Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945

Мы прошли тактику метания бутылок. Но это дало малоутешительные результаты. Редко кто решался брать с собой в поход бутылки с горючей жидкостью. Не вселяли они в нас веры в успех операций с поджогом танков. В дальнейшем мы нашли очень полезное применение горючей жидкости в нашем быту.

17 августа в письме домой я писал:

«…Только что пообедал. На совесть «навернул» каши. У нас чудесный повар, мастер своего дела, Андрюша Коробов[35], весельчак и балагур. Он свято блюдет наказ Суворова – хорошо накормить солдата. Он всегда с присказками. Когда Андрюша наливает первое или накладывает кашу, он непременно приговаривает:

– …Ну, ей же ей нет ничего вкусней солдатской каши, солдатских щей…

Вчера с вечера зарядил осенний дождик, но сейчас сухо. Ветер приносит аромат то ли полей, то ли лесов, а по сему случаю настроение хорошее. На нашем фронте стало много тише. Сегодня весь день ни выстрела, ни самолёта. Ёлочка[36], как ты реагируешь на моё предложение приехать к нам на фронт (мед) сестрой? Я тебя устрою. У меня здесь сложились очень хорошие отношения.

Ходим по полям. Живём в лесах. Я диву даюсь: до чего же мы глупо жили. Все тянулись на юг, к морю, чего-то искали экзотического, а тут такая благодать, такая красота, такой аромат в воздухе, такие ночи и вечера, что достойно описать не могу. У Шишкина, Левитана, Нестерова – не вся собранная воедино красота нашей природы, её лужаек, лесной глуши. Миллионы цветов, больше, чем звезд на небе. Холмы. Балки, даль горизонта, перелески – Боже-ж мой.

Без песен жить невозможно. Грудь поет, душа поёт, всё существо поёт… Красота красот…

И я мечтаю: разобьём [врага], вернусь домой и первым же летом поедем с тобой на велосипедах и посетим некоторые места наших стоянок. Особенно хочется мне, чтобы мы с тобой провели пару дней в блиндаже-землянке, сооруженном под моим руководством, и при моём участии в качестве землероя. Это будет мне наградой за всё пережитое. Чу́дно здесь до чёрта. Замечательно. Восхитительно.

Но вот сейчас пришлось проходить мимо братской могилы, и закипела такая злоба, такая ненависть к фашизму, за нарушение нашей мирной жизни, что руки впиваются в мою теперешнюю везде и во всём спутницу – винтовку.

Пришлите денег рублей 60–80. Приходится платить 21 рубль партийного взноса. Дорожные деньги все отписал в Фонд Обороны. При случае пришлите бритву с кисточкой. Возможно, что меня переведут в полковую или даже дивизионную санитарную часть. Но меня отсюда не хотят отпускать, и мне здесь лучше – ближе к фронту, к окопам, к народу. Мне по душе беспокойная жизнь фронта».

На пороге важнейших событий

Конец августа – первая половина сентября (1941 г.). Передислоцировались в деревне Еськово, километрах в восьми от последнего места стоянки. Идти пришлось под палящими лучами солнышка. Оно в этот день было особенно горячим. Еле тащились. Гимнастерки промокли от пота.

Еськово – небольшая деревенька. Санвзвод расположился в сарае, выходящем углом на улицу. В нём – настил из досок, на 15–20 см над землёй. Вот и всё внутреннее оборудование нашего пристанища. На настил мы натаскали соломы. Так как ночи стали холодные, даже с заморозками, а одеяла у нас отобрали, пришлось изобретать какой-либо утеплитель. Под руками, кроме соломы, ничего нет. Принялись за вязку матов из соломы. Работа эта шла настолько успешно, что маты явились у нас заменителями матрасов. Во всяком случае, маты сыграли свою положительную роль. И если в холодную ночь мы укрывались матами с головой, то под ними не было душно…

С виду наш сарай очень даже неказистый. Но к нему протоптана ополченческая тропа. С раннего утра к нам идут старики из окопов. Некоторые согбенные, с палочками, страдающие радикулитом. Нам даже стыдно перед жителями деревни. С такими вояками разве можно даже мечтать о победе?!

С жителями у нас установились очень хорошие, милые отношения. В первый же день нашего прихода в деревню я увидел на крылечке соседнего дома девочку с рукой, завязанной тряпкой. Подошёл. Узнал в чём дело, сделал компресс, потом перевязку, и гнойное воспаление остановилось. Вся деревня с благодарностью смотрела на санвзвод. Доходило до курьёзов, но об этом после.

В горячей бане мы не были почти два месяца. Белье сменяли не систематически. Стирали бельё в походе в холодной воде, чаще без мыла, за отсутствием такового. Потели, пылились в дороге, и неудивительно, что у нас вспышкой развился педикулёз. Вошебойки не было. Мобилизовали в деревне утюги. Горячими утюгами утюжили завшивленное бельё, гимнастёрки, рейтузы. Но это мало помогало, а если и улучшало положение, то только на короткое время.

Нависла угроза развития эпидемии. Принялись создавать вошебойку. Вырыли в земле глубокий котлован. Покрыли плотно крышей. Заделали все щели. Внутри поставили чугунную печку. Затопили. Термометра не было. Когда вошебойка наполнилась горячим воздухом – развесили бельё. Но нас постигла неудача. Регулировать температуру не могли. Бельё частенько подпаливалось, а иногда и подгорало. Пришлось изобретение признать неудавшимся.

В эту тяжелую минуту выручило население. Крестьянки разобрали по домам бельё и зараженную одежду и всё это проваривали в крепком щёлоке из древесной золы. Щёлок спасал нас от паразитов.

Полковой врач Кланг[37] проявила спасительное беспокойство. Энергичная, преданная и свято выполняющая долг советского врача, как и полагается члену партии, она организовала и провела с нашей помощью массовые профилактические прививки. И, пожалуй, только благодаря прививкам у нас не было случаев эпидемий.

Немалую роль в сохранении здоровья играло и хорошее питание. Ближние леса окрестностей деревни Еськово изобиловали самыми лучшими грибами – белыми, подберёзовиками. В этом году было грибов особенно много. «К войне», – так объясняли необычный урожай грибов старики.

Вёдрами приносили товарищи грибы из лесу и вёдрами же мы варили их, и с большим аппетитом «в охотку» ели. А повар Андрюша ввёл грибы в рацион питания, разнообразя ими первые блюда.

Были у нас и очень тяжелые случаи. В батальоне оказался урологический больной. У него задержание мочи. Катетера нет. Больной страдает. Пришлось везти больного в санитарную часть полка, к товарищу Кланг, за 7 километров. Но нет санитарной машины. Пришлось везти больного на грузовике, с тяжелыми испытаниями для больного.

По дороге не раз останавливались. От тряски по просёлочной дороге страдания достигали предела терпения. Однако и у Кланг не нашлось подходящего катетера. С мучениями применили катетер большего диаметра. Больного направили дальше, в медсанбат, километров за 20. Этот случай с особой остротой показал, как рискованно держать на фронте стариков.

В рядах Красной Армии

Наш батальон получил большое пополнение людьми, призванными в Красную Армию. Вместе с этим наша ополченческая часть окончила своё бытие. Батальон стал красноармейским. Ополченцам старше 50 лет выписали путёвки домой, и батальон избавился от излишней обузы.

Вызвали и меня в штаб батальона.

– Получай путёвку домой, товарищ Лебедев, – сказал комбат, протягивая мне небольшой листок бумаги: путёвку в Москву.

– За что вы меня, товарищ комбат, обижаете? Разве я за путёвкой домой пошёл в народное ополчение?! Я хочу видеть Берлин, Потсдам, Сан-Суси[38]. Путёвку на Берлин – давайте, возьму…

Комбат тепло и дружески пожал мне руку и порвал путёвку домой.

Батальон разбился на пять рот. Роты разместились в окрестных лесистых местах. В каждой роте создали санитарную ячейку из 3–5 человек. Санвзводу стало легче.

Капустина назначили завхозом батальона. Хозяйство у нас стало теперь большое.

Наконец, созвано партийное собрание. Оно происходило на лужайке, под открытым небом. Проводил собрание товарищ из Политотдела полка. Секретарём партийной организации нам рекомендовали юного товарища, новичка, со стажем пребывания в партии с 1939 г. Нас с Капустиным оставили в стороне, как подвергавшихся репрессии, и рекомендовали наравне с другими членами партии учиться у юного товарища, который в дальнейшем, в очень трудные для батальона минуты, дезертировал из батальона.

Мы с Петром Ивановичем ясно осознавали ошибку Политотдела. Тяжело переживали её. Страдали за плохое состояние партийной работы. Кроме того, товарищи, знавшие наш партийный стаж, стали с подозрением посматривать на нас, не зная, в чём дело. Нам же было строго запрещено говорить о репрессиях.

Партийная работа не клеилась. Авангардная роль коммунистов сведена на нет, что тяжело отзывалось на всём, в первую очередь на дисциплине, как первооснове армии.

В свободные часы люди санвзвода проходили практику. Особенно трудным делом оказался вынос раненого на носилках из окопа, вынос раненого на шинели волоком, на себе и тому подобное.

Со слезами на глазах пришла однажды в санвзвод одна крестьянка, хорошо помогавшая нам в стирке белья. Она просила нас:

– Товарищи, помогите. Я знаю, что вы не скотские доктора, но что же мне делать? Всё моё хозяйство – поросёнок Васька. Он заболел. Худеет с каждым божьим днём. Подохнет. Прирезать жалко. Помогите…

Обещали помочь. Пошли с товарищем вдвоём посмотреть на Ваську. Действительно, положение его было очень тяжёлое. Коновал-знахарь оскопил поросёнка, по-видимому, породистого, и заразил его. У Васьки сильное гнойное воспаление.

Что делать? Применили перекись водорода, марганцовку. Кое-как с большим трудом перевязали ранения. Ежедневно посещали Ваську, промывали гноящуюся рану, перевязывали. Васька заметно поправлялся. Через неделю заражение было ликвидировано.

Но для меня дело с Васькой окончилось не совсем хорошо.

Хозяйка, когда я однажды проходил мимо, зазвала меня к себе и предложила целую тарелку яиц. Я отказался категорически. Разъяснил, что мы сыты, всем обеспечены. Нужды не терпим. Однако я не убедил добрую женщину. Она решила, что я не беру яиц потому, что она мало их дала. И с тех пор милая наивная душа избегала меня и при моём появлении неизменно покидала крылечко.

12 сентября 1941 г. я писал домой:

«…С моральной стороны здесь чувствуешь себя превосходно. Раз пришёл сюда для того, чтобы даже жизнь отдать в защиту Родины, и при этом абсолютно добровольно, то сам на себя смотришь с уважением и скучными и жалкими кажутся люди, для которых физические условия существования выше моральных. Вот я пишу вам это письмо в сарае, кое-как утеплённом нами. Кругом солома. Соломенные маты-одеяла. Товарищи, жующие чёрный хлеб. Открытые настежь ворота. Самочувствие такое, что сарай не променяю на любой дворец. И ночной холод и даже бывшие уже три заморозка, – всё это легко переносится, так как моральное равновесие – самое главнейшее условие для счастья человека. Ваша жизнь в свою очередь способствует моему моральному равновесию. Вы каждому можете спокойно смотреть в глаза: «наш старик на фронте, добровольцем». По моим годам я могу в любой момент уйти отсюда домой. Но я этого не делаю и не сделаю. Тут всё просто: люблю свой народ, свою Родину, язык моих предков, свою природу. Люблю весь исторический путь, пройденный моим народом. Вижу, что он сейчас подымается на новую высоту культуры, хозяйства, гражданственности и что я являюсь своему народу и Родине активным пособником в этом. И разве не счастье – для этого жить и даже умереть? Радужные мечты о будущем вливают новое желание жить, бороться, драться, чтобы приблизить это желанное время. Ну, а если не увидимся – я умру спокойно, зная, что вы с гордостью сможете говорить: он умер героем за свой народ, защищая Родину.

Нравится мне и наша кочевая вольная жизнь, дежурства ночью, встреча восхода солнца, троекратное пенье петухов, рассветы, вечера, ночи, даже сегодняшний заморозок – всё любо мне.

Много, уйма передумано за эти долгие ночи и дни. Моя горячая любовь к моему великому русскому народу, его песням и сказкам, его страданиям в прошлом, вера в будущее, а вместе с тем и в твоё будущее, сын мой, всё это сосредоточивает мысль не на том, чтобы уйти от боя. А наоборот, тянет и толкает вперёд, подсказывает мысль, что чем скорее разгромим врага, тем скорее придёт это желанное лучшее. У нас столько простора, который по воле человека может расцвесть садами.

На днях я пережил испытание моей физической крепости. Ехал на повозке, правил конём. Конь развожжался, потянул налево, на кочкарник. Ехал я лихо, Ноги свесил. Налетел на кочку. Нога на кочку попала, а на ногу телега. Ногу завернуло. Коня осадил. В глазах потемнело. Докторша подбежала ко мне. Схватилась за ногу…

Вот прошло два дня. Я ездил сегодня за 2–3 километра, искал хорошую воду для батальона. Обратно попробовал идти пешком и дошёл прекрасно – нога добротная, хорошая…

У нас «багрец» осеннего наряда. На липе в деревне появилась золотая прядь листвы. Ночью на дежурстве от осеннего аромата сердце замирает.

На нашем фронте началось большое оживление. Надо ждать передислокации к переднему краю…»

И действительно, прошло дня два после того, как я написал это письмо, комбат и начальник штаба верхами на конях отправились куда-то. Это верный признак того, что мы накануне передислокации.

Комбат в дорогу взял автомат, впервые появившийся у него здесь. Как на заморскую диковинку смотрели мы на автомат. Завидовали комбату и одновременно радовались за него, потому что любили искренне его, верили в него, в его честность и патриотизм.

Глава 2. Вливаемся в Красную армию

Выход на защиту днепровских рубежей

Сегодня 5 октября (1941 г.). Вот уже дней восемь мы стоим на каком-то открытом месте. Здесь есть и перелески полукустарникового типа, небольшие сосёнки высотой 2–3 метра, ивняк, изредка попадается берёза. Стоим в стороне от проезжих дорог, в какой-то глуши. От нас не видно ни одного населённого пункта, но мы знаем, что находимся в кольце населённых пунктов. Знаем потому, что видны кругом нас на расстоянии 3–5 километров дымы, подымающиеся вверх или стелящиеся по земле, а когда наступают сумерки – отчётливо выступают зарева пожарищ и тогда создаётся впечатление, что мы находимся в огненном кольце.

Жуткое впечатление создаётся вечерами. Наблюдая за заревом пожарищ изо дня в день, мы установили, что огненное кольцо пожарищ всё более сжимается. Видны не только отсветы на горизонте тёмной осенней ночи, но по временам видимыми становятся языки пламени, когда, вероятно, вспыхивает какой-либо горючий предмет.

Мы даже видим, как по периметру огненного кольца передвигается пожарище. Наблюдая за горизонтом, мы знаем даже, сколько горит та или иная деревня. Например, вчера, если стать на середину нашей площадки и смотреть в направлении вон на те три сосенки, что находятся от нас на расстоянии 100–120 шагов, то вчера там к утру в предрассветной мгле засинел горизонт с красноватой каёмкой внизу, а сегодня здесь горизонт уже весь в ярком зареве. А если смотреть в направлении на еле заметный над поверхностью земли холмик, то вчера здесь был совершенно тёмный горизонт, а сегодня на этом месте огромное зарево пожарища.

В центре расположения нашего батальона, роты которого разбросаны в перелесках, большая поляна метров сто в диаметре. Здесь несколько землянок из накатника, с нарами, полом, неизменными железными печурками, этими чудесными спутницами-подругами армии. На середине поляны столб с подвешенным куском рельсы. Здесь у нас организовано круглосуточное дежурство. И за последнее время часто слышатся тревожные стоны рельсового обломка и громкие возгласы дежурного:

– Воздух! … воздух! … воздух! …

Как мы убедились на опыте, этот возглас не означает, что на нас летит вражеская эскадрилья. На нас не было совершено ни одного налёта. Но появление пусть даже одного вражеского самолёта с характерным шумом мотора, в котором как бы слышатся слова: «везу, везу, везу» – вызывает тревогу. Иногда мы пробовали стрелять из винтовок, но всегда безрезультатно. В ночное время мы ничем не реагировали на пролёт вражеских самолётов.

С нашей центральной площадки в перелесок, где расположились роты нашего батальона, ведёт проторённая тропинка. В начале тропинки, когда она подходила к перелеску, на берёзовом столбике висит прибитая фанерная дощечка с надписью «КП», что означает командный пункт.

За последнее время обстановка на фронте и в нашем расположении, по-видимому, сильно осложнилась в худшую для нас сторону. Это сказывается в том, что на КП установлен круглосуточный пост, а днём часто можно видеть идущими на пункт или с пункта нашего комбата, которого мы любим и уважаем как командира и начальника штаба нашего батальона.

Телефонной связи с КП нет. У нас ещё нет службы связи. Её заменяют связные.

Я с тремя санитарами расположился на некотором расстоянии от центральной площадки, в землянке, вырытой в обрывистом берегу и оборудованной топчанами из жердняка. У нас «светильник», сделанный из гильзы снаряда со сплющенным концом выходного отверстия и вставленным куском шинельного сукна вместо фитиля. Светильник заполнялся горючим, и надо признать, он добросовестно выполнял своё назначение.

Я люблю этот свой уголок. И землянку, и ивняк, тесно обступавший берега небольшого ручейка, протекавшего перед землянкой, и в особенности любил слушать его тихое журчанье, особенно в тихую тёплую осеннюю ночь. Часами просиживал я подле землянки, вслушиваясь в ночные неясные звуки, любуясь природой и отдаваясь сладким мечтам о послевоенной жизни после полного разгрома фашизма, в котором я не сомневался.

Сегодня я имел все основания помечтать вечерком. Из Москвы возвратился Пётр Петрович Капустин, завхоз нашего батальона, и привёз мне записочку, сушёных абрикосов и конфеты «горошек» от моих родных, да ещё 80 рублей деньгами. С удовольствием сосал я каждую дольку абрикоса. При нашем скудном однообразном пищевом режиме абрикос доставлял мне большое наслаждение.

Родным я писал (в письме с Петром Петровичем), чтобы они чувствовали себя надёжно охраняемыми, что, дескать, наше ополчение всю дорогу на Москву изрыло окопами и блиндажами. А из дома мне так же шутливо отвечали, что они, конечно, чувствуют себя в полной безопасности, так как знают, что подступы к Москве охраняются такими надёжными защитниками, как я…

В ружьё!

Признаюсь, несмотря на всё сжимавшееся вокруг нас огненное кольцо пожарищ, в этот вечер я чувствовал себя отменно хорошо, не предчувствуя надвигавшихся событий. Засыпал со сладкими грёзами и после привычного холодного обливания в ручейке на ночь спал очень крепко.

И неожиданно был разбужен резким повелительным окриком:

– В ружьё! …

Вскочил как ужаленный. И без того взволнованный, я ещё больше взволновался, слыша, как тот же возглас «в ружьё» раздавался в одной, потом в другой соседних землянках. Вскочили и мои товарищи по землянке. Спали мы в эти тревожные дни одетыми. На ночь только разувались.

Быстро обулись. Собрали свои небольшие пожитки. Денег я не нашёл. Не мог вспомнить, куда их спрятал. Они так и остались в землянке.

Сбор был на центральной площадке. Я поспешил к П. Капустину. Он угостил меня рюмкой коньяку из Москвы и по секрету сообщил, что мы должны выступить в поход и занять оборону на Днепре. Мурашки пробежали у меня по телу при такой вести.

Как же это так – на Днепр? Какие у нас данные для того, чтобы не просто занять оборону, но и отстоять днепровские рубежи? Как же можно повергнуть врага, если у нас простые магазинные трофейные винтовки, а вся наша боевая подготовка выразилась только в том, что нас как-то вывели в поле на учебную стрельбу, и каждый из нас сделал только по 5 выстрелов по фанерному листу, на котором был изображён наш коварный враг в виде какого-то хищного чудовища? При этом оказалось, что мы едва вытянули на отметку «3». Как же выходить на Днепр, если во всём нашем санвзводе наберётся перевязочного материала человек на 10–15, не более? Все наши запасы медикаментов и перевязочного материала вместе с вещами личного состава помещались на грабарке простого хозяйственного типа!

Погрузились мы на свою грабарку, и наш санвзвод в составе 5 человек двинулся с батальоном вперёд, навстречу неизвестному будущему.

На боевом участке Днепра

Утро застало нас в походе. День 6 октября выдался солнечный, безветренный, погожий. Идти было не жарко, и наш батальон уверенно продвигался вперёд. Прошли мимо села. Говорили, что Новая деревня. Через 5–6 часов свернули в сторону, вошли в мелколесье и здесь остановились.

Нам строго-настрого было запрещено громко разговаривать, потому что у немецких захватчиков имеются особые звукоуловители. Запрещено разводить костры, передвигаться по открытым местам. Мы должны находиться в укрытии кустарников и небольших деревьев.

Скоро заскучали. Бездействие и вынужденное молчание вместо обычных шуток, песен, смеха тяготили тем более, что мы не чувствовали ни в чём даже признаков боевой обстановки. Конечно, такое положение, с одной стороны, успокаивало, но длящаяся неизвестность угнетала.

Наше бездействие неожиданно было прервано командой:

– К походу готовьсь! …

Когда всё было готово к выступлению, нас вывели из мелколесья и повели по той самой дороге, по которой шли сюда. Это, естественно, вызвало у нас недоумение: почему идём назад? Скоро выяснилось, что мы заблудились и стояли не там, где следовало. Поход по старой дороге продолжался часа два. Потом мы оставили это направление и свернули вправо.

Прошло ещё часа два и обстановка стала меняться. Теперь до нашего слуха всё чаще доносились пока ещё глухие орудийные залпы. Но вместе с нашим продвижением вперёд эти звуки слышались всё отчётливее. Стало быть, где-то впереди Днепр, первая линия обороны.

Примерно часов в 15.00 мы свернули с дороги в небольшой редкий и мелкий лесок. Здесь остановились. Залпы и взрывы орудийных снарядов слышались совсем близко, были частыми. Лишь небольшие промежутки времени отделяли один взрыв от другого, хорошо по взрывам легко было догадаться, что на Днепре происходит очень напряжённый бой и артиллерийская дуэль.

Не надо было никаких приказов, чтобы не шуметь, не разводить костров. Мы притихли. Сидели кучками под ветвями деревьев и среди кустарников. Полушёпотом изредка перекидывались словами. Жевали сухари, скорее в силу нервной напряжённости, чем с аппетитом. Осматривали винтовки. Подтягивали ремни.

Скоро всё небо заволокли осенние сплошные тучи, и заморосил надоедливый мелкий холодный дождичек, от которого не было спасения. Пилотки – плохая защита, а ватники с каждой минутой становились сырее. Вначале мы ещё кое-как укрывались от дождя под кроны деревьев, но вскоре с листьев стали падать более крупные капли, чем капли самого дождя.

…Под звуки артиллерийских залпов, в ожидании каких-то решающих событий, которые каждое мгновение могут наступить, потому что мы сидим в кустарничке не на отдыхе, а чтобы выйти грудью защищать честь и свободу Родины, под эти звуки артиллерийских залпов мысль напряжённо работала. Над каким главным вопросом? Мне хочется, чтобы ответ на это был не мой индивидуальный, а ответом всего коллектива, моих товарищей однополчан.

Оглядываю, точнее, пытливо вглядываюсь в лица товарищей, чтобы по выражению лица прочитать об их переживаниях. Глубокая сосредоточенность на каждом лице. В каждую минуту мы можем остаться лицом к лицу с врагом, со смертью. И никто, конечно, из нас не повторит слов Кочубея, высказанных поэтом, что смерть нам – «желанный сон». Разве для этого мы здесь? Нет! Мы – патриоты. Мы – защитники Родины. Но какие обязательные показатели для защитника Родины в такие минуты?

Во-первых, беззаветная страстная любовь к Родине и сознание своего сыновнего долга перед ней. У нас эта любовь, несомненно, есть, иначе мы добровольно не сидели бы здесь, движимые именно любовью к Родине.

Во-вторых, сознание долга присяги, принятой также добровольно, который обязывает каждого из нас не щадить самой жизни своей и, если понадобится, отдать её на защиту Родины, до последней капли крови. Это сознание долга присяги тоже есть. Допустим на минуту, что кто-то правомочный пришёл бы сейчас к нам и сказал: расходись, ребята, кто хочет, по домам. Я знаю хорошо своих однополчан и смело говорю, что, быть может, один-два и ушли бы по домам (говорю это, собственно, чтобы остаться в согласии с пословицей – «в семье не без урода»). Несмотря ни на что, охотников разойтись не нашлось бы. Все остались бы на своих местах, где сидим сейчас.

В-третьих, боевое настроение на фронте определяет чувство локтя товарища. Есть оно у нас это чувство. Все мы, разные по возрасту, по национальности, чувствуем себя в советской семье друзьями-товарищами, и это чувство нерушимо.

В-четвертых, для защитника Родины необходимо соответствующее вооружение. Вот тут у нас прореха, и прореха немалая. У нас в руках немецкие трофейные магазинные винтовки с запасом 190 патронов на винтовку – весь батальонный запас патронов у нас на руках, их больше нет – со штыком-кинжалом, который в руках врагов скорей пригоден для резания ворованных свиней и для рубки голов у ворованных кур… Кроме того, мне известно, что винтовка у моего соседа Николая Богородского на стрельбище учебном отказала. На весь наш батальон один автомат, у нашего комбата, которому мы очень завидуем. На что же мне, защитнику Родины, рассчитывать? «На число» – по Суворову[39]? На чудо?