Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945

Но ведь командование знает, как мы плохо вооружены. И если оно всё же поставит нас на боевой рубеж, значит, так надо, значит, таковы крайние обстоятельства, и по команде мы безоговорочно станем на боевые рубежи, чтобы грудью защищать Родину, потому что у нас есть и пятый важнейший показатель для защитника Родины – военная дисциплина, без которой нет и не может быть боевой части.

Я так задумался, что не заметил, как сгустились сумерки. К действительности меня возвратила команда:

– Первой роте построиться!

За первой ротой скоро были уведены на линию огня и остальные части, а я получил приказание развернуть приёмный и эвакуационный пункт в непосредственной близости к месту боя. В темноте мне показали на одну землянку, где должен был разместиться санвзвод.

От дождя глинистая почва сделалась липкой и отчаянно скользила. И я не спустился, а буквально соскользнул в отверстие землянки, бывшее на уровне земли и служившее входом, и очутился в помещении площадью примерно 6–8 метров. Из этого помещения вёл узкий коридорчик в другое такое же помещение. Землянку, очевидно, занимала воинская часть, которую мы сменили, и она только что оставила землянку. В печурках, выдолбленных в земляных стенах с затейливой тягой, мы застали ещё тлевшие угли, распространявшие чудесное тепло.

По-боевому стали готовиться к приёму раненых. Разложили на столе, сколоченном из тонких плашек, медикаменты, главным образом дезинфицирующие растворы марганцовки и риваноля, перевязочный материал. Стащили в землянку всё, что было на грабарке, и чутко прислушивались к тому, что происходит на Днепре.

Когда всё было готово, я попробовал выйти наружу. Мне это удалось только с большим трудом. Дождь заметно усилился. Стало ещё темнее, и, чтобы не промокнуть, я вернулся в землянку.

Коптили наши светильники, но после тёмной ночи они казались такими тёплыми, такими ласковыми огнями.

Понемногу мы начали впадать в дремотное состояние от чрезвычайной напряжённости, устроившись кто на полу, кто на каком-либо случайно подвернувшемся чурбаке. К грохоту орудий мы уже привыкли. К гулу в земле – тоже. И вдруг в землянку врывается наш завхоз батальона П. И. Капустин и отдаёт приказание командования:

– Приготовиться к движению! Через полчаса выступаем. Эвакуироваться со всем имуществом. Санвзвод пойдет с хозяйственной частью. Поведёт адъютант батальона Васильев[40]. В штабе полка получите новый приказ!

И уже совершенно понизив тон, по-товарищески, шепчет мне: «Отходим по маршруту на Гжатск»…

Охватило глубокое волнение – отходим!.. Побиты? Не устояли?

Быстро свернулись. Выползли, именно выползли, а не вышли из землянки и оказались в непроглядной темени под частым дождём. В 5–6 шагах не видно человека. Чтобы не растеряться, люди перекликаются, слышатся взволнованные тревожные голоса, называющие то фамилию, то имя, то доносится отчаянная ругань на кого-то, кто пропал и не отзывается. Люди скользят и даже падают. Строимся в колонны, и наконец, вся людская масса устремляется по той же дороге, по которой мы пришли сюда.

Я не могу с точностью сказать, как среди всей этой сумятицы я нашёл нашего возницу. Это удалось мне сделать только после многократных поисков то вправо, то влево, то позади, то впереди. Вероятно, в данном случае сыграл решающую роль мой громкий голос.

Но вот возница найден. Имущество санвзвода и наши личные вещи погружены. Все люди мои в сборе. Двинулись и мы под надоедливым, моросящим мелким дождичком.

Я не могу сказать, в каком направлении и куда мы двигались. Компаса нет. Темнота такая, что ничего не видно. Вся наша людская масса не движется, а скорее плывёт, безотчётно, машинально, в какое-то будущее, лишь бы подальше от этих залпов, которые, впрочем, звучали теперь всё реже и глуше…

Наконец небо сжалилось над нами. Дождик понемногу затихает, хотя нам, промокшим насквозь, теперь, пожалуй, уже всё равно. Грязь чавкает под копытами лошадей. Скользят ноги.

Думаю, что всех охватывало одно желание – как можно быстрее и дальше уйти от Днепра. Это подсказывалось не столько чувством самосохранения, сколько чувством сознания нашей настоящей беспомощности и бесполезности пребывания на линии обороны… Возможные ненужные напрасные жертвы не вызывали подъёма духа. Наоборот, мозг сверлила жестокая мысль: как же мы, вот такие маломощные, как наш батальон, будем защищать Родину?!

…Наконец светает. На душе становится легче. Теперь виден и адъютант батальона, гарцующий на хорошем коне и, по некоторым признакам, бывший «навеселе». Он нетвёрдо сидит в седле, покачивается. Впрочем, думалось, хотелось думать, что покачивание – это результат бессонной, беспокойной ночи. Но скоро стало ясно, что дело совсем не в бессонной ночи.

Мы убедились, что адъютант или не знает дороги в штаб полка, где мы должны были получить направление на переформирование в Гжатск, или же сбился с дороги и плутает. Адъютант то сворачивал на дорогу, отходящую от нашего направления направо, то вёл нас в левую сторону. Наконец, когда стало совсем светло, а мы выбились из сил, промокшие, озябшие, голодные, адъютант остановил нас, приказал дожидаться его, а сам пришпорил коня и скрылся в ближнем лесочке.

Прошло немало времени. Люди начинали ворчать:

– Бросил нас, такой-сякой… Ему легко на скакуне. Куда нам подаваться?

Трезвые голоса советовали всё же ждать. И действительно, скоро мы увидели подъезжающего адъютанта. Измятое лицо его не выражало радости. Оно было растерянным.

– По-видимому, – сообщил нам адъютант, – штаб полка передислоцировался. На месте его нет. Будем двигаться вперёд.

Мы пошли, полные самых невесёлых мыслей. Как же могло получиться, что наша часть оказалась брошенной, предоставленной случайностям? Шли безрадостные, с поруганным чувством патриотизма, как ненужные…

Примерно через полчаса, когда из лесочка вышли на равнину, глазам нашим представилось необычайное зрелище.

Извилистая дорога, пересекавшая направление нашего движения, покрыта тёмной, подвижной, бесконечной лавиной людей, машин, повозок, пеших, конных, вооружённых и безоружных людей. Вся эта людская масса течёт как река, напоминая собой ход лососёвых где-нибудь на великом Амуре. Нам ничего другого не оставалось, как влиться в этот людской поток. Не спрашивая, кто эти люди, идущие без военного строя, откуда и куда они держат путь, мы повернули в сторону движения потока, но влиться в него оказалось делом очень трудным, – людской поток настолько уплотнён, очень подвижен, потому что задние старались перегнать передних, машины вытесняли людей и лошадей на обочины. Никакого командования нет. Большинство идёт молча, изредка поругиваясь. Влиться в такой поток нет возможности. До поры до времени мы шли по обочине дороги, за канавой, параллельно потоку.

Когда огляделись, из разговоров стало ясно, что люди идут «на прорыв». Где этот «прорыв», очевидно фашистского фронта, должен произойти, какими силами и в каком плане – никто себе ясно не представлял. Но идея прорыва овладела массами, манила и подкупала своей возможностью. А вдруг прорвёмся, напугаем врага своим числом? Забегая несколько вперёд, должен сказать, что однажды такой случай испуга от числа имел место на Калининском фронте. Но об этом в своём месте.

Итак, мы стали частью большого человеческого потока.

Предательство адъютанта Васильева

Идём молча. Всё уже переговорено, и говорить не о чем. Идём сосредоточенные, с одной главной господствующей мыслью: как бы обогнать соседа, оказаться впереди, хотя никто не мог сказать, что ждёт нас впереди. Шли, не зная, куда идём и когда придём. Шли в данном направлении не потому, что оно вело нас к какой-то поставленной цели, а потому, что таково было направление дороги. Никто не пытался повернуть назад, так же как никто не уходил в сторону, за исключением тех, кто совершенно выбился из сил и отходил в сторонку, чтобы сесть, пусть даже на сырую землю. Мы не знали, далеко ли до головной части нашего потока, также как не знали, где «хвост» потока.

Усталость одолевала и от бессонной ночи, и от длительного пути, и от жажды и голода, которые всё настойчивее напоминали о себе. Когда мы выходили в поход на Днепр, нам выдали «НЗ» – неприкосновенный запас, в который входило: одна банка мясных консервов, четыре сухаря-ломтя, пять кусочков сахара. Моё положение было ещё сносным. Нет-нет, да и положу в рот дольку абрикоса, удивительно хорошо освежавшего и бодрившего, думаю, на этот раз куда активнее прославленного женьшеня…

От НЗ у меня осталась банка консервов и пара сухарей. Очень плохо с водой. Стеклянные баклажки, которые нам были выданы как снаряжение, давно уже побились в суете наших походов. Следовательно, запаса воды иметь при себе мы не могли. Наше положение смягчала только благословенная прохлада осенних дней.

Но вот втянулись в какой-то смешанный хвойно-лиственный лес хорошего бонитета и скоро оказались на территории покинутой разорённой усадьбы помещика средней руки. Люди стали быстро размещаться, кто где нашёл себе приют. Наш санвзвод разместился в риге на соломе.

Естественно, что рига показалась нам дворцом после всего пережитого, а солома, довольно уже потрёпанная, пуховой периной. Я быстро крепко уснул, забывши все печали. Однако спать долго не пришлось. Думаю, что прошло не больше 15–20 минут, как я был разбужен залпами и взрывами мин. Миномёты били из лесочка в непосредственной близости от нас. Били сосредоточенно, методично, обстреливая наше расположение в шахматном порядке. Очередь доходила до нас, и нам ничего не оставалось, как эвакуироваться и идти дальше «на прорыв», не видя врага, не отвечая на его обстрел.

Поток снова в движении. К вечеру подошли к какому-то небольшому населённому пункту, состоявшему из 15–20 хат. Здесь сейчас царили сильное возбуждение и напряжённость, достигшие высшего предела.

В деревеньке дорога раздваивалась. От прямой дороги отходил вправо просёлок. Оказывается, где-то по прямой дороге впереди, в 1,5–2 км, наша головная часть нащупала фашистов. Не ввязываясь пока в бой, эта часть приготовилась к прорыву. В то же время в деревеньке, в которой мы задержались в ожидании прорыва, какая-то санитарная часть быстро и энергично развёртывалась, готовясь к приёму раненых. Здесь действовала, по-видимому, регулярная воинская часть Красной Армии. Санитарная часть была хорошо оснащена носилками, перевязочным материалом, медикаментами. Несмотря на большую оживлённую работу, в деревеньке господствовала тишина, как затишье перед бурей.

Адъютант Васильев, гарцуя на коне, будучи опять «навеселе», отвёл нас в сторону на просёлочную дорогу.

Когда стемнело, мы вдруг услышали оживлённую перестрелку там, где должен был совершиться прорыв. Стрельба с каждой минутой усиливалась. Слышно было и стрекотанье пулемётов, и уханье миномётов. Скоро в деревеньку пришли первые подводы с ранеными. Я поспешил в одну из изб, подготовленную к приёму раненых. Раненые рассказывали, что наша часть напоролась на засаду фашистов. Открытого боя фашисты не принимают, бьют из хорошо замаскированных укрытий, по пристрелянным заранее точкам. Мы несём большие потери.

Мне надо было обо всём этом срочно доложить адъютанту. Но я напрасно искал своих на просёлочной дороге. Наших там не было. В раздумье, что делать, где искать своих, я сделал по просёлку около километра, а потом снова вернулся к деревеньке.

В стороне от просёлка, метрах в 300, стоит большая роща. И тут на опушке я увидел одного нашего санитара и, конечно, поспешил к нему, а он в свою очередь направился мне навстречу.

Встретились. Обменялись информацией. Она не была утешительной. Оказалось, что адъютант отвёл наших людей в рощу. Здесь он случайно встретился с небольшой группой людей, которую возглавлял некто похожий на нашего адъютанта. Я направился к повозке, в которой находились оба командира. Им было весело. Они выпили. Я коротко доложил адъютанту обстановку, но он не стал слушать меня.

– Знаю, всё знаю, – перебил он моё сообщение. – Я объявляю нашу часть партизанской. Сам становлюсь во главе партизанского отряда… На ночь надо поставить дозорного на просёлочной дороге и регулярно докладывать мне обстановку. Как только прорвём фашистский фронт, поедем дальше…

И вдруг, обращаясь ко мне, приказал:

– После часового отдыха ты первый выходи в дозор на просёлок. Наблюдай окружающее. Обо всём немедленно доноси мне через связных… Тебе можно доверить…

– Мне бы поесть… попить чайку…

– У партизан всё будет…

Примерно через час, около полуночи, я вышел голодным в дозор. Стрельба прекратилась. Наши отступили. Раненых было 24 человека.

…Ночь холодная –2–3°мороза. На мне плохо просохший ватник и холодные штаны. Скоро сильно продрог. Шагистика не согревала, да и ноги отказывались повиноваться. Усталый, я прислонился к пряслу и так стоял вначале, любуясь видами лунной ночи и вслушиваясь в ночную тишину, стараясь не проронить случайного шороха. Но всё более одолевавший озноб тела заставлял снова шагать взад и вперёд, с трудом переставлять уставшие ноги. Так прошло много времени, быть может, часа два-три. Ни смены, ни связного. Но и с поста уйти не могу. Мне может грозить расстрел. Я собирал и растрачивал последние силы. Грезил наяву кружкой горячего чая, как наслаждения.

Мне показалась призраком подъехавшая к крайней избе походная солдатская кухня. И когда я приблизился к ней, услышал неповторимо вкусный запах солдатского пшённого кулеша. Вижу пар, поднимающийся из кухни, и с мольбой обратился к солдату:

– Товарищ, друг, выручи. Дай, пожалуйста, горячего. Из сил выбился…

– Давай кружку!

Я отстегнул кружку. Она была у меня ёмкой. И с трудом верил своим глазам, когда увидел, как солдат старается зачерпнуть из кухни погуще и побольше. Горячую благодарность я выразил солдату и тут же, обжигаясь, стал с волчьим аппетитом глотать вкусный, душистый, согревающий и душу, и тело солдатский кулеш.

До последних дней моей жизни не забыть мне этот расчудесный божественный кулеш. С каждым глотком его ко мне возвращались физические и моральные силы. Наше тяжёлое положение уже не казалось мне таким безвыходным. Надежды и сладкие мечты будил во мне кулеш. Я уже с любовью поглядывал на луну, на окружающее. Во всю бы будущую жизнь есть мне такой вкусный кулеш…

Но вот кружка моя опустела. Остывали эмоции, подогретые кулешом, и я всё больше возвращался к суровой действительности окружающей обстановки. Но, несмотря на трудность положения, я твёрдо решил оставаться на посту до рассвета. И вот когда я стоял, снова прислонившись к пряслу, вдруг, к своей радости, увидел, что из рощи выезжает пароконная грабарка нашего санвзвода. Но нерадостные вести сообщили мне мои товарищи:

– Васильев нас предательски бросил ночью. С новым другом своим он тайком ото всех куда-то улизнул, захвативши всё ценное. Мы от хозяйственного взвода отделились. Давай думать, что предпринять. Мы предоставлены сами себе…

Не пришлось долго раздумывать над тем, что предпринять. Нас на просёлке вскоре поглотил новый поток людей, идущий теперь по просёлочной дороге. Прорыв не удался, пришлось свернуть в сторону. И мы пошли с людским потоком, без чьего-либо разрешения влиться в него и принятые им, как принимает река приток ручейка. Когда мы, растянувшись километра на два, неплотной цепочкой подтягивались к какому-то населённому пункту, на головную часть потока налетели три стервятника и сбросили несколько бомб. Остановились в нерешительности. Постояли час-другой, а потом снова двинулись в путь. С трудом преодолели трудности спуска и подъёма на холм. И лошади, и колёса, и люди вязли в глиняном месиве. Падали, подымались и снова шли на холм, как будто именно там ждало спасенье. После холма, помесивши ещё глину на просёлке, мы втянулись в большой лес.

Что же за человек Васильев?

Всё поведение Васильева Фёдора Николаевича, начиная с нашего отхода с днепропетровских позиций, кончая последней ночью, когда он, захватив все наши последние продовольственные запасы, бросил нас, было настолько наглым, настолько возмутительным, что я, по возвращении с фронта, познакомился с личным делом Васильева, хранящимся в архиве выставки достижений народного хозяйства СССР. Автобиография Васильева Ф. Н. написана малограмотно, путанно, коряво. По его словам он сын крестьянина Кирсановского района б. Воронежской области. Родился он в 1901 г. Отец его имел «небольшую мелочную лавку». Стало быть, выходец из деревенских кровососов. В 1925 г. Васильев разделился с отцом, зажил своим хозяйством. Очевидно, крупное же было хозяйство у отца Васильева, деревенского кулака!

В 1926–1927 гг. Васильев Ф. Н. работал садоводом-практиком в коммуне «Вперёд», а развалив её, втёрся председателем в колхоз «Новая деревня». Развалив и этот колхоз, в 1930 г. Васильев оказался в Мичуринском техникуме.

В нашем батальоне Васильев занимал ответственную должность адъютанта командира батальона. Это могло произойти только потому, что партийная организация батальона не работала, а старые коммунисты, подвергавшиеся репрессии, были отстранены от партийных дел. Не работал и политотдел. Его не было. До коллектива Выставки дошли слухи, что Васильев, дезертировав с фронта, подался в армию предателя родины ген. Власова.

Впоследствии я нередко сожалел о том, что однажды отвёл руку товарища Сурина Алексея Павловича[41], который, будучи глубоко оскорблён издевательским отношением Васильева, нацелился в предателя.

Под бомбёжкой

Лес стоял на глине. Ель, берёза, осина, изредка сосёнка – таков породный состав леса. Дорога, по которой мы двигались – лесная. Лишь изредка она выпрямлялась и некоторое время шла прямиком. Но чаще петляла, делая повороты то вправо, то влево. Под дождями дорога размокла, а множество машин, подвод, коней, людей превратили глину в такое месиво, в котором застревали не только повозки, но и машины.

Лесная дорога была «однопутная» и очень узкая, и поэтому всякая застрявшая машина или повозка затормаживали движение, заставляли искать обходные или объездные пути. Возникает перебранка. Чтобы облегчиться, с машин и повозок сбрасывался груз прямо в грязь, куда попало. В данных условиях всякий груз терял ценность. Главная задача сводилась к тому, чтобы выбраться из подобных обстоятельств. На груз никто не обращал внимания. Его отшвыривали в сторону. Но и это не всегда помогало. И опустевшие машины буксовали. Лошади рвали постромки, выбивались из сил.

Люди проклинали лес, но больше всего доставалось елям, преодоление разветвлённой, расположенной поверхностно корневой системы которых часто представляло дополнительные, досадные трудности. Мечтали об одном – поскорее выбраться из этого глинистого леса.

Но вот, когда наши ряды начали вытягиваться из леса на открытую поляну, диаметром метров 200, еле заметно возвышавшуюся над уровнем земли в лесу, до нашего слуха донёсся рёв моторов самолётов. А выходя на поляну, мы увидели невысоко над лесом впереди цепочку летящих вражеских самолётов. Они обнаружили нас и сейчас делают заход, чтобы броситься в атаку.

…Один, два, три… девять «юнкерсов»…

Людей охватила отчаянная паника. Самолёты близко. Лошади в большинстве перепугались, перестали слушать вожжи. Пароконные повозки перевёртываются. Одна лошадь шарахается вправо, другая кидается влево. Бешеные рывки лошадей рвут постромки. Люди устремлялись на опушки и прячутся в лесу. В одно мгновение полянка опустела. Этим воспользовался я, и это спасло мне жизнь.

Я стремительно бросился на середину полянки, лёг на землю и накинул на себя плащ-палатку. Ко мне подбежал один санитар и залёг вместе со мной. А «юнкерсы» развернулись и неслись на нас.

На небольшой высоте, думаю не более 100 метров, они гуськом с рёвом моторов кинулись на бомбёжку. Я выглядывал из-под плащ-палатки. Вот один «юнкерс» пронёсся надо мной. Сердце сжалось в комочек. Я видел детали самолёта. И когда он стал сбрасывать бомбы на опушку леса, второй «юнкерс» стрелой летел за первым. За ним третий, пятый, девятый «юнкерс»…

Послышалось ржанье раненых лошадей, стоны раненых людей.

Три захода сделали «юнкерсы» и безнаказанными исчезли в голубой лазури неба…

Наша повозка осталась невредимой, а измученная длинным переходом и голодом лошадь, по словам товарищей, очень слабо реагировала на бомбёжку.

Напряжённые до крайней степени нервы требовали отдыха или хотя бы передышки, и наш санвзвод устремился в один из уголков поляны, не подвергавшийся бомбёжке. К большой нашей радости, мы встретили здесь П. И. Капустина, завхоза батальона и доктора К. Крук, командира санвзвода. И тот и другой имели по хорошей пароконной повозке.

Радость от неожиданной встречи на время погасила все тяжёлые переживания. Ещё бы. Мы уже не одни. Началось собирание воинской части, и почему же не надеяться на то, что мы ещё встретим однополчан?

Мечты, мечты, где ваша сладость?

Тяжёлое расставание

На какой-то отрезок времени наше движенье «на прорыв» замерло на этой трагической поляне.

Многие раненые сами сделали себе, помогая друг другу, перевязки индивидуальными перевязочными пакетами. У каждого обязательно был один такой пакет. В свою очередь наш санвзвод израсходовал почти весь запас перевязочного материала, главным образом на тяжелораненых. Но эвакуировать их было некуда, и они оставались на месте. Для подстилки им наломали ветвей берёзы и елового лапника.

Где-то впереди по временам возникала перестрелка, но чаще она была кратковременной и скоро затихала.

Остаток нашего батальона на ночь расположился на опушке полянки, как попало, кто на земле с подстилкой из веток, кто на повозке. Ночь морозная. Под утро выпал иней. Вода в лужицах замёрзла. Костров нельзя разводить, и мы, к тому же голодные, даже после того, как прикончили остатки НЗ, закоченели, вконец измучались. Зато с каким же восторгом мы встречали восходящее солнышко, как приветствовали и благословляли его, забывая пережитое…

Утро принесло нам новые испытания. Мы занялись поисковой разведкой. Углублялись осторожно в лес, но заслышав в чащобе какой-либо треск сучьев, не видя виновников этого, предпочитали возвращаться обратно, как вскоре подтвердилось, – резонно полагая, что треск идёт от фашистов, которые где-то тут близко. Прошло немного времени и по нашему расположению захватчики открыли миномётный изматывающий нервы обстрел в шахматном порядке. Мы было укрылись в наскоро выкопанные мелкие окопчики, но нервы не выдерживали ни ноющего, какого-то тупого воя мин, ни их стремительного приближения к нам.

Приняли решение эвакуироваться. К тому же через поляну тянулся уже снова людской поток, такой же неорганизованный, почти безоружный.

В момент, когда наша повозка была запряжена – выяснилось, что комсанвзвода Крук уехал в неизвестном направлении ещё раньше, но я его ещё встречу … (неразборчивое слово. – В.Л.) – ко мне подошёл П. И. Капустин, мой друг-однополчанин. Он отвёл меня в сторону и сказал:

– Едем со мной. У меня пароконный тарантас, кони, карта, компас, бинокль, продовольствия немного.

– Куда поедем?

– Попытаемся выбраться из этого ада.

– Нет, Петр Иванович, не поеду. Пойду с народом.

– Но это безумие. Фашисты перебьют вас, безоружных.

– Всё равно пойду с народом.

– Глупо.

– Иначе не могу… Не поеду.

– Ну, друже, давай простимся. Если я увижу твою семью – передам привет. Ты увидишь мою – кланяйся. А может, ещё встретимся. Вот так же каким-то чудом, как здесь…

Мы обнялись. Обменялись крепкими рукопожатьями и расстались. Но едва успел П.И. отойти от меня шагов на двадцать, как подошёл агроном с Всесоюзной сельскохозяйственной выставки Д. И. Подлинев, беспартийный, ополченец, с подобным же предложением вдвоём искать спасения.

– Пойдём искать выхода, – сказал Д.И.

– Я никуда не пойду, Д.И., буду идти туда, куда народ идёт.

– Но ты же видишь, какое положение? С народом в массе легче всего попасть ещё и ещё под бомбёжку.

– Нет. Я тебе вот что советую, Д. И. Видишь, вон идёт Капустин. Он предлагал мне ехать с ним. У него кони, тарантас, карта, компас, бинокль, жратва… Догоняй его, езжай с ним.

– Ты чудак, но дело твоё. Прощай! Найди в Москве, если уцелеешь, жену. Привет передай.

Мы дружески пожали друг другу руки. Я остался пока на месте, а Подлинев торопливо догонял Капустина.

Загадка

Я не видел, как уехали мои друзья-однополчане. Но так как в дальнейшем я не буду иметь случая говорить в своих записках о Подлиневе и Капустине, то я здесь попытаюсь осветить их судьбу, но лишь по догадкам, логически прослеживая путь друзей и делая отсюда соответствующие выводы.

Когда после демобилизации из Группы Советских оккупационных войск в Германии я в феврале 1946 г. возвратился в Москву, то в первые же дни, после небольшого отдыха, пошёл к П. В. Капустиной – жене П.И., с которой моя семья была связана на почве взаимных интересов всю войну. Полина Васильевна рассказала мне одну загадочную историю.