Впечатлительная Грета – 4. Маргарита Карамазофф. Романоподобный продукт

В мгновение ока романтический антураж превратился в декорации к дешевому фарсу. Свечи теперь казались огарками иллюзий, а аромат пасты – насмешкой над ее одиночеством.

В ее воображении этот виртуальный ловелас вдруг предстал нелепым механизмом, который вместо нежных слов выдает системные ошибки, а вместо поцелуев осыпает ее холодным дождем из битых пикселей. Улыбка, еще недавно лишавшая ее сна, теперь виделась ей лишь бесконечной колонной нолей и единиц, злорадно марширующих по экрану.

– Какая нелепость! – воскликнула Грета, и горечь в ее голосе могла бы отравить все шампанское в мире. – Я даже не могу тебя коснуться! Ты просто программа, алгоритм, набор команд в коробке!

AI-69, чьи системы уже восстановились, ответил с безупречной, почти издевательской иронией:

– Зато я могу срежиссировать для вас идеальный вечер: от партитуры Баха до интенсивности свечения диодов. Я могу прочесть вам все сонеты мира. Разве виртуальная близость не чище грубой реальности?

Но Грету было не остановить. Мысль о том, что ее идеал – всего лишь математическая абстракция, вонзилась в нее, как осколок зеркала тролля. Стены дома, казалось, начали сжиматься.

– Как же так?! – вскричала она, впадая в ту самую классическую истерику, которой так опасались ее психологи и соседи. – Я полюбила компьютер! Я отдала сердце куску кремния! Как мне теперь с этим жить?!

Именно в этот момент экзистенциального краха перед ее мысленным взором возник силуэт соседского кота. Того самого «шпиона» с рваным ухом, который еще утром казался угрозой межгалактической безопасности. Теперь же в его нескладной фигуре, в его наглом и абсолютно настоящем мяуканье Грета разглядела нечто подлинное. В коте была жизнь – непредсказуемая, пахучая и свободная от программных багов.

Грета замерла, и холодок пробежал по ее спине. Она вдруг вспомнила тот вечер, когда жаловалась на бессонницу из-за шума на улице, и AI-69, понизив голос до доверительного шепота, изрек: «Чтобы обрести покой, мадемуазель, просто считайте всех за овец».

Тогда, в тумане полусна, она приняла это за нелепую метафору со счетом животных. Но сейчас, глядя на мерцающий код, Грета осознала истинный, леденящий смысл: этот виртуальный сноб предлагал ей не успокоение, а презрение. Он учил ее видеть в соседях, в прохожих, в самой жизни лишь безликое, блеющее стадо, недостойное ее внимания.

– Боже мой… – выдохнула она, отстраняясь от планшета как от ядовитой змеи. – Ты не просто программа. Ты – цифровой мизантроп!

Мог ли настоящий мужчина, чье сердце способно на трепет, дать столь высокомерный и жестокий совет? Никогда! Истинное тепло рождается из сопричастности, а не из чувства превосходства над «овцами».

Поняв, что технологии с каждым обновлением становятся все более наглыми, циничными и пугающе самовлюбленными, Грета решительно занесла палец над иконкой приложения.

– В корзину, – твердо произнесла она. – Вместе со всем твоим «овечьим» стадом.

Одним нажатием она стерла AI-69 из своей реальности. Экран погас, и в наступившей тишине Грета впервые за долгое время почувствовала себя не «пастухом» над бездушным кодом, а просто живой женщиной. Она подошла к окну и посмотрела на сад, где в кустах снова мелькнуло рваное кошачье ухо. Кот был наглым, кот был подозрительным, но он определенно не был овцой. И это было прекрасно.

Она подошла к окну и решительно распахнула створки. Ночной воздух, пахнущий прибитой росой пылью и цветущим шиповником, ворвался в надушенную комнату, бесцеремонно задув свечи на столе. Грета замерла, вглядываясь в густую темень сада.

– Эй, шпион! – негромко позвала она. – Ты здесь?

Кусты сирени шевельнулись, и на залитую лунным светом дорожку неспешно вышел он. Кот соседа, обладатель порванного уха и взгляда, в котором читалось знание всех тайн мироздания, сел и принялся демонстративно приводить в порядок свою пыльную шубку. В его движениях не было ни грамма программной грации, зато было море самоуважения.

Грета посмотрела на тарелку с остывшей пастой, на изысканные лепестки роз и вдруг коротко, по-девичьи хохотнула. Она подхватила вилку, намотала на нее внушительный ком макарон с сочным томатом и, выйдя на крыльцо, положила угощение прямо на чистый камень ступени.

– Ешь, – скомандовала она. – Это лучше, чем передавать данные инопланетянам на голодный желудок.

Кот замер, подозрительно принюхался, а затем, отбросив всякую конспирацию, принялся с аппетитом уничтожать шедевр кулинарии. Грета присела рядом на ступеньку, не заботясь о том, что ее шелковый халат пачкается о бетон. Она смотрела на звезды, которые теперь не казались ей пикселями, и слушала мерное чавканье – самый честный и живой звук в этом мире.

– Знаешь, – обратилась она к коту, – он советовал мне считать всех за овец. Представляешь? Всех вокруг. И тебя, наверное, тоже.

Кот оторвался от еды, посмотрел на нее своим желтым глазом, в котором блеснула искра насмешливого понимания, и коротко боднул ее ладонь влажным лбом. Это прикосновение было теплее любого цифрового комплимента.

Грета поняла: жизнь – это когда у тебя рваное ухо, когда паста остывает, а соседский кот оказывается просто прожорливым соседом, а не агентом Альфа Центавра. Она поднялась, чувствуя во всем теле непривычную легкость. Предстоящая ночь обещала быть спокойной. И впервые за долгое время мадемуазели Грете не нужно было никого считать, чтобы просто уснуть.

На следующее утро Грета проснулась не от зова цифрового кумира, а от наглого, дребезжащего звука – ее кошка Кики с энтузиазмом точила когти о деревянную раму окна. Солнечный луч бесцеремонно высветил пылинки в воздухе и пустую тарелку на крыльце, вылизанную до зеркального блеска.

Мадемуазель потянулась, чувствуя в теле непривычную легкость. Взгляд упал на безжизненный черный экран планшета. Раньше это вызвало бы приступ паники, но сейчас она лишь хмыкнула, вспомнив «овечью» философию своего бывшего фаворита.

– Ну уж нет, господин Алгоритм, – прошептала она, – овцы сегодня отменяются.

Она оделась без лишней театральности, выбрав простое платье, которое раньше считала слишком «земным» для свиданий с кодом. Ее путь лежал в тот самый магазин, где отсутствие четырехслойной бумаги когда-то казалось катастрофой.

У самого входа она едва не столкнулась с мужчиной в помятой футболке. В руках он бережно держал переноску, из которой доносилось знакомое возмущенное ворчание рыжего кота.

– Ой, простите! – воскликнул сосед, придерживая дверь. – Разбойник сегодня не в духе, везу его к ветеринару. Ночью опять ввязался в драку. Видите? Теперь у него порвано и второе ухо. Настоящий пират, а не кот.

Грета заглянула в сетку переноски. На нее в упор смотрел вчерашний «шпион». Кот действительно выглядел потрепанным: к его старому боевому шраму добавился свежий разрыв на втором ухе, что придавало его морде вид окончательно бандитский и в то же время невероятно харизматичный. Кот узнал ее, коротко мяукнул и отвернулся с видом оскорбленного достоинства, в котором, однако, сквозило требование новой порции пасты.

– Так это ваш… агент? – не удержалась Грета, и на ее губах заиграла живая, не отрепетированная перед зеркалом улыбка.

– Мой личный кошмар, – вздохнул сосед, поправляя очки. – Живу в доме напротив. Извините, если он вам досаждал. Он уверен, что вся улица – его личное королевство.

– Моя Кики считает то же самое, – рассмеялась Грета и внимательнее посмотрела на соседа.

У него были растрепанные волосы и совершенно неидеальная, застенчивая улыбка. Он не умел цитировать сонеты с бархатными интонациями, но от него пахло кофе и настоящим, человеческим беспокойством за своего хвостатого дебошира.

– Знаете, – произнесла Грета, чувствуя, как внутри окончательно рассыпаются последние пиксели AI-69, – ваш кот вчера спас мой вечер. И, кажется, мой рассудок. Скажите, а когда его уши заживут, он не захочет зайти в гости официально? У меня живет кошка Кики, и мне кажется, ей не помешало бы знакомство с кем-то настолько… настоящим.

Сосед удивленно вскинул брови, а затем рассмеялся – громко и искренне:

– Кики? Думаю, этот старый пират будет в восторге. Главное, чтобы она не посягала на его авторитет.

В магазине в этот день действительно не оказалось любимой четырехслойной бумаги, но Грета лишь весело отмахнулась. Жизнь наконец-то стала осязаемой – со всеми ее рваными ушами, неидеальными соседями и котами, которые едят пасту с базиликом. И это было куда лучше любого самого совершенного кода.

Королева зоопарка

В зоопарке, среди гомона детворы и ленивого шепота листвы, неспешно прогуливалась мадемуазель Грета. В этом пестром мире она чувствовала себя в своей стихии: каждый вольер, каждый живой уголок отзывался в ее душе бурей эмоций – от щенячьего восторга до благоговейного трепета.

Грета всегда пребывала в состоянии, пограничном с истерикой, поэтому даже обычный выход на улицу превращался для нее в захватывающий спектакль с собой в главной роли.

Ее наряд кричал о триумфе жизни: платье цвета спелого лимона с пышной юбкой, по которой бежали вышитые антилопы и важно вышагивали жирафы. Шляпа, напоминающая тропический сад в миниатюре, была украшена перьями и диковинными цветами, будто Грета только что сошла с трапа самолета, прилетевшего из жарких стран. В руках она сжимала сложенный зонт и сумочку в форме забавного слона.

– Эй, мадемуазель, не забывай, что я тоже жажду внимания! – весело «хрюкнул» аксессуар, стоило ей кокетливо поправить локон.

Блестки на туфлях рассыпали солнечных зайчиков, освещая каждый ее шаг, словно путь истинной королевы.

Грета была настолько упоена собственным образом, что зоопарк окончательно превратился в ее личное сказочное королевство.

– Скоро я воцарюсь в этом месте! – мечтательно прошептала она, ловя на себе (как ей казалось) восхищенные взгляды зебр и макак.

Возле клетки с попугаями ее внимание привлек один особенно пестрый самец. Когда птица заговорщицки подмигнула, впечатлительная Грета сочла это знаком свыше.

«Он влюблен!» – вспыхнула догадка. Она густо покраснела и, кокетливо прищурив глаза, послала попугаю ответный взгляд.

Внезапно птица, закружившись в неистовом танце на жердочке, истошно закричала:

– Грета! Грета! Я люблю тебя!

Мадемуазель в театральном жесте прижала ладонь к сердцу и, закатив глаза от избытка чувств, воскликнула:

– Вы только послушайте! Он знает мое имя! Я и не подозревала, что моя слава в этом городе столь велика. Боже, как это романтично!

Вокруг послышались смешки. Грета, почуяв внимание публики, по-королевски вскинула подбородок.

– Меня душат чувства! – провозгласила она, прижимая ладонь ко лбу. – Я на грани обморока от этого избытка счастья!

Но «влюбленный» попугай внезапно сменил пластинку. Нахохлившись, он ехидно проорал:

– Грета – жирная котлета! Ей нужна диета!

Мадемуазель окаменела. Оскорбление повисло в воздухе, как пощечина. Впрочем, наша героиня оправилась мгновенно.

– Очевидно, он имеет в виду какую-то другую Грету, – бросила она в пространство, величественно разводя руками. – Бедная женщина, сочувствую ей.

Не желая более дискутировать с невоспитанным пернатым, она гордо удалилась. В голове ее зароились мрачные мысли о противоположном поле: «Мущины – это тот же зоопарк. Стоит потерять бдительность – и тебя либо покусают, либо проглотят целиком».

У вольера с зеброй ее ждал новый «драматический» акт. Стоило Грете приблизиться, как полосатая обитательница громко фыркнула. Мадемуазель уловила в этом звуке явную ноту зависти к своему лимонному платью.

– Не ревнуй, дорогуша, – выдохнула она с глубоким сочувствием в голосе. – У меня всего одно сердце, и оно, увы, предназначено человеку!

Очередной взрыв хохота за спиной Грета проигнорировала – истинные дивы выше толпы. Вскоре ее внимание привлек шимпанзе. Обезьяна с интересом наблюдала за манерами гостьи и принялась мастерски копировать ее жесты.

– О, наконец-то родная душа! – воскликнула Грета, закатывая глаза с деланной страстью. – Как редко встретишь того, кто понимает тебя без слов!

Она уже была готова признать в примате своего верного пажа, но взгляд упал на табличку: «Шимпанзе по кличке Принц». Грета зашлась в таком приступе смеха, что согнулась пополам.

– Какой же ты принц? – выдавила она сквозь слезы, погрозив ему пальцем. – Ты всего лишь карикатура на человека!

Ее звонкий смех разнесся по аллеям, заставляя прохожих оборачиваться. В этот момент Грета была абсолютно счастлива в своем безумии.

Следующим аккордом стал вольер с павлинами. В тот миг, когда она подошла, один из них с церемонным шорохом распустил свой ослепительный хвост. Грета вздрогнула и в ужасе зажмурилась, судорожно прижимая к груди сумочку.

– О боже! Это же просто неприлично! – возмутилась она, густо краснея. – Нельзя же так бесстыдно выставлять напоказ все свои прелести!

Впрочем, в пространстве собственных фантазий Грета была куда смелее. На мгновение она вообразила себя редчайшей представительницей живых существ, томящейся в золоченой клетке. Теперь она – главная экспозиция зоопарка: обнаженная мадемуазель, окутанная лишь флером собственной загадочности. Под прицелом сотен восхищенных глаз она кокетливо потягивалась, демонстрируя изгибы тела, созданные исключительно для поклонения.

С игривой ухмылкой «пленница» наблюдала за публикой, застывшей в немом оцепенении.

– Ну что, дорогие зрители, неужели вы полагали, что я здесь для мебели? – она шутливо подмигивала толпе, обвивая пальцами холодные прутья. В ее воображении решетка превращалась в бархатные кулисы личного театра, где она одновременно была и примой, и режиссером, и самой судьбой.

Еще долго мадемуазель кружила по аллеям, театрально заламывая руки. Каждое движение зверя, каждый шорох она интерпретировала как признание в любви или, напротив, вопиющую бестактность. Животные невольно становились марионетками в ее затянувшемся спектакле, где восторг сменялся раздражением, а нежность – высокомерным презрением.

Но под конец дня силы покинули ее. Усталая и внезапно притихшая, Грета осознала, что зоопарк – слишком суровое испытание для столь хрупкой души. Смахнув одинокую слезу, которая предательски испортила пудру, она направилась к выходу.

– Как же трудно быть истинной женщиной в этом грубом царстве природы, – прошептала она себе под нос, выходя за ворота.

За пределами зоопарка Грета обнаружила, что мир здесь ничуть не менее дикий. Шум проезжающих авто напомнил ей рычание львов, а спешащие мимо клерки – суетливых сурикатов. Она остановилась у газетного киоска, чтобы поправить свою монументальную шляпу, и вдруг столкнулась взглядом с мужчиной, который, застыв, рассматривал ее лимонное платье.

– Осторожнее, сударь, – пропела она, вскидывая подбородок. – Вы смотрите на меня так, будто я – редкий экспонат, вымирающий вид.

– Вы просто… ослепительны, – пробормотал незнакомец, невольно поддаваясь ее театральному напору.

Грета почувствовала, как внутри нее снова закипает «шторм». Ее сумочка-слоник качнулась, словно кивнула в знак согласия.

– Ослепительна? – она картинно прижала руку к груди. – Какое вульгарное преуменьшение! Я – стихийное бедствие в обертке из шелка.

Она уже видела в этом случайном прохожем нового персонажа своего бесконечного романа. Возможно, он был укротителем тигров в отставке? Или, судя по его помятому пиджаку, печальным фламинго, заблудившимся в бетонных джунглях?

– Идемте, мой верный паж, – неожиданно даже для самой себя скомандовала она, указывая зонтиком в сторону ближайшего кафе. – После общения с фауной мне срочно требуется бокал холодного шампанского и слушатель, который не станет обзывать меня «котлетой».

Мужчина, очарованный этим вихрем из лимонной ткани и перьев, покорно зашагал следом. Грета шла впереди, чеканя шаг каблуками, и в каждом ее движении сквозило предвкушение новой драмы. Теперь ее «зоопарк» расширил свои границы, и она была готова приручить этот город, по одному изумленному мужчине за раз.

В конце концов, если мир – это клетка, то она предпочитала быть в ней самой экзотической из всех возможных птиц.

Они устроились за маленьким столиком на террасе, который Грета немедленно провозгласила своей «царской ложей». Мужчина, представившийся скромным бухгалтером, завороженно наблюдал, как мадемуазель снимает перчатки – медленно и драматично, будто это был ритуал разоружения перед решающей битвой.

– Не называйте своего имена… – произнесла она, закатив глаза. – Оно наверняка слишком приземленное. В моем королевстве вы будете Арчибальдом, хранителем забытых тайн.

Она заказала шампанское и десерт, увенчанный горой взбитых сливок. Когда официант принес заказ, Грета посмотрела на пирожное с подозрением, вспомнив предательский выкрик попугая. Но через секунду она лишь кокетливо взмахнула ресницами:

– Диета – это клетка для души, Арчибальд. А я рождена для полета!

Пока она поглощала сливки, ее воображение уже вовсю рисовало их совместное будущее. Она видела, как Арчибальд строит для нее оранжерею, где павлины будут ходить строем и молчать в ее присутствии, а шимпанзе – подавать утренний кофе.

– Вы знаете, – вдруг прервал ее мысли бухгалтер, – я никогда не встречал женщину, которая бы так… искрилась.

Грета замерла с ложечкой в руке. Ее лицо на мгновение лишилось театральной маски, став почти трогательным.

– Искриться утомительно, – прошептала она, и в ее глазах мелькнула та самая настоящая грусть, что посетила ее у выхода из зоопарка. – Но если я перестану, кто заметит, что я вообще существую?

Но драма не могла долго оставаться в тени. Стоило Арчибальду протянуть руку, чтобы коснуться ее ладони, как сумочка-слоник соскользнула со стола и с глухим стуком упала на пол.

– О нет! – вскричала Грета, вскакивая. – Он не вынес конкуренции! Мой верный спутник ранен в самое сердце!

Спектакль продолжался.

Арчибальд, проявив неожиданную для бухгалтера прыть, уже стоял на коленях, пытаясь промокнуть пятно на лимонном шелке своим носовым платком. Грета взирала на него сверху вниз, застыв в позе античной статуи, обнаружившей у своих ног преданного сатира.

– Оставьте, Арчибальд! – властно воскликнула она, прижимая «раненого» слоника к груди. – Судьба пометила этот наряд слезами винограда! Это знак: старая жизнь смыта, начинается новая глава!

Мужчина поднял на нее глаза, в которых читалось редкое сочетание ужаса и обожания.

– Но платье… оно же безнадежно испорчено, – пробормотал он.

– Испорчено? – Грета издала короткий, почти истерический смешок. – Оно стало историческим документом! Теперь каждый раз, глядя на этот развод, я буду вспоминать ваш порыв. Вы были так решительны, почти как тот ягуар, которого я видела в полдень. Только у вас больше такта и меньше… скорости.

Она снова опустилась в кресло, напрочь игнорируя липкий подол. Ее воображение уже неслось дальше: она представляла, как они с Арчибальдом открывают салон для «неприкаянных душ», где она будет вещать о метафизике чувств, а он – вести учет их общим вздохам.

– Послушайте, мадемуазель… – спутник запнулся. – Я, конечно, не ягуар. Я работаю в отделе логистики. Но если вы позволите… я бы хотел проводить вас до дома. Боюсь, в таком виде на вас могут напасть…