Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945

Что же делать? Прежде всего, надо идти в свою партийную организацию, где я состою на учете.

… Репродукторы молчат. Выставка погрузилась в непривычную для нее тишину. Посетители торопливо покидают павильоны. Опустел плодовый Мичуринский сад, аллеи. Людские потоки, как гонимые ветром осенние листья, направляются к выходам, образуя скопления. Сиротливо выглядит розариум – около него уже нет любующихся непревзойденной красотой роз. Одинокими стоят штамбовые сирени…

… А вот и здание Организационного управления выставки. В кабинете секретаря цеховой партийной организации Николая Ивановича Симонова[15] было уже человек 10 коммунистов. Царило большое возбуждение. Подходили остальные.

У Симонова на груди орден «Красная Звезда», – один из самых замечательных красноречивых орденов Советского Союза. По словам тов. Симонова, он был награжден орденом за организацию госпиталя во время боевых операций на озере Хасан.

Если я раньше с восхищением и, сознаюсь, завистью смотрел на орден, как на показатель героических боевых заслуг патриота-орденоносца, то теперь, после принятого мной решения идти добровольцем, я мысленно дал себе слово заслужить на фронте почетное звание кавалера ордена Красной Звезды. Любой ценой в борьбе с фашизмом! С какой гордостью я вернусь домой с орденом на груди!

Мои сладкие мечты были неожиданно прерваны тем, что тов. Симонов, разговаривая с кем-то по телефону, назвал мою фамилию.

– Лебедев? Лебедев здесь, товарищ Тарасов[16]. Так, слушаю… Есть, товарищ Тарасов. Партийцы собираются. Почти все уже налицо. Провести запись добровольцев? Есть, товарищ Тарасов. Кончу совещание – приду.

Защемило сердце. Всё репрессия. Мне оказывается «особое внимание». Ко мне приглядываются. К словам моим прислушиваются…

– Товарищ Симонов, почему обо мне идёт речь? В чём дело?

– Ничего особенного. Не волнуйся! Приступаем к совещанию.

Совещание было кратким. Материала для долгих разговоров не было. Ясно одно: смертельная угроза нависла над Родиной, над ее государственностью. Требуется мобилизация всех сил, чтобы дать быстрый сокрушительный отпор врагу. Невоеннообязанные коммунисты должны немедленно добровольно стать в передние ряды защитников Родины, своею грудью заслонить родную землю от фашистских захватчиков.

Коммунисты, все без исключения, объявили себя мобилизованными. Тут же встал практический вопрос: что нам делать, с чего начинать выполнение нашего добровольческого долга? Один из товарищей выступил с предложением:

– Во всяком случае, пока надо приняться за рытье щелей!

На первый случай такое конкретное предложение нас обрадовало. Мы его одобрили, и тут же последовало решение:

– Завтра с утра собраться, чтобы приступить к рытью щелей, изучению винтовки и противогаза.

Наш барак стоял на опушке дубовой рощи. Наутро здесь, в непосредственной близости от барака, девять коммунистов, вооруженных лопатами, добросовестно рыли огромную щель, примерно 3×5 метров. Но мы не учли одного обстоятельства: близость общественной выгребной уборной с фильтрующей почвой. Пришлось бросить тут работу и перенести ее дальше.

В порядке самодеятельности достали противогаз и осваивали приемы его применения. Раздобыли электрифицированный макет трехлинейной винтовки и свободное время проводили за изучением этого наглядного пособия. Однако случайные занятия не удовлетворяли нас, и через несколько дней стала томить неясность положения.

Нельзя сказать, что коллектив Выставки, и в первую очередь партийная организация, насчитывавшая в своих рядах свыше 500 членов, не отдавал себе отчета в том, что в воздухе пахнет порохом, что надо готовиться к возможному вооруженному столкновению с гитлеровской Германией, ясно развязывавшей 2-ю мировую войну. Кое-что делалось. На Выставке создавались кружки по изучению моторов. К началу рокового дня были проведены два стрелковых и тактических занятия. Коллективы административно-хозяйственного отдела и хозяйственной конторы претворяли в жизнь принятое обязательство: подготовить к 15 сентября 1941 г. «команду бойцов, умеющих владеть оружием». По инициативе комсомольской организации девушки-комсомолки создали кружок и взяли обязательство к 1 августа 1941 г. сдать зачёт на звание медицинской сестры.

На поверку же оказалось, что местком Осоавиахима[17] не обеспечил руководство своими цеховыми организациями. Комитет РОКК[18] бездействовал и не имел даже учёта своих членов. В стрелковое дело и оборонно-физкультурные мероприятия широкие массы работников Выставки не вовлечены. В общем же пришлось констатировать, что многотысячный коллектив Выставки не подготовлен к встрече с таким грозным врагом, как гитлеровская Германия. Такое положение отрицательно сказалось с первых же дней на работе нас, добровольцев – будущих народных ополченцев. Их оказалось 207 человек – в 30 с лишним отделениях!

Но вот последовало Правительственное решение о создании Народного ополчения. Всё стало ясным! Добровольцы должны пройти регистрацию в штабе 13-й Ростокинской дивизии Народного ополчения[19], помещавшемся неподалёку от выставки, в школе. По списку или по отдельным путёвкам партийного комитета мы все прошли регистрацию в нашей ополченской дивизии. Таким же путём проходили регистрацию и беспартийные товарищи-добровольцы. А вскоре последовал и приказ: разбиться на роты, пока даже в составе 2–3 взводов, – пехотную, пулеметную, минометную и санитарный взвод.

Санитарный взвод образовался несколько позже. А пехотинцы обзавелись для занятий трехлинейной винтовкой; пулемётная рота получила в штабе какой-то старый пулемёт системы «Кольт», и у нас, после разбивки на «роты», пошла учёба, главным образом на открытом воздухе, чаще – в прохладной тени кронистых дубов.

Пехотинцы практиковались в построении, в шагистике, в пластунском ползании по земле – это не очень удавалось, особенно старикам – в разборке и сборке винтовки, в чистке и смазке её частей. Боевых патронов не было.

Пулемётчики дни проводили за разборкой, чисткой и смазкой пулемёта. Он блестел. Инструктаж и обучение велись теми, кто был опытнее, или «бывалыми солдатами».

Миномёта у нас не было. Но был командир миномётной роты товарищ Клейман[20].

Я ждал, когда будет организован Санитарный взвод. Для организации Санитарного взвода необходим был врач или, по крайней мере, фельдшер. Ни того ни другого среди нас не было. Мы же были богаты агрономическими силами. Врач должен прийти откуда-то со стороны. Его пришлёт штаб.

Между тем надобность в Санитарном взводе чувствовалась всё острее. Конечно, не для оказания помощи раненым. Раненых ещё не было. Но то кто-либо повредит руку при обращении со стариком «кольтом», то вдруг выявится, что у товарища начинается сердцебиение от длительного пребывания на солнце; то от лежания на влажной земле обострился радикулит; то у одного товарища даёт себя знать паховая грыжа. Видимо, некоторые товарищи, записываясь в Народное ополчение, не учли своих физических возможностей. А в штабе, в дни особо высокого духа, при регистрации добровольцев медицинского освидетельствования не производили. Да, пожалуй, такое освидетельствование на годность многих стариков оскорбило бы до глубины души. Потому что каждый горел желанием отдать свои, пусть даже малые последние силы, на защиту Родины. Если и не боец, то, во всяком случае, до поры до времени может заменить молодого солдата где-нибудь у дверей цехгауза, на окарауливании.

Амбулаторией выставки мы пользовались неохотно. Да, санвзвод необходим.

Так шёл день за днём. Мы научились обезвреживать фугаски. Натаскали в помещения и вне их вёдра с песком. Установили ночные дежурства.

Жизнь на Выставке окончательно замерла.

По годам я уже десять лет как снят с (воинского. – В.Л.) учёта, имея аттестацию старшего командного политического состава. Я мог бы сейчас вести партийную работу среди ополченцев. Но, во-первых, партийная организация ополченцев не оформлена и нет признаков её организации. Она была создана лишь в сентябре 1941 г. перед самым нашим выступлением на защиту Днепровских рубежей. Во-вторых, из выставочных работников, подвергавшихся репрессии, я был один в ополчении. При оформлении партийной организации я почувствовал, что я ещё не полноправный, как бы неполноценный член партии, но об этом в своём месте.

Беда наша в том, что при отсутствии оформленной партийной организации коммунисты были лишены возможности осуществлять свою авангардную роль. Они растворялись и терялись в общей массе ополчения. С партийцами не велось никакой работы. Мы были предоставлены каждый сам себе.

Но ведь так продолжаться не могло. Враг напирал и продвигался в смоленском направлении.

Скоро пришёл и наш черёд включиться в защиту Родины.

На казарменное положение

5 июля 1941 г., в памятный день, когда капитан Н. Гастелло[21] открыл счёт героических подвигов во имя защиты Родины, мы получили приказ о переходе на казарменное положение.

Приказ был неожиданным и порядком взволновал нас, как явный признак того, что наступают какие-то решающие дни.

Отправляясь в казарму – школу № 287[22] на Ярославском шоссе, я, как и большинство из Народного ополчения, надел что попроще, обул старые ботинки, в расчете на то, что всё равно гражданскую одежду придётся снять. Прихватил летнее пальто, летнее одеяло, кусок мыла, полотенце. Получился небольшой сверток.

Сопровождать меня в казарму поехали на трамвае жена Ольга Ивановна[23] и сын Юрий[24]. За 10 минут до назначенного срока – 18 часов – мы были около школы. С лёгким сердцем попрощались у калитки школы, не думая, что это прощанье почти на пять долгих лет.

При прощанье поцеловал сына, а жене пожал руку, в надежде увидеть её завтра-послезавтра. Однако моё поведение обидело жену, и она запротестовала:

– А мне поцелуй?

– Поцелуемся, когда будем действительно прощаться… Мы же тут, в Москве…

Жена обещала послезавтра навестить меня и принести пирожков.

В казарме мне предстояло самоопределиться и избрать как бы род войск. И так как я когда-то, а именно в 1900 г., будучи 14-летним юнцом, изгнанным за безбожие из Липецкого духовного училища, начинал свою жизненную карьеру мальчиком в аптеке, но по теперешним годам не отличался особой маневренностью, то и попал в санитарный взвод.

Командовал им Александр Карлович Крук[25].

Взвод состоял из 6 человек. Товарищ Крук и товарищи по санвзводу очень обрадовались моему появлению, так как в санвзводе, кроме меня и Крука, не было никого, знакомого с медициной и фармацией. Взвод комплектовался больше с установкой на санитара-носильщика. Никто из нас тогда не предполагал, что взводу предстоят жестокие испытания.

В казарме я устроился на втором ярусе свежесколоченных нар топорной работы. Разостлал одеяльце. В изголовье положил пальто и полотенце и блаженно растянулся, отдыхая от стольких пережитых волнений: прощанье с друзьями, близкими, со скоропалительной передачей служебных дел.

Казарма волновалась. Ополченцев, оказавшихся сейчас на казарменном положении, больше всего сейчас волновал вопрос: каково назначение нашего ополчения и какая задача будет поставлена перед нами?

Не было никакой ясности в этом главном вопросе. Никто из нас не мог ответить на него с определенностью. Мы все хотели бы послушать хотя бы два доклада, к примеру, на такие темы: о народном ополчении на защите Родины в прежние времена и цель и задачи нашего Народного ополчения. Однако таких бесед с нами не проводили, и мы «плавая» в этом коренном вопросе, строили всевозможные планы, теории и варианты. Прибегали к домыслам, осмысливали обстоятельства в силу своего разумения.

Потому и волновалась казарма. Потому и я, едва переступив порог казармы и едва обосновавшись на нарах, стал участником своеобразной дискуссии, которую можно разделить на два главных положения.

Сторонники одного, учитывая возрастной состав ополченцев и их военную подготовку в условиях современной военной техники, утверждали, что наше народное ополчение создаётся для малых дел: несения караульной службы – для охраны мостов, складов, железных дорог и т. п., а также для санитарного обслуживания раненых.

А противники «малых дел» считали, что сторонники такого положения явно принижают роль и задачи Народного ополчения.

– Позвольте, – горячо говорили они, – вспомните Нижегородское Народное ополчение XVII века. Кузьма Минин[26], простой посадский человек, вместе с военным руководителем Народного ополчения Пожарским[27] обессмертили в веках своё имя и заслужили великое признание потомства. Конечно, не потому, что созданное ими Народное ополчение охраняло мосты, склады, носило раненых…

– Вот видишь, – отвечали на это другие, – мы не историки и нам никто не объяснял этого.

А сторонники «больших дел» продолжали развивать свою теорию:

– Созданное в 1611 г. русским народом Народное ополчение ставило перед собой задачу большого исторического и военного значения – освобождение Москвы, столицы России, от польско-шведских интервентов. Именно эта благородная и возвышенная патриотическая идея легко овладевала умам и чувствами людей и привлекла в Народное ополчение около 100 тысяч человек, для того времени – огромную армию. Причем вся грандиозная работа по формированию и обучению военному искусству, по обеспечению снаряжением, вооружением, денежными и материальными средствами – всё осуществляло само Народное ополчение, поскольку центральная государственная власть была парализована…

Очень внимательно слушали товарищи такие исторические толкования.

– И именно великая идея освобождения Москвы, овладев массами, сделала то, что Народное ополчение уже в августе 1612 г. в кровопролитных боях разгромила армию гетмана Хоткевича[28], приступом взяла Китай-город и изгнала из Кремля интервентов.

– Но разве можем мы рассчитывать, что пред нашим народным ополчением будет поставлена какая-либо большая задача? И будет ли она посильна нам, – возражали сторонники «малых дел».

Сторонники «больших дел» не сдавались:

– Наш людской состав на сегодня ещё ничего не говорит. В Нижегородское ополчение вливались даже угнетенные народности России – чуваши, мордва, татары…

Чем энергичнее развивали свою теорию сторонники «больших дел», тем больше теряли они под ногами почву. По их теории выходило, что наряду с Красной Армией должна существовать ещё другая, ополченческая армия, дублирующая в современных условиях Красную Армию в деле снабжения, вооружения и т. п.

И понемногу стало выкристаллизовываться третье мнение, наиболее реалистическое, как показалось мне: Народное ополчение должно играть лишь подсобную, служебную роль Красной Армии: вести работу в тылу врага, создавать партизанские отряды, совершать диверсионные мероприятия, «жалить» врага неожиданными налётами и т. п.

Дискуссия неожиданно была прервана командой:

– Выходи во двор с вещами!..

В поход!

Когда я, взволнованный неожиданным и таинственным оборотом событий, вышел в небольшой двор, настороженно ожидая причину нашего подъема, глазам моим представилась незабываемая картина.

Добровольцы-ополченцы: разных возрастов, кто в шляпе, кто в кепке, а кто в фуражке; чаще без пальто, в тёмных, синих, серых костюмах; на ногах в сапогах, ботинках, полуботинках, даже в брезентовых, даже в белых; с узелками, как и я, реже с вещевыми мешками или чемоданчиками.

Команды на построение ещё не было, и поэтому товарищи сновали по двору одиночками и группами, и у всех один вопрос: что нас ждёт?

Кто говорит, что прибывает большой эшелон раненых, и мы пойдём на разгрузку. Другие, что нас поведут окарауливать какие-либо важные военные объекты. Третьи высказывали предположение, что нас поведут на короткий маршрут для тренировки. Последнее предположение казалось наиболее вероятным, так как у нас не было налажено продовольствие, мы не обмундированы, совершенно безоружны и показатель нашей боеспособности пока равен нулю.

Смеркалось. Раздаётся команда:

– Построиться!

А когда мы, всё ещё с шутками и разговорами, построились, последовала новая команда:

– По порядку номеров рассчитайсь!

Эта команда оказалась нам непосильной. Пришлось расчет произвести пять раз, прежде чем достигли положительного результата. В наших рядах многие впервые оказались в строю.

В 23.20 раздалась решительная команда:

– Смирно!.. Шагом марш!..

Строем вышли на Ярославское шоссе. Куда пойдём? Направо? Налево? Повернули направо, к центру. С нами уже командир батальона. Вскоре нас нагнал товарищ, отставший от санвзвода. Оказалось, что он бегал в школу, чтобы взять школьную санитарную сумку, так как у нас в санвзводе не было никакого медико-санитарного имущества.

Сумка была взята скорее для «оформления» санвзвода, чем в расчете на её содержимое. Кое-кто начал выражать неудовольствие: «Неудобно брать школьное имущество без спроса». Но под конец смирились, в полной надежде на то, что по возвращении с марша мы вернём сумку, а красный крест на сумке является красноречивым признаком санвзвода. Сумка была вручена мне, и я с ней не расставался уже до самого боя 9 октября 1941 г. в дер. Обухово, километрах в 18 от Вязьмы, когда школьная санитарная сумка на моём плече уступила место винтовке.

Пока мы шли по Ярославскому шоссе, мы ежеминутно ждали команды «кругом», так как не допускали мысли, что нас выведут на садовую улицу в такой сугубо гражданской и малоубедительной экипировке.

Вот уже мост перед Рижским вокзалом. Величественный и капитальный вид моста вносит оживление в наши ряды. Мы восторгаемся им. Добрым словом поминаем Н. А. Булганина, который в бытность свою председателем Моссовета создал этот мост.

…Шли мы налегке, без мешков или чемоданов, в лучшем случае со свертками, узелками, пакетиками. И думки – мысли наши были такими же лёгкими, безоблачными. В вечерних сумерках этого дня нам не мерещились ни страхи, ни какие-либо испытания. И не потому такое настроение, что в бой безоружных не пускают, что в таком разнопёром, сугубо штатском одеянии в широкий свет выпустить нас нельзя. Нет. Глубокая вера в партию Ленина – Сталина, в её мудрость, что почём зря даже волос с головы нашей не спадёт, создавала тихое, мирное настроение. Такие мысли я читаю на лицах товарищей. Такое выражение у моего соседа слева – Дмитрия Ивановича Подлинева[29], агронома-растениевода. Беспартийного. На лице его нет и тени тревоги. Своими свободными руками он мерно размахивает в такт марша. Он не вглядывается вдаль, как это бывает у людей, ожидающих впереди чего-то необычного. И только тогда, когда в его ревматических ногах почувствовалась усталость, он кинул в мою сторону:

– Хорошая тренировка! Но дальше Рижского вокзала, наверное, не пойдём…

Слушаю Дмитрия Ивановича и думаю: у нас не было ещё таких острых переживаний, в которых любое физическое страдание – голод, холод, боль бесследно подавляются, перестают чувствоваться…

Так безмятежно, как беззаботно течёт и журчит ручеёк, чтобы потом включиться в бурное мощное течение реки с излучинами, порогами, шагали наши нестройные ряды вдоль Ярославского шоссе, с каждым шагом приближаясь к началу 1-й Мещанской улицы, Ржевскому вокзалу.

Шла масса людей с высоким патриотическим наименованием – Народное ополчение – ещё не осознавшая себя до конца, ещё не пробудилось в массе в полной мере чувство ответственности перед Родиной, сопряженное с героизмом и самопожертвованием.

Нам ещё казалось всё таким естественным. И то, что мы идём в неизвестном направлении и с не известным нам заданием, и то, что улицы с каждой минутой становятся всё более безлюдными, и то, что трамваи, автобусы, троллейбусы теперь почти пустые, заканчивают свои рейсы и спешат в парки, торопливыми звонками и сиренами возвещая о своём разбеге.

Однако чем дальше, тем всё больше осложнялась обстановка и будила в нас новые, дотоле дремавшие переживания. Как молодые ростки, только что выглянувшие из-под земли, у нас просыпались новые чувства и согревали нас особой теплотой.

Это произошло после того, как мы свернули с Ярославского шоссе и пошли по Трифоновской улице за Ржевским вокзалом. К этому времени улица была уже совершенно безлюдна, и только дворники в белых фартуках несли свою ночную вахту под сводами тёмных притихших подворотен. И это безлюдье на улице, и эта тишина, и будто покинутые людьми дома без единого огонька в окнах пробудили в нас новое чувство. Ещё вчера, оставаясь дома, мы спали в привычной домашней обстановке. А вот сегодня, добровольно, движимые велением сердца, мы в рядах Народного ополчения, бодрствуем. Чтобы другие могли спокойно спать, идём вперед, и не известно, когда и где кончится наш путь. Значит, мы уже не обыватели. Значит, мирному гражданскому бытию конец.

Наступил и для нас в какой-то форме первый день активного участия в Великой битве по защите Отечества и его государственности. Мы уже получили какое-то ответственное задание, наш людской поток вливается в бурный поток событий со взрывами бомб, с пушечной канонадой, с атаками, наступлениями и отступлениями, с неминуемыми жертвами людьми.

Так просыпалось и определялось сознание того, что мы защитники Родины, добровольно взявшие на себя в своей роли ответственность за судьбы советского народа. И это большое чувство заслонило собой те физические нескладицы, которые до того нет-нет, да и напоминали о себе. И если бы в эти минуты нам раздали винтовки, думаю, что каждый из нас, ополченцев, непременно с поцелуем ло́жа принял бы её и дал бы клятву не выпускать винтовку из рук до той счастливой поры, когда на Советской земле не останется ни одного гитлеровского солдата.

Мы не знали тогда, что не пройдет и ста дней, как наша верность Родине будет подвергнута жестоким испытаниям. И что немногие из нас вернутся с поля…

– Видишь, – говорит мой друг-товарищ Клейман, бывший директор павильона «Воронеж-Курск-Тамбов», – дело-то, видимо, серьёзное. И в нашем участии надобность подошла. Значит, надо подтянуться. Это уже не ямы-щели копать, да с покалеченным стариком-кольтом возиться…

Наши ряды оживают тихим говорком. Ясно, что не школа-казарма ждёт нас впереди. Мы не просто на тренировочном марше. Надо готовиться к встрече с большими событиями. Незаметно для нас самих, без команды и понукания, мы ускоряем шаг, ноги крепче ступают на булыжную мостовую Трифоновской улицы.

Идём и идём… Но вот вдали замаячил Савёловский вокзал. Будем погружаться в вагоны?! Куда же это нас направляют?!

Но нет. И Савёловский вокзал остаётся позади. Идём в сторону Белорусского вокзала. Силуэт вокзала подсказал нам многое. Значит, нас ждут смоленские рубежи, от которых, мы хорошо это понимаем, для врага прямая столбовая дорога на Москву… Ряды наши при приближении к Белорусскому вокзалу на какое-то мгновение притихли, замедлились шаги в раздумье, а потом, как частый вешний дождик по листве, зашуршал, ожил разговор в наших рядах. Казалось, всё ясно…

Но нет. Едва ступив на площадь вокзала, передние ряды наши слышат негромкую команду:

– Полуоборот направо! Левое плечо вперёд! Шагом марш!

– Мать честная, – восклицает Подлинев, – если не смоленское направление, то куда же?

– Куда? На Ленинградское шоссе, а с Ленинградского на Ярославское и в казарму, – разочарованно говорит кто-то позади меня.

– Говоришь, в казарму? Ты что, забыл там старые башмаки?!

Минутное разочарование погасила своей дивной красотой развернувшаяся перед нами панорама.

Наш отряд втянулся в чудесную, в беспредельную даль Ленинградского шоссе-аллеи, которая в эти напряженные дни и в эти уже предрассветные часы представилась нам в незабываемом очаровании, давшем неиссякаемую зарядку безграничной преданности Родине и неутомимо лютой ненависти к врагу, нарушившему нашу мирную жизнь.

Мы вступили точно в царство какого-то доброжелательного волшебника. Полное и абсолютное безлюдье и тишина. Стрелой выструнилось шоссе и пропадает где-то в предрассветной мгле. В полумраке кажутся завороженными стройные ряды лип. Воздух напоен ароматом их медоносных цветов. Гигантскими кажутся деревья старого Петровского парка, силуэты зданий, строений…

Шагаем по этому сказочно красивому в предрассветных сумерках волшебному парку. Впереди ему не видно конца, а если оглянешься – замкнулся парк и позади. А вот направо от нас и самый дворец волшебника – чудесное, сказочное творение петровских времён.

В сумраке дунул предрассветный ветерок, эстафетой понёсся по рядам стройных лип. Зашептала листва. О чём? О том, что идут защитники Отечества? Возможно. С ветерком сильнее потянуло медвяным ароматом, таким крепким, таким сладким, как напутствие, как незабываемый высеченный в сердце наказ: не щадя самой жизни своей, грудью защищать эту московскую красоту, не отдать её на поруганье поганым, как не отдали её, ещё младенческую, наши отцы, деды и прадеды… Чтобы не топтала нога фашистских полчищ Ленинградское шоссе.

Торжественное клятвенное молчание воцарилось в наших рядах. Молчали, потому что слушали лепет листвы. Вслушивались в слова неведомой эстафеты. Полные лёгкие набирали медового благоуханья, чтобы его хватило на весь, быть может долгий, путь-дороженьку, контуры которого ещё ни в какой мере не были очерчены историей.