Впечатлительная Грета – 4. Маргарита Карамазофф. Романоподобный продукт

Сначала человечество не относилось к этому серьезно. «Ну, что могут сделать кошки, пусть и величиной с дом?» – успокаивали себя люди, пока одна из них, по кличке Мими, не устроила огромный митинг на площади. Кошка просто уселась на трон, который был сделан из старых диванов, и стала мурлыкать. Мурлыканье оказалось таким завораживающим, что все люди, в том числе самые стойкие скептики, принялись подтанцовывать, забыв про свои дела.

Мими увидела, что ее мурлыканье имеет магическую силу. Она стала издавать звуки, заставлявшие людей исполнять ее команды. «Принесите мне побольше лосося!» – требовала кошка, и толпы бывших «венцов творения», будто заколдованные, несли ей деликатес.

Затем она стала вводить новые законы: «Каждая среда – день почесывания за ушками», «Пылесосы под запретом – они пугают нас», «Кошачья еда – без химии и ГМО»…

Среди людей отыскался смельчак, известный под прозвищем Собачник. Он решил, что настало время покончить с этим безобразием. Мужчина собрал группу из таких же отчаянных людей, как он, и они стали разрабатывать план.

Они сумели подобраться к Мими, но на этом их операция и закончилась. Полным провалом. На огромной кошке, с ее густой, переливающейся шерстью, красовался изысканный наряд, подчеркивавший ее грацию и величие. На ее широких плечах была легкая, полупрозрачная накидка из тонкого шелка, который переливался всеми оттенками синего и фиолетового. На лапах красовались изящные серебряные браслеты с изумрудными камнями, искрящимися при каждом движении, формируя эффект волшебного сияния.

Глаза кошки, мудрые и глубокие, были обрамлены тонкими линиями из золотой пудры, которые придавали ей величественный и загадочный вид. Завершала образ широкая юбка из тюля, струившаяся за ней словно облако. «Я так легка и воздушна, что могу унести тебя в небеса, – шептала юбка, покачиваясь в такт шагам. – Но будь осторожна, не потеряйся в облаках!»

В каждом ее шаге присутствовала грация и легкость, будто это существо являлось частью волшебного мира, в котором сбываются мечты.

Кошка посмотрела на повстанцев своими гигантскими, гипнотическими глазами, и Собачник, вместо того чтобы оказать сопротивление, вдруг ощутил, как его сердце переполняет нежность. «Как же она прекрасна!» – подумал он, и его группа, забыв про свои намерения, стала делать ей комплименты.

В конце концов гигантские кошки превратились не только в правителей, но и в подлинные иконы стиля. Люди стали шить им наряды, а Мими, в свою очередь, организовала модный дом «Кошачий каприз». Каждую неделю проходили показы, на которых кошки дефилировали в сверкающих нарядах, а люди восторгались их величием и грацией.

Итак, мир оказался захвачен огромными кошками, которые, несмотря на свой размер и мощь, были невероятно милыми и игривыми. Собачник стал личным стилистом императрицы Мими и понял, что порой лучше покориться обаянию, а не пытаться противостоять ему. Под мягким лунным светом они вместе создавали новый мир, полный мяуканья, любви и, разумеется, пушистых приключений!

– Бред какой-то! – резюмировала Грета, захлопывая книгу.

Сладкая антиутопия была отброшена – ее собственные фантазии требовали внимания. Грета замерла, вслушиваясь в шорохи за стеной. После напряженной работы мысли она наконец идентифицировала своего суженого. Если за стеной кто-то и живет, то это, несомненно, домовой.

Однако логика подсказывала: в обычных домах обитают скучные духи в потертых тапочках, а в сумасшедшем доме должен быть соответствующий – сумасшедший домовой, презирающий законы физики и приличий.

Грета слушала скрип обшивки с мечтательной улыбкой. В ее воображении таинственный сосед превратился в истинного ловеласа с безумным взором и искрометным чувством юмора. Это был не просто дух, а герой любовного романа: с экстравагантными зеленоватыми ушами и пушистым хвостом, но при этом с торсом, достойным самого Аполлона.

Грета рисовала в воображении, как этот взъерошенный принц с неистовым смехом материализуется прямо из воздуха, чтобы нашептывать ей истории о приключениях в мирах, где страсть важнее здравого смысла.

Каждый треск половицы она воспринимала как изощренный флирт. В ответ на эти невидимые авансы мадемуазель кокетливо подмигивала стене, представляя, как Аполлон-домовой вот-вот выскочит из угла, чтобы заключить ее в объятия.

Даже мысль о том, что она – пленница собственных грез, не пугала ее, а казалась захватывающим приключением. В этом странном месте Грета чувствовала себя принцессой, а ее призрачный кавалер представал в роли самого преданного рыцаря, готового на любые безумства ради их общего счастья.

Однако статус будущей невесты обязывал к безупречности. Грета была твердо убеждена: без макияжа шансы на триумф стремятся к нулю. Когда врач снова заглянул в палату, она встретила его во всеоружии своего обаяния:

– Доктор, не откажите в любезности! Помогите даме с макияжем. Мои запасы иссякли, а я обязана быть неотразимой.

Причина косметического дефицита была благородной, а значит, необдуманной: Грета щедро раздала свои помады и румяна другим пациенткам, желая расцветить их серые будни. Теперь же, оставшись без «боевой раскраски», она чувствовала себя почти беззащитной.

Врач, подавляя улыбку, покачал головой:

– Мадемуазель, я едва ли смыслю в эстетике, но так и быть – помаду я вам раздобуду.

Он вышел, оставив Грету одну, но уныние не посмело войти в эту палату. Девушка продолжала кружиться в танце, уже слыша восторженный шепот своего Аполлона. В тот момент она приняла окончательное решение: даже если ее идеальный мужчина – лишь эхо в пустоте или плод усталого разума, это ничуть не помешает ей быть абсолютно, вызывающе счастливой.

Через полчаса дверь скрипнула, и на пороге снова возник доктор. В руках он сжимал небольшой сверток, словно контрабанду.

– Вот, мадемуазель, – шепнул он, оглядываясь по сторонам с видом заговорщика. – Изъял из личных запасов старшей медсестры. Надеюсь, цвет подойдет для встречи с… как вы его назвали? Аполлоном?

В руках у Греты оказался заветный тюбик. Цвет был вызывающе алым, почти кричащим – именно таким, какой нужен для роковой встречи в сумасшедшем доме. Она подбежала к мутному зеркалу над умывальником и с истинно художественным вдохновением нанесла помаду. Губы превратились в яркий бутон, а лицо – в маску эксцентричной дивы.

– Благодарю, кудесник! – Грета величественно кивнула врачу и тут же повернулась к стене. – Слышишь, мой принц? Я готова!

Словно в ответ, из-за обшивки донесся отчетливый, дробный перестук. Психиатр замер, приподняв бровь. Звук был слишком ритмичным для обычного оседания здания.

– Вы это слышали? – Грета торжествующе обернулась. – Он аплодирует! Он в восторге от моего образа!

Доктор подошел к стене и приложил ухо к обивке. Треск повторился – сухой, деловитый, совсем не похожий на нежный шепот призрачного ловеласа. Психиатр слегка нахмурился, а затем его лицо осветилось пониманием.

– Мадемуазель, – мягко произнес он, – боюсь, ваш Аполлон… несколько меньше ростом, чем бог красоты. И, судя по звукам, у него… лапы.

– О чем вы? – Грета замерла, прижав ладони к алым губам.

– В стенах нашего старого корпуса давно живут мыши. А судя по настойчивости этого «флирта», за обшивкой завелся очень деятельный грызун, который сейчас пытается прогрызть себе путь к вашему свадебному ужину.

На мгновение в палате воцарилась тишина. Грета смотрела на стену, затем на свои накрашенные губы, а потом – на доктора. Секунда, вторая… и вдруг по палате разлился тот самый звонкий, искренний смех, который был заразительнее любой болезни.

– Мышь! – хохотала она, приседая в глубоком реверансе перед стеной. – Мой принц – полевая мышь с телом Аполлона! Доктор, вы только представьте, какая это экономия на провизии!

Она снова закружилась по комнате, и ее простыня-шлейф взметнулась в воздухе.

– Ну и пусть мышь! Зато какая харизма! Зато какая настойчивость! В конце концов, в мире, где огромные кошки правят людьми, разве не логично, что принцессу в сумасшедшем доме должен спасать влюбленный мышонок?

Доктор смотрел на нее с искренним восхищением. В этом стерильном мире лекарств и диагнозов мадемуазель Грета была единственным существом, которое умело превращать серую пыль и шорох вредителей в чистое, незамутненное золото сказки.

– Вы неисправимы, мадемуазель, – улыбнулся он.

– Я просто счастлива, доктор, – ответила она, посылая воздушный поцелуй стене. – А для счастья, как известно, справка не нужна. Хотя с ней, признаться, гораздо спокойнее!

Вечер в лечебнице опустился мягко, как кошачья лапа. Доктор уже давно ушел, а Грета, сияя своими новыми алыми губами, сидела на краю кровати и вела светскую беседу с «Аполлоном».

– Знаешь, мой дорогой, – доверительно шептала она стене, – доктор считает, что ты мышь. Но мы-то с тобой знаем правду. Ты просто выбрал самый надежный камуфляж! В этом мире опасно быть богом красоты, гораздо спокойнее шуршать за плинтусом и подслушивать чужие секреты.

В ответ из стены донеслось энергичное «хрусть-хрусть».

– Вот именно! – торжествующе воскликнула Грета. – Ты абсолютно прав! Мущина должен быть прежде всего решительным.

Она встала и подошла к окну. Снаружи, в свете фонарей, кружились крупные хлопья снега, похожие на пух тех самых гигантских кошек из книги. Грете вдруг показалось, что мир за пределами ее палаты – это огромный, нелепый театр, где люди слишком серьезно играют свои скучные роли. Они боятся ворон, боятся тишины, боятся выглядеть глупо. А она – она была свободна.

– Аполлон! – позвала она, постучав костяшками пальцев по обивке. – Если ты действительно решительный герой, то сегодня мы сбежим. Не из больницы, нет… Это слишком банально. Мы сбежим из реальности!

Она взяла оставленную доктором помаду и прямо на стене, поверх мягкой ткани, нарисовала крошечную дверь. Затем приставила к ней ухо. Ей почудилось, что за стеной затихло не только шуршание, но и само время.

– Знаешь, – тихо произнесла она, – в книге про кошек все закончилось тем, что люди сдались красоте. А я не сдамся. Я сама стану красотой.

В этот момент в коридоре загремели тележки с ужином – железный, лязгающий звук, предвестник таблеток и сна без сновидений. Но для Греты это был звук фанфар. Она выпрямилась, поправила свою простыню-шлейф и замерла в центре палаты.

Когда санитар заглянул в комнату, чтобы оставить поднос, он увидел странную картину: мадемуазель Грета, с ярко-красным ртом и сияющими глазами, стояла в балетной позиции, протягивая руку к стене, на которой была нарисована кривая дверца.

– Опять вы за свое, мадемуазель? – буркнул он, ставя кашу на стол. – Ужин приехал.

– Вы ошибаетесь, – ответила она с невыразимым достоинством. – Ужин приехал к вам. А ко мне… ко мне приехала вечность.

Она повернулась к нему спиной и сделала шаг к стене. И в ту же секунду из-за обивки выскочил настоящий, живой мышонок. Он на мгновение замер у ее ног, блеснул глазками-бусинками и юркнул в крошечную щель у самого пола.

Грета рассмеялась. В этом смехе не было ни капли безумия – только чистый восторг человека, который увидел чудо там, где остальные видели лишь грызуна.

– До завтра, Аполлон! – крикнула она вслед мышонку. – Завтра мы обсудим проект нашего замка из сыра и облаков!

Она уселась за стол, взяла ложку и с аппетитом принялась за кашу, чувствуя себя самой счастливой женщиной во Вселенной. Ведь какая разница, где ты находишься, если в твоей сумочке есть помада, в стене живет бог, а в голове – целый мир, в котором кошки носят тюль, а принцы умеют пролезать сквозь игольное ушко?

Однако через пару дней идиллия Греты была разрушена бесцеремонным скрежетом дверных петель. В ее личное королевство, в ее священный чертог, где каждый атом воздуха был пропитан предсвадебной лихорадкой, внесли вторую кровать. А потом и ввели Ее.

Это была блондинка. Причем из тех самых «эталонных» блондинок, которых Грета презирала всем своим существом. У новой соседки были такие светлые и гладкие волосы, что они казались отлитыми из дешевого пластика, а ее голубые глаза смотрели на мир с той пугающей пустотой, в которой не за что было зацепиться даже самому опытному домовому.

Грета замерла со своей алой помадой в руке, напоминая застигнутого на месте преступления живописца.

– Только не это, – прошипела она, обращаясь к стене. – Слышишь, Аполлон? Нам подкинули моль. Стерильную, выстиранную с хлоркой моль!

Блондинка даже не удостоила Грету взглядом. Она молча положила на кровать идеально сложенную стопку белоснежных платков и принялась расправлять простыню так тщательно, будто от отсутствия складок зависело вращение планет.

– Вы нарушаете композицию! – не выдержала Грета, выступая вперед. – Здесь, в этом углу, запланирован фуршет. Ваша кровать мешает логистике свадебного кортежа. И вообще, светлые волосы притягивают отрицательную энергию и распугивают благородных духов!

Моль медленно повернула голову. На ее лице не отразилось ни тени страха, ни даже любопытства.

– Здесь больница, – произнесла она голосом, в котором было столько же эмоций, сколько в инструкции к аспирину. – Стены должны быть чистыми. Зачем вы испортили их красным жиром? Это негигиенично.

Грета пошатнулась, словно ее ударили наотмашь. «Негигиенично»?! Назвать портал в мир Аполлона «красным жиром»?!

– Это не жир, это – страсть! – Грета вскинула подбородок. – Но откуда вам знать, милочка? У вас в голове наверняка вместо мыслей – розовый сахар и правила стирки синтетики. Мой жених, который сейчас внимательно слушает нас из-за этой стены, глубоко оскорблен вашим присутствием. Он терпеть не может женщин, которые пахнут мылом больше, чем тайной!

В стене, как назло, воцарилась гробовая тишина. Мышонок Аполлон, видимо, тоже пребывал в культурном шоке от новой соседки.

– Видите? – Грета с торжеством указала на стену. – Он замолчал. Вы его напугали своей посредственностью! Блондинки в этом здании всегда приносят одни беды: сначала они отбирают внимание врачей, а потом начинают требовать, чтобы все вокруг перестали видеть единорогов и начали видеть пододеяльники!

Блондинка ничего не ответила. Она просто достала из тумбочки маленькое зеркальце и принялась расчесывать свои идеальные волосы. Грета поняла: война объявлена. И в этой войне ее главным оружием будет не логика, которой у Моли было в избытке, а чистое, незамутненное безумие, перед которым пасуют любые инструкции.

Действовать нужно радикально. Если блондинка пришла сюда со своим уставом и стерильностью, значит, палата должна превратиться в место, где здравый смысл совершает коллективное самоубийство.

– Аполлон, любовь моя, не обращай внимания на эту бледную немочь! – громко провозгласила Грета, обращаясь к нарисованной на стене двери. – Она всего лишь декорация, реквизит для нашей великой пьесы!

Моль даже не моргнула. Она продолжала расчесываться с таким видом, будто находилась в вакууме. Это хладнокровие бесило Грету больше, чем если бы соседка начала кусаться.

– Кстати, о женихе! – Грета внезапно замерла и с сочувствием посмотрела на блондинку. – Вы ведь знаете, что в этой палате до вас жила одна… ну, тоже очень светленькая. Бедняжка. Она так любила чистоту, что в итоге вымыла саму себя до полной прозрачности. Аполлон до сих пор находит ее локоны в углах. Говорит, они ужасно щекочут ему пятки, когда он выходит по ночам на охоту.

Моль на секунду замерла, ее рука со щеткой зависла в воздухе.

– Это антинаучно, – отчеканила она, но в ее голосе впервые прорезалась тонкая, едва заметная трещина.

– Наука пасует перед страстью! – взвизгнула Грета и пустилась в дикий танец вокруг кровати соседки. – Знаете, почему Аполлон выбрал именно меня? Потому что я яркая! А блондинки для него – как пресный гарнир. Он использует их волосы, чтобы вить гнезда для своих сумасшедших соловьев.

В этот момент за стеной раздался особенно громкий и наглый скрежет. Мышонок, почуяв оживление, решил, что пора напомнить о себе. Грета мгновенно рухнула на колени перед стеной.

– Слышите?! – закричала она. – Он негодует! Он говорит, что от вашей прически исходит запах скуки, который портит ему аппетит! Он требует жертвоприношения!

Моль брезгливо поджала губы и демонстративно отвернулась к окну, но Грета заметила, как та крепче сжала щетку.

– Аполлон спрашивает, – вкрадчиво прошептала Грета, подползая к кровати Моли, – не желаете ли вы стать частью его коллекции? Ему как раз не хватало бледного привидения для массовки в нашем балете. Учтите, он очень настойчив. Ночью он любит проверять, насколько крепко спят блондинки, и не торчат ли их идеальные пальчики из-под одеяла…

– Доктор! – внезапно выкрикнула Моль, не выдержав психологической атаки. Она вскочила, ее лицо, до этого напоминавшее фарфоровую маску, пошло красными пятнами. – Я требую перевода! Эта женщина… она психическая!

Грета выпрямилась, величественно поправила свою подвенечную простыню и победно взглянула на нарисованную дверь:

– Слышишь, милый? Она догадалась. Какая поразительная дедукция для обладательницы такого цвета волос!

Когда через пять минут санитары, привлеченные криками, уводили возмущенную блондинку в коридор, Грета стояла в центре палаты, скрестив руки на груди.

– Скатертью дорожка, тля белокурая! – бросила она вслед. – Аполлон, ты видел? Она даже не поблагодарила за бесплатное представление!

Оставшись в гордом одиночестве, мадемуазель Грета взяла свою алую помаду и аккуратно зачеркнула то место, где только что стояла кровать соседки. Теперь пространство снова было чистым. Снова было ее.

– На чем мы остановились, любовь моя? – нежно спросила она стену. – Ах да, меню… Никакого розового сахара. Только лосось, безумие и немного алых поцелуев.

Мебельный романс

В мебельном салоне царило безмолвие выставочного зала, где само время, казалось, замедляло бег. Вышколенный персонал в безупречной униформе двигался бесшумно; их внимательность была столь же отточенной, как и линии представленных интерьеров.

В воздухе плыл густой аромат свежего спила, приправленный терпкими нотами лака и воска – запах уюта и незыблемой надежности. Каждый экспонат здесь дышал мастерством, словно за спинками кресел и створками шкафов скрывались истории поколений.

Эту гармонию вспороло появление мадемуазели Греты. Она ворвалась в магазин подобно вспышке магния. Экзальтированная, порывистая, вечно балансирующая на грани театрального жеста и легкой истерики, Грета не умела (да и не желала) оставаться незамеченной. Ее присутствие мгновенно взвихрило застоявшийся воздух, заставляя случайных зрителей оборачиваться с невольной улыбкой.

На ней было дерзкое декольтированное платье из алого шелка – воплощение пламени и страсти. Ткань лучилась при каждом движении, а крой был столь смелым, будто одежда сама искала спасения от полуденного зноя.

Талию Греты охватывал причудливый пояс, расшитый деревянными миниатюрами: крошечные стульчики и столики ручной работы казались живыми. Один из них – самый своенравный – ворчал: «Потише, милочка, не жмите так, мне тоже нужно пространство!», тщетно пытаясь отстраниться от соседних резных собратьев.

Венцом образа служила шляпка в форме бархатного кресла-бержер с золотым шитьем. Из этого головного убора вызывающе торчали перья, напоминавшие набитые пухом подушки. Это была уже не мода, а чистый перформанс, превращавший Грету в ходячий праздник экстравагантности.

– Где здесь диваны?! – воскликнула она, озираясь с таким видом, будто искала не мебель, а сказочного принца, затаившегося в складках обивки. – Мне нужен не просто диван! Мне нужно место для грез о любви, алтарь для самых трепетных и нескромных фантазий!

Молодой консультант – воплощение опрятности и выдержки – предпринял попытку обуздать этот стихийный вихрь. Он отчаянно старался удерживать взгляд на уровне глаз гостьи, героически игнорируя ее притягательное декольте, которое, казалось, жило собственной авантюрной жизнью.

– Мадемуазель, у нас есть превосходная угловая модель, – произнес он с безупречно вежливой улыбкой. – Глубокая посадка, гипоаллергенный наполнитель и обивка из нежнейшего шенилла. Этот диван просто создан для романтических вечеров и долгих бесед под пледом.

– Угловой? – Грета взметнула брови, будто ей предложили что-то непристойное. – Я требую округлый! Терпеть не могу углы – они слишком резкие и колкие, точь-в-точь как мои последние свидания, после которых остались лишь разбитое сердце и неоплаченные счета в ресторанах!

Продавец, слегка опешив от такой откровенности, поспешно указал на модель с плавными, текучими очертаниями. Грета подплыла к дивану, схватила подушку и прижала ее к груди с такой страстью, будто та была ее единственным спасением.

– О-о, это блаженство! – выдохнула она, зажмурившись. – Он принимает в объятия, как идеальный мущина: умеет слушать и поддерживать. А ведь большинство из них… они как дешевая мебель: пустые внутри, холодные и чертовски неудобные!

Она опустилась на сиденье и сладко потянулась, уже представляя, как устроится здесь с бокалом розе и кошкой Кики. В ее мечтах она уже видела себя героиней любовного романа, как вдруг тишину зала прорезал ее же внезапный вскрик:

– О, нет! Это ловушка! Он слишком мягкий! Я утону в нем, как в собственных фантазиях, которые всегда оказываются слишком сладкими и чертовски опасными!

Консультант, судорожно соображая, предложил:

– Возможно, вам стоит присмотреться к креслам? У них более выраженная опора, четкие формы и… скажем так, более мужественный характер.

Грета нахмурилась, в ее глазах промелькнуло сомнение:

– А если я доверюсь ему, а оно меня не удержит? Мне не хочется снова оказаться в свободном падении, как это было с моими бывшими – они исчезали быстрее, чем отваливается ножка у дешевой табуретки.

Продавец выдержал паузу и, неожиданно для самого себя, рискнул пошутить:

– Знаете, мадемуазель… в таком случае вам стоит обратить внимание на дубовый обеденный стол. Он монументален, всегда на месте и точно не сбежит в неизвестном направлении в разгар кризиса.

Грета на мгновение замерла, обдумывая аргумент.

– Стол… это звучит надежно. Но разве стол сможет обнять меня холодным зимним вечером? – Она тряхнула головой, отгоняя абсурдную мысль, и тут же всплеснула руками. – Да что вы меня путаете?! Я же пришла за лежанкой!

Мадемуазель представила, как уже устраивается на новом диване, который, по ее мнению, является настоящим мужчиной. Мягкие подушки обнимают ее не хуже крепких мужских рук, а бархатная обивка шепчет о тайных удовольствиях. Грета потягивается будто соблазнительная кошка и с улыбкой замечает, что его «объятия» всегда готовы поддержать ее в любой ситуации – будь то просмотр ромкома или чтение захватывающего дамского романа.

Диван, как и положено настоящему джентльмену, никогда не жалуется на ее капризы, а только тихо вздыхает, когда она, устроившись поудобнее, мечтает о том, как было бы прекрасно, если бы он мог говорить.

«Ах, мой дорогой диванчик, ты знаешь, как заставить меня чувствовать себя королевой, даже если ты не можешь пригласить меня на танец!» – шутливо произносит она, поглаживая его поверхность. И в этот момент ей кажется, что он слегка дрогнул в ответ, словно разделяя ее игривые фантазии!

После продолжительных метаний и эмоциональных волнений Грета все же подобрала себе диван, который, как она считала, был ближе всего к «идеальному мущине». Мадемуазель гордо заявила:

– Я назову его Отелло! У него, насколько я помню, были крепкие объятия!

Продавец открыл рот, чтобы сострить, но передумал и закрыл рот!

Грета расплатилась, сияя ярче магазинных софитов, и упорхнула из салона. А молодой сотрудник, провожая ее взглядом, впервые подумал, что мебель – это не просто артикулы в складской программе. Для таких натур, как Грета, диван – это не наполнитель и каркас, а тихая гавань, где рождаются мечты и где можно наконец-то позволить себе быть хрупкой, зная, что Отелло тебя точно не подведет.

Доставка Отелло напоминала операцию по спасению кита: диван никак не желал входить в дверной проем, словно капризный любовник, который в последний момент передумал съезжаться. Грузчики потели, Грета заламывала руки, а кошка Кики с вершины шкафа шипела на незваного «мущину», претендовавшего на ее территорию.

Когда Отелло, наконец, водрузили в центре гостиной, Грета выставила рабочих, заперла дверь на все замки и торжественно провозгласила:

– Ну все, дорогой. Теперь мы одни.

Она приготовилась к первому свиданию. Сменив шляпку-кресло на шелковый тюрбан, Грета вооружилась коробкой конфет и включила старую пластинку с чувственным джазом. Она опустилась на бархатные подушки с грацией Клеопатры, ожидая обещанных «объятий».