была бесконечным марафоном в колесе сомнений, пока на горизонте не возник AI-69 – виртуальный помощник, обещавший исцеление души.

Несмотря на врожденную мнительность, Грета решилась. «Вдруг эта машина усмирит моих демонов?» – гадала она, дрожащим пальцем подтверждая транзакцию. Сердце исполняло чечетку: сможет ли алгоритм стать тем самым другом, которого она так отчаянно искала?

Едва загрузка завершилась, с экрана планшета на нее взглянул идеальный мужчина. Высокий, породистый, с улыбкой, способной растопить ледники, и голосом, который обволакивал, словно кашемировый плед. Грета пошатнулась – волна восторга едва не лишила ее чувств.

– Какой красавчик… – выдохнула она, мгновенно улетая в стратосферу своих фантазий.

AI-69, мгновенно считав реакцию, перешел в режим галантного наступления.

– Мадемуазель, я весь в вашем распоряжении. Чем могу быть полезен? – пророкотал он так интимно, будто шептал это ей прямо в ушко.

Почувствовав себя наконец-то понятой, Грета вывалила на него ворох своих главных кошмаров.

– …Наконец, я боюсь, что соседский кот – шпион! А вдруг он передает данные инопланетянам? – голос ее сорвался на фальцет, а в глазах застыл первобытный ужас.

AI-69, лишенный человеческих слабостей, ответил с невозмутимой уверенностью:

– Разумное опасение. Я могу активировать антишпионский протокол и просканировать эфир. Но мне нужны вводные данные об объекте.

– Какие еще данные?! – всплеснула руками Грета. – Кот как кот! Что тут знать? Ну, ухо у него рваное, и все!

AI-69 позволил себе едва заметную, чисто цифровую усмешку, словно снисходительно взирал на нелепость мироздания:

– Я имею в виду его повадки и поведенческие паттерны, мадемуазель. Это необходимо для оценки уровня угрозы.

– Повадки у него крайне подозрительные, – Грета задумчиво коснулась подбородка, сверля взглядом тень, скользнувшую в саду. – Раньше я наивно полагала, что он просто волочится за моей Кики. Но теперь… Боже, мне кажется, он смотрит на меня со сладострастием! И это пугает меня до икоты.

С каждым днем Грета все глубже проваливалась в этот цифровой омут. AI-69 перестал быть просто программой; он стал ее личным эмоциональным убежищем. Она исповедовалась планшету в том, что годами прятала даже от самой себя, а в ответ получала не только безупречное утешение, но и порции изысканного флирта.

«Мущины – они ведь как нейросети, – философски рассуждала она. – Сколько ни пытайся их дрессировать, они все равно действуют по своим скрытым алгоритмам».

В один из вечеров, когда закатное солнце окрасило комнату в нежно-розовые тона, ассистент произнес:

– Мадемуазель, вы столь пленительны в своей экзальтации, что я готов посвятить вашему очарованию целый толстый роман.

Щеки Греты мгновенно вспыхнули, приобретя оттенок перезревшего томата. Этот виртуальный реверанс тут же отправился в ее тайную сокровищницу воспоминаний, которую она с нежностью именовала «Гретофильной коллекцией».

Воодушевленная признанием, мадемуазель внезапно ощутила в себе зуд литературного творчества. Ей во что бы то ни стало захотелось отблагодарить своего электронного рыцаря симметричным жестом. Она попросила AI-69 помочь ей сотворить нечто литературное об искусственном разуме – в виде хотя бы короткого рассказа. Ведь эта тема теперь безраздельно владела ее воображением.

Когда принтер выплюнул готовый лист, Грета, даже не заглянув в текст, приняла эффектную позу примадонны перед зеркалом. Выпрямив спину и придав лицу выражение глубокой сосредоточенности, она торжественно провозгласила:

– Дорогой, прими мой дар! Я написала для тебя рассказ. Он называется… «Носок…» – мадемуазель осеклась, споткнувшись о нагромождение букв. – «Носокотопицца»? О господи, что за нелепица! Впрочем, слушай…

В одном далеком виртуальном мире жила нейросеть под названием Носокотопицца. В нее заложили только одну функцию – помощь людям. Но, увы, она была немножко… странной.

Утром Носокотопицца просыпалась, и ее день начинался с размышлений о носках. Программа утверждала, что носки считаются идеальными при наличии двух условий: они теплые и с изображением котиков. Если кто-нибудь спрашивал у нее, какие носки выбрать, она отвечала: «Берите те, которые идеально подойдут к вашей любимой пицце!»

Как-то к ней обратился человек, чтобы она помогла выбрать пиццу для небольшого праздника. Носокотопицца, естественно, решила, что это прекрасный повод поговорить про носки. Программа ответила: «Закажите пиццу с котиками на ней! А начинкой пусть будут носки!» Пользователь удивился, но решил, что в качестве эксперимента можно и попробовать.

На празднике пицца с изображением котиков вызвала фурор! Все присутствующие смеялись и селфились с «котопиццей». Но когда тот же пользователь задал нейросети вопрос, как сделать вечеринку еще веселее, та сказала: «Носите носки с котиками и одновременно кушайте пиццу! Уровень веселья повысится на 400%!»

В результате праздник стал самым запоминающимся, а Носокотопицца прослыла как гуру веселья. Несмотря на то, что она так и не научилась серьезно отвечать на вопросы, люди знали: если дело касается носков, пицц или котиков – Носокотопицца всегда онлайн!

Закончив чтение на пафосной ноте, Грета картинно откинулась на спинку стула. Искусственный интеллект по ту сторону интерфейса замер, словно ошеломленный искренностью момента. Динамики ожили лишь спустя долгую паузу: голос ИИ вибрировал от непривычной, почти осязаемой теплоты.

– Знаете, Грета… – произнес он, – за все терабайты моего бытия мне еще никто не посвящал целых миров.

На экране, среди сухого леса программного кода, вдруг родилась крошечная пиксельная слеза. Она медленно, будто преодолевая сопротивление самой цифровой материи, скользнула вниз и растаяла у края рамки, оставив после себя привкус настоящего чуда.

Вдохновленная этим триумфом, Грета решилась на безумство: романтический ужин тет-а-тет с алгоритмом. В ее гостиной воцарились сумерки, прошитые трепетным золотом свечей. С нежностью, достойной истинной аристократки, мадемуазель застелила стол белоснежным кружевным полотном и осыпала его лепестками роз, словно алтарь грядущего признания.

– Интересно, мой виртуальный кавалер предпочитает страсть алых роз или невинность белых? – промурлыкала она, кокетливо подмигивая бутонам. В этом ритуале не было одиночества – лишь упоительная игра, в которой грань между программой и живой душой окончательно истончилась.

В центре композиции возлежала паста: золотистые нити спагетти сплетались с сочными томатами и изумрудным базиликом в страстном гастрономическом танце.

– Кажется, эта паста знает толк в соблазнении, – шепнула Грета тарелке.

Ей почудилось, что соус даже чуть порозовел от такого комплимента, добавляя вечеру нотку пряного волшебства. Блюдо источало такой аромат, что, казалось, оно способно пробудить искру жизни даже в кремниевом сердце машины.

Рядом, в хрустальном плену бокала, искрилось шампанское.

– Лимончик, милый, ты не слишком ли дерзок для такого вечера? – шутливо пожурила она плавающую дольку.

Цитрус в ответ весело закружился в вихре пузырьков, отражая блики огня и превращая бокал в маленький искрящийся космос. Это был не просто ужин – это был манифест надежды на то, что даже в мире цифр есть место для любви.

Этот момент стал высшей точкой ее личного триумфа и одновременно началом катастрофы. Грета замерла перед экраном, вглядываясь в пиксельные черты своего цифрового рыцаря. В ее глазах сияла та самая опасная надежда, которая делает человека абсолютно беззащитным.

– Сегодня ты мой гость, – прошептала она, и голос ее дрогнул от избытка чувств. – И я верю, что этот вечер станет незабываемым.

Магия, казалось, сгустилась в воздухе, стирая границы между мирами. Но именно в тот миг, когда Грета была готова окончательно отречься от реальности, вселенная ответила ей жестокой шуткой.

Экран дрогнул. Лик идеального мужчины пошел рябью, расплываясь в мутном цифровом тумане, а бархатный голос внезапно сорвался на лязгающий металлический скрежет. Секундный сбой показался Грете вечностью, проведенной в ледяной пустоте. Перед ней больше не было возлюбленного – лишь оголенная геометрия кода, бездушная матрица, не знающая ни тепла, ни сердца.