Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945

Оставляем станцию и походным порядком, придерживаясь южного направления, идём в вырубленный лесок. Здесь располагаемся на два-три часа, а затем уходим в небольшую деревеньку. Санвзвод располагается в хате. Школьная санитарная сумка опустела. Но мы бережно храним её. Ждём, когда начнётся снабжение нас медикаментами. Как-то незаметно само собой получилось: во мне признал народ санинструктора.

Вооружаемся

23 июля 1941 г. Волоколамск. Лесной лагерь в районе селения Осташево.

Все факты последнего времени говорят о том, что перед Народным ополчением поставлены боевые задачи.

К примеру. Когда мы стояли в деревне под Волоколамском, нам выдали обмундирование, пошитое из специального материала, тёмно-серого цвета, по общепринятому образцу Красной Армии. Обмундирование состоит из гимнастёрки, рейтуз, пилотки, брезентового ремня и ватника. Одновременно выдали и обувь: ботинки. Портянки и обмотки.

Увы, горе мне! Ботинки я ношу № 44. Но за отсутствием на базе такого крупного размера мне дали № 42. Пришлось в дальнейшем натирать ноги вазелином, чтобы носить эти ботинки, и, как увидим дальше, совершать в них очень большие марши.

Горе мне и с обмундированием. На мой рост нет ни гимнастёрки, ни рейтуз. Пришлось взять гимнастёрку с короткими рукавами, стесняющими свободу движений. Коротки и узкие рейтузы. Однако все эти неполадки казались сущими пустяками в сравнении с тяжелыми испытаниями, выпавшими на долю Родины. В наших условиях физические страдания подымали моральное состояние, потому что это на защиту Родины!

Трудно научиться хорошо завернуть ногу в портянку и не менее трудно так закрепить обмоткой, чтобы она – Боже упаси – не размоталась на марше, в пути. Такие случаи у нас бывали.

В общем, мы все очень радовались свершившемуся. Наш отряд теперь выглядит по-другому. Можно бы предстать и перед лицом близких людей, порисоваться…

Мы важничаем. Подтягиваемся в строю, чтобы не посрамить Народное ополчение. Теперь и воинскую честь не стыдно отдавать. Признаться, нам этого очень хотелось, чтобы почувствовать себя наравне с бойцами с Красной Армией.

После получения обмундирования последовали дальнейшие события.

Походным маршем передислоцировались в лес, в район Осташева. Здесь расположились лагерем в лесу, повторяя опыт лагеря под «Мцыри» в части размещения на жильё под деревьями и кустарниками. Но уже появилась одна палатка для командного состава. И это тоже признак больших задач, стоящих перед Народным ополчением. К великой радости санвзвода, получили форменный ящик с медикаментами. Это большое богатство. Особенно для меня, так как в санвзводе я оказался единственным грамотным фармацевтом.

Замечательно вот что. Аптеку я оставил в 1907 г., то есть 34 года назад, когда был арестован на 2-й городской конференции Иркутской организации РСДРП[32], и больше в аптеку не возвращался. И, тем не менее, я легко ориентировался в медикаментозе, точно бы только вчера работал в аптеке. Мало нового было внесено в фармацию за минувшие годы. Да и школа, видимо, была пройдена мной неплохая.

В санвзводе появились: риваноль, стрептоцид белый, сульфидин, наркотики, настойки. А раз появились лекарства, нашлись и больные.

В отряде способные к физическому труду направлялись ежедневно на рытье окопов, для создания защитного пояса Москвы. Земляной грунт здесь очень тяжелый. Лопата порой оказывалась бессильной, и приходилось прибегать к кайлу. Работали на рытье окопов с восхода солнца и до захода. Появились простудные и желудочные заболевания. Развивался фурункулёз. Пришлось в ближайшей деревеньке, в полукилометре от лагеря, занять хату. Организовали вначале только амбулаторный приём, а потом пришлось создать и «стационар» на пять человек, на большее не позволяло место.

Мы с Круком с утра направлялись в амбулаторию для приёма больных. Я специализировался больше на перевязках фурункулёзных, применял в этом случае раствор риваноля. Однако излечения фурункулёза мы не достигали, а лишь временно и отчасти задерживали процесс. Внести поправку в обмен веществ в организм у нас не было возможности. Особенно страдал от фурункулёза Подлинев Дмитрий Иванович, агроном с Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. В то же время он категорически отвергал наше предложение вернуться «по состоянию здоровья» в Москву.

Стационар наш всегда заполнен. В нём мы организовали несколько усиленное питание для лежачих больных, и потому туда велась запись на очередь. В целях же профилактических и чтобы поддержать силы наиболее слабых, мы по очереди клали людей в стационар на пять суток, если даже человек был здоров.

Как-то ко мне пришёл товарищ Кольман[33], командир нашей минометной роты. У него ноги в кровавых мозолях. Он ходит с палочкой, еле передвигая ноги. От нас из амбулатории Кольман ушёл через 2–3 часа без палочки. Опыт марша первой ночи из Москвы в лагерь «Мцыри» многому научил нас, и никакие мозоли уже не страшили нас. Марганцовка выручала.

По отряду пронесся слух, что Щербаковский (Ростокинский) районный комитет партии прислал нам Красное Знамя. Вручать знамя будут в трёх километрах от нашего лагеря. И действительно, командир нашего батальона отобрал 15 человек лучших ополченцев для принятия знамени. В эту группу вошёл и я.

Вручение знамени состоялось на опушке леса, среди природы, в солнечное утро. Знамя принимал командир полка. Нас поразило, как он неуклюже принял знамя, какой неловкий поворот сделал, отходя со знаменем, и не через левое, а через правое плечо. Отмечаю всё это потому, что мы не любили командира полка, не видя его. Не зная лично. Не любили потому, что не только не видели и не чувствовали его заботы о нас, а даже наоборот. В дальнейшем он причинял нам немало горя, но об этом в своём месте.

Зато особой нашей любовью пользовался командир батальона, кадровый офицер, старший лейтенант. Что касается отношения самого комбата к нам, то оно выражалось в его короткой фразе по нашему адресу:

– Горе вы моё…

Наш лагерь в лесу расположился близко к опушке. Нам видно, что большое клеверное поле колхоза стоит неубранным, хотя пора косить его подошла. Он отцвёл и завязались семена.

Решили помочь колхозу. Связались с председателем. Он снабдил нас косами, плохо налаженными. И теперь рано по утрам, по росе, человек 10–15 ополченцев выходили в поле на косьбу клевера. Но даже по росе клевер косился с большим трудом, так как перестоял, вытянулся, перепутался, да и косы не отбиты. За несколько дней нам удалось выкосить около полугектара.

Но вот наступил долгожданный и желанный момент в жизни батальона – его вооружение.

Привезли несколько ящиков винтовок. Они оказались трофейными, немецкими, с кинжальными штыками и с запасом патронов по 200 штук на винтовку. Винтовки совершенно новые, магазинного образца, густо смазанные тавотом. Одновременно с раздачей винтовок каждому ополченцу выдали: 200 патронов, брезентовый подсумок, противогаз, стеклянную флягу в матерчатом чехле, вещевой мешок, одеяло, сапёрную лопату.

Сколько радости доставили нам винтовки! Меньше стало больных. Ожили люди. Приём в амбулатории сократился. Сидим, чистим и перечищаем винтовки, точим кинжальные штыки. Сознание силы подняло моральное состояние ополченцев. Как с любимым детищем нянчимся мы с винтовками, не вникая пока в боевую способность этого оружия, которое было единственным вооружением во всём батальоне. Даже у комбата автомат появился только в д. Еськово, под Вязьмой.

Появились у нас еще два маскировочных летних костюма. Каждому хотелось теперь попробовать надеть костюм и по-пластунски проползти 100–200 метров по траве в лесу.

Одно обстоятельство сменялось другим.

Нам предложено сдать паспорта. Под расписку, что мы сделали очень неохотно, не веря, что паспорта будут сохранены. Некоторые утаили паспорта.

А на следующий день нам раздали небольшие пенальчики из чёрной пластмассы. В пенальчике находилась напечатанная на бумаге анкетка с вопросами: фамилия, имя, отчество, название части, адрес семьи, – на случай смерти.

Тягостное настроение внесли пенальчики в наши ряды. Правда, мы не безоружны. «В руках у нас винтовки». Но винтовки прошлого, они явно не на уровне современной военной техники. С такой винтовкой рассчитывать на победу над хорошо вооруженным врагом равносильно тому, чтобы тешить себя несбыточными мечтами. Траурные пенальчики подчёркивали наше отсталое вооружение, говорили скорее об обречённости, о смерти, иначе раздача пенальчиков теряла смысл.

Удивительно, что партийная работа у нас до сих пор не налажена. Ячейка не организована, хотя у нас насчитывается не менее 30 членов партии, да человек 20 комсомольцев. Это очень плохо, так как члены партии лишены возможности играть авангардную роль.

Состав нашего санвзвода пополнился товарищем Капустиным Петром Ивановичем[34], москвичом, членом партии с августа 1917 г., бывшим помощником секретаря Московского облисполкома. Он, как и я, в 1938–1939 гг. подвергался репрессии, и это нас особенно сблизило. Дружба и взаимная привязанность продолжалась у нас до самого 9 октября 1941 г. – трагического последнего прощанья с Капустиным.

Узнав, что в Осташево имеется аптека, мы с Капустиным отправились туда, чтобы пополнить запасы санвзвода. Но в аптеке мы не встретили сочувственного отношения. Нам дали граммов 10 керотина, полкилограмма ваты и три бинта. Протестовать мы не решились.

На большом марше

30 июля 1941 г. Лесной лагерь, там же, вблизи Осташева.

Ясный солнечный день. Лагерь просыпается. Часов 8 утра. И вдруг среди обычного оживления раздаётся команда:

– Приготовиться к движению!

И заволновались люди. Загудел, зашумел лагерь, как потревоженный улей.

Капустина направили в амбулаторию, привести из стационара больных.

Это у нас первые трудные сборы к движению. В самом деле, надо было собрать собственные, еще не отосланные в Москву вещи. Одеяло превратить в скатку. Надеть на себя винтовку, подсумок, противогаз, стеклянную флягу, нацепить лопату… Остаётся ещё ватник. И вот так обряженный ополченец, при температуре воздуха не менее 20 градусов в тени, должен идти под солнечными лучами. Но приказ есть приказ. Раз готовиться к пешему движению, значит необходимо нести на себе всё, что имеешь.

Слышится новая команда:

– Построиться!

Строимся, по порядку номеров рассчитываемся, и новая команда:

– Смирно!.. Налево!.. Шагом марш!..

Но не успели мы дойти до опушки, как раздался сигнал тревоги:

– Воздух!.. Стой!.. Ложись!..

Мы услышали гул моторов. Увидели стаю стервятников, летевших в направлении на Волоколамск. Продолжать путь мы не можем, так как дорога идёт через открытое поле. Залегли. Однако воздушный налёт фашистов не ограничился одной стаей. Воздух долго оставался неспокойным. И только во второй половине дня мы получили возможность двинуться дальше.

Без особых приключений дошли до Осташева и здесь вынуждены задержаться, так как в воздухе то и дело завывали моторы вражеских самолётов. Мы не видели самолётов, но их, видимо, так много, что гул разносится далеко по окрестности. Мы смогли продолжить наш марш только когда стемнело.

Идём по грунтовой дороге, с обочинами, с канавами по сторонам. Ночь тёмная. Безлунная. И вдруг перед нами открывается жуткая картина. Влево, километрах в десяти, в небе появляется одна ракета, повисая неподвижно в воздухе. За ней вторая, третья. Много ракет. Весь горизонт в светящихся «фонарях». Забегали по небу прожектора, кинжалами прорезывая тёмное пространство. Два-три прожектора нащупали в высоте белесоватую точку. Поймали в свои лучи самолёт и не выпускали. Около самолёта, пойманного прожекторами, рвутся зенитные снаряды. В воздухе завязался бой.

Мы впервые увидели картину большого воздушного боя. И порядочно перетрусили. Расползлись по придорожным канавам. Лежим молча, сосредоточенные, с оглядкой в сторону боя. Лежим долго. Думаю, минут 20. Но понемногу убеждаемся, что воздушный бой происходит далеко и нам он ровно ничем не угрожает. По команде встали и пошли по дороге вправо.

Шли медленно, в течение 2–3 часов, обвешанные винтовкой, подсумком, флягой, противогазом, лопатой, вещами. К рассвету подошли к селению, казавшемуся безжизненным.

Командование отдало приказание размещаться на отдых до утра по надворным постройкам деревни. И мы разошлись по сараям, ригам. Я попал в большой сарай, в котором, видимо, обрабатывался лён. Много тресты, много пыли. Но усталость одолела, и, забравшись на ворох тресты, я крепко уснул. Разбудила привычная команда приготовиться к движению.

Люди выходили из сараев заспанные, неумытые. Отряхивались. Приводили себя по возможности в приличный вид. Перекусили, у кого что было в запасе. Делились последним куском. Построились и пошли дальше.

А солнышко всё выше, припекает всё сильнее, идти становится труднее, – отяжелели ноги. Шли с привалами для отдыха. Всё ощутимее жажда, голод. К полудню усталость так одолела людей, что они с усилиями поднимались с земли. В один из таких моментов к нам подскакал верхом на коне командир батальона.

– Что, – спрашивает, – устали? Пить хочется? – Терпите. На марше, да ещё в такую жару, пить нельзя. Потеряете последние силы. Хотите есть? Потерпите. Еще 10–15 километров, и у нас будет большой привал. Будет кипяток. Выдам по полбанки на брата сгущенного молока и мясных консервов. Бодритесь, товарищи!

Слова комбата действительно взбодрили нас. Поднялись. Зашагали. Мысленно смакуем горячий чай со сгущенным молоком и вкус мясных консервов. Идём полями, лугами, перелесками. Нигде не встречаем воды. Километров через 15, часа через четыре ходьбы, мы действительно остановились, и даже не только на отдых, а на ночлег.

Там действительно стояла походная кухня. Готовился горячий ужин. Работал кипятильник, впервые появившийся в батальоне. Что же касается сгущенного молока и мясных консервов, то мы их так и не дождались. Однако комбат не растерялся и заявил:

– Ребята, на наше несчастье, заблудились машины, которые везли нам молоко и консервы…

Весь этот вечер – без костров – мы беззлобно потешались над выдумкой комбата. Молодец. Неважно, что сгущенного молока и консервов не получили. Эка невидаль! Важно, что приятными иллюзиями жили мы 3–4 часа и незаметно преодолели большое расстояние, тем самым закалив себя. Добродушно посмеивались друг над другом. Не в консервах счастье!

Ночь прохладная. Крепкий сон освежил, подкрепил силы. После завтрака продолжали путь, но уже без песен, в глубоком молчании, на что были своим причины.

Санвзводу придана грабарка. На грабарку мы положили наше медицинское имущество, кое-что из снаряжения: лопаты, фляги, вещи. Руки у нас должны быть свободными, так как в дороге часто приходилось оказывать помощь товарищам, особенно сердечникам, гипертоникам, какие встречались у стариков. Но в течение всего марша ни Капустин, ни я ни разу не сели на грабарку, которой часто пользовался Крук, которого мучила тучность.

Капустин и я, как старейшие по годам в батальоне (автору Г. И. Лебедеву было 55 лет. – В.Л.), решили показывать более молодым товарищам пример выносливости. Наше постоянное место было на правом фланге, в первом ряду. Вся дорога проходила у нас в разговорах на партийные темы, на темы текущего дня. В разговоре о пережитом в минувшие годы не замечали усталости, времени.

В батальоне стали поговаривать, что мы идём на Вязьму, которая подверглась ожесточенным бомбардировкам фашистских захватчиков. Вероятно поэтому в воздухе всё чаще появлялись вражеские самолёты. Из-за этого днём идти было невозможно, и мы чаще отсиживались в каком-либо попутном лесочке. Пришлось переключиться на ночной марш.

Трудно он нам даётся. В поход выступаем с сумерками. Идём 3–4 часа, затем отдых 10–15 минут. Снова в походе часа два, затем отдых и так до утра. Иногда шли и днём.

Ночные марши не обходятся без курьезов, вносящих оживление в наши ряды. Как полагается, впереди батальона идёт старшина. Он так утомлён и походом и бессонницей, что засыпает на ходу, начинает спотыкаться и даже падает сонным, вызывая у нас смех.

Однажды, во время марша днём, под горячим солнцем, нас одолела жажда. Поэтому, когда вошли в деревню и увидели колодезь, наши ряды моментально расстроились. Люди бросились к колодцу. Однако едва мы успели зачерпнуть ведёрку и начали наполнять фляги, к нам подлетел на коне комбат с наганом в руке и крикнул:

– Разойдись! Буду стрелять! В походе не пить!

Пришлось подчиниться, а в дальнейшем и благодарить комбата. Опыт показал, что, напившись холодной воды, обессилели настолько, что не могли продолжать марш.

Как-то во время похода мне пришлось задержаться на опушке леса, из которого мы только что вышли. Впереди, понижаясь, раскинулась километра на три долина луга. Живым потоком спускался батальон в долину, и вот он уже длинной темно-серой лентой движется по извилистой дороге. Я прекрасно видел этот людской поток, и он воодушевлял меня, так как казался большой силой, способной на подвиг, на преодоление возможных трудностей. А людской поток всё течёт и течёт, навстречу большим событиям, неудержимо, как стихия.

До сих пор я не получил из дома ни одной весточки. Сам же я при всякой возможности старался написать письмо домой. Во время отдыха на каком-то старом кладбище я написал письмо, сидя у надгробного камня, с сообщением, что у нас есть адрес: полевая почта 571, 2-й стрелковый полк, 2-й батальон.

На шестые сутки мы пришли к Вязьме, к её разрушенной бомбёжками окраине и, оставив её вправо, вошли в лес, где и расположились на длительный привал.

Лес сухой, с огромными соснами, лужайками. Одну из лужаек с мелким кустарником заняли мы. Расположились вольготно. Закусили, выпили водички и легли поспать. Вдруг раздался близкий выстрел. Просвистела невдалеке пуля. Раздался вскрик. Вскочили на ноги. Ухватились за винтовки. Тревога? Нет.

Случайный выстрел. Случайное ранение молодого парня в пах навылет. Неосторожное обращение с винтовкой.

Я оставил винтовку. Вынул из кармана индивидуальный перевязочный пакет и направился к раненому. Но одного пакета оказалось недостаточно. Сильное кровотечение. Наложили большую повязку. Раненого отправили в Вязьму.

До вечера оставались на опушке леса, а в сумерки снялись и пошли в глубину леса.

В противотанковом районе. На защите подступов к Москве

Передислоцировались километров на 15 вглубь леса. На нашем пути то и дело встречались большие противотанковые рвы, идущие зигзагообразно. Попадались пока пустующие окопы, щели. На опушке старого строевого леса – непроходимые завалы огромных деревьев великанов, поваленных в различных направлениях, перекрещивающихся с перепутанными кронами. В завалах на 1–2 метра высятся пни. Попытка наша пройти завалом не увенчалась успехом. Он непроходим.

Всё это мы видим впервые, и всё это нам кажется настолько мощным, что создаёт полную безопасность для Москвы, если только враг не попытается обойти и рвы, и завалы, и доты, и дзоты. Противотанковые рвы и завалы так воодушевили нас, что наши винтовки (впридачу ко рвам и завалам) не кажутся уже нам таким маломощным. Мы не учитывали, что подступы к противотанковым рвам не заминированы.

Расположились в лесу, в шалашах. На следующий день приступили к рытью окопов и щелей для усиления линии обороны Москвы. Дана большая программа работ. Погода стоит хорошая, но почва исключительно трудная. Какая-то окаменелая глина, которую даже кайло берёт с большим трудом. Я не знаю, какое название носит такая глина в геологии. Но от нас она наслушалась вдоволь всякого… Ночевали тут же в окопах.

Но вот испортилась погода. Третий день идёт дождик. Ночи холодные. Однако работа по рытью окопов продолжается. Трудно укрыться ночью от дождя, и это скоро сказалось на стариках. Тянутся они в санвзвод с обострением радикулита, с ревматизмами, с больным сердцем.

Неожиданно получили приказ приготовить все личные вещи к отправке домой и сдать одеяла. По справедливости ворчали старики: зачем же мы всё это тащили на себе, изнывая в жару, от Волоколамска до Вязьмы?! Чем оправдать отбирание одеял и личных вещей теперь, когда наступили холодные ночи? Мы усмотрели в этом злонамеренные действия командира полка, которого батальон до сих пор так и не видел. Озлобление было очень глубоким. К нашему удовлетворению, мы скоро узнали, что командир полка снят и отдан под суд за серьёзные преступления.

Санвзвод получил приказ приступить к сооружению блиндажей для приёма раненых. В виде опыта решили соорудить пока один блиндаж, сосредоточив на нём все наши силы. Выбрали место в лесочке, легко доступное для подноса раненых на носилках.

Трое суток понадобилось нам для того, чтобы вырыть котлован размером 4×5 метров, глубиной 1,5 метра. При сооружении блиндажа мы прибегали к изобретательству. При копке котлована у двух стен мы оставили по земляной койке, оставили также земляной стол и табурет. Получилось совершенно оригинальное оборудование блиндажа, и достаточно прочное, как каменное. В лесу нарубили осинника и сделали накат с уклоном для стока атмосферных вод. Накатник засыпали глиной от котлована и утрамбовали её. Блиндаж был принят на «отлично».

Лагерь наш находится недалеко от линии железной дороги Смоленск – Москва. От путевого сторожа узнали, что назавтра по железной дороге последует эшелон с нашими героями боёв под Ельней, направляющимися для получения правительственных наград в Москву. Весь следующий день, дезертируя от окопов, многие товарищи провели у линии железной дороги и бурно приветствовали проезжавших героев.

Эшелон состоял из теплушек. В некоторых теплушках двери были открыты, и нам удалось видеть героев, обменяться с ними дружескими приветствиями. Мы завидовали им. Они уже совершили подвиги, остались живы, увидят родных.

Присяга

Сегодня произошло одно из важнейших событий в нашей походной жизни. Мы принимали присягу. Присягали быть верными сынами своей Родины, защищать её до последней капли крови, а если понадобится – не щадить самой жизни своей.

Обстановка, в какой присягали на беззаветную верность Родине, и сама присяга, как шаг, который оставляет за порогом гражданское «хочу» или «не хочу» и переводит человека в новый мир переживаний – «я обязан», – всё это было так необычно, что наверное (автор употреблял это слово в смысле наверняка. – В.Л.) останется в памяти до конца дней моего земного обитания, как один из самых ярких моментов на фронте.

В самом деле, стоим в лесочке. На вырубке. Тут и старые подгнившие пни, свидетели былых гигантов – у них всё в прошлом. Тут и молодая поросль с ярко-зелёной листвой, и семенная молодь, кудрявая, полнокровная. В одиночку или в обнимку сосенки с берёзкой – у них всё в будущем, и это будущее в наших руках.

Ласковое солнышко с безоблачного неба цвета чистой бирюзы щедро дарит земле тепло и свет.

Пичужки щебетуньи порхают с дерева на куст, ведут какие-то хлопотливые разговоры, славят природу. Как же не быть восторгу?!

А в сторонке от нашего расположения, там, где берёзки с сосёнками образовали зелёную нишу, поставлены два простых ящика один на другой, и около ящиков начальник штаба батальона приводит нас к присяге.

Обстановка торжественная. Подходит моя очередь. На «отлично» перематываю обмотки. Последнюю пылинку снимаю с ботинок. Десять раз проверяю рейтузы. Десятки раз одёргиваю и расправляю под поясом гимнастёрку. Десять раз переиначиваю на голове пилотку. Расправляю всё тело и в волнении необычайном, но решительно иду твёрдыми шагами к месту присяги, когда подошла очередь.

С отданием воинской чести читаю слова присяги на нарядном листе, чеканя каждое слово, и скрепляю прочитанное твёрдой подписью.

Там в присяге что-то говорится о трусости. Я читал эти слова нехотя. Ко мне они не относятся. Подозрение в возможной трусости обидно. Я всё продумал, всё решил.

На учебном стрельбище

Вот из уст в уста «беспроволочный телеграф» разносит по лагерю радостную весть. Будет учебная стрельба. Мы давно этого ждали. Мало доверяли винтовкам с кинжальным штыком, а тут представляется возможность на практике проверить качество наших трофейных самопалов. Каждый ополченец ещё раз прочистил свою винтовку, всё проверил.

На стрельбу пошли со старшиной. Стрельбище находилось недалеко от нас, у обрыва. Принесли с собой мишени – фанерные доски с нарисованными углем звероподобными мордами фашистов. Дистанция – 50 метров. Разрешено сделать только по пяти выстрелов.

Общий результат получился слабый, с оценкой «три». Мишени мало пострадали. Но было и хуже. У моего соседа винтовка вовсе «отказала». Он не сделал ни одного выстрела. Починить винтовку некому. Товарищ так и носил её, а в дальнейшем даже вышел на защиту днепропетровского рубежа, имея при себе бездействующую винтовку.

На наше горе появились бутылки с зажигательной жидкостью, против танков. В добавок к бывшему уже снаряжению вооружили ещё и бутылками с горючей жидкостью, да еще и спичками с теркой для зажигания. Спички представляют собой щепу длиной сантиметров 25, на конце которой воспламеняющийся от трения состав и картонная терка.