Укротитель. Зверолов с Юга

Им не нужен «Феррари», который сложно водить. Им нужен трактор. Пусть медленно едет, жрёт все подряд и управляется ударом кувалды по капоту.

«Снижение проводимости»… Красивый термин для того, чтобы сказать: мы делаем из хищника тормоза, потому что он безопасен. Тормоз пойдет в атаку по прямой и сдохнет, зато не доставит хлопот в тылу.

Я снова посмотрел на схему. Красные кресты на загривке.

Для укротителей это — «кнопки послушания». Потому что иначе они просто не умеют. А я — умею.

Захлопнул книгу. Глухой звук удара показался выстрелом в тишине библиотеки. Пыль взметнулась над столом.

Местные — прагматичные ублюдки. Они пожертвовали 50% боевого потенциала ради «защиты от дурака». И Дарен с его хлыстом — тот самый дурак, ради безопасности которого калечат тварей.

Но мне не нужна безопасность ценой деградации. Мне заплатят не за то, чтобы я сделал «как у всех». Барон Корф должен увидеть перспективу. Гривошип точно уйдёт ему — про привязанность речи не идёт. Речь идёт про мой собственный рост в местной иерархии.

Я провел пальцем по корешку книги.

Если их задача — «снизить проводимость» через отек и боль, то моя задача — обратная. Я должен эту проводимость разогнать!

Что если пойти против инструкции?

Вместо того чтобы долбить по узлам, я сниму воспаление. Холодные компрессы? Возможно. Но лучше работать изнутри.

Чтобы сигнал летел без задержек, нужен жир и витамины группы В. Много. Это легко — печень.

Рыбий жир, если найду, или тот, с дрейков.

Антиоксиданты, чтобы снять окислительный стресс после ярости… Та трава, которую жует Шип?

Если я всё сделаю правильно, то получу зверя, у которого проводимость сигнала будет не 50%, и даже не 100%. Я смогу выкрутить настройки на 120%.

Я понимал риск. Зверь с идеальной нервной системой реагирует быстрее, чем человек успевает подумать. Если Гривошип с такой «прошивкой» решит, что я ему не нравлюсь — он вскроет мне горло раньше, чем я увижу начало движения. У меня не будет права на ошибку. Никакого хлыста. Только абсолютный контроль через ресурсы — еду, комфорт и лидера.

Гордей продает Клану Жала «ломаный» товар, и все довольны. А я… собираюсь повысить ставки.

Когда Корф увидит результат, он либо озолотит меня, либо велит отрубить голову за то, что я создал монстра, которого нельзя остановить стандартными методами.

Первый вариант меня устраивал, второй… Что ж, над этим придётся поработать. И всё равно хорошо — потому что это было чертовски интереснее, чем чистить навоз.

Дальше увидел ещё одну главу. «Ступени развития тварей». Короткая, но каждое слово в ней весило золотом.

И вот что понял.

Все существа Южного Раскола проходят через ступени развития, каждая из которых качественно меняет возможности и физиологию твари.

Первая ступень — базовая. Тварь рождается на этой ступени и может прожить на ней всю жизнь, если условия не способствуют росту. Большинство диких тварей, приходящих с Приливом — именно такие.

Вторая ступень — развитая. Физические показатели возрастают скачками. Пример: дрейк первой ступени весит около ста двадцати кило, второй ступени — до ста шестидесяти, при этом скорость реакции возрастает почти вдвое.

Третья ступень, четвёртая и пятая ступени были документированы лишь в клановых архивах — здесь меня ждал провал.

Итак, допустим пять ступеней. Я мгновенно сопоставил их со шкалой, которую видел в системе. Первая ступень — эволюционный индекс G. Вторая — F. Третья — E. Четвёртая — D. Пятая — C и выше. А бывает ли выше?

Местные называли это ступенями, моя система — индексами, но шкала была одна и та же.

Гривошип — вторая ступень, индекс F. Уже выше большинства тварей в Яме, которые сидели на первой. Дрейки, кракелюры, ящерицы — всё G, всё первая ступень. А мой подопечный — на голову выше, и если восстановить ему нервную проводимость… Если открыть каналы, через которые идёт поток — он раскроет способности второй ступени в полную силу. Те самые, которые забила их ломка.

Я вернул книгу на полку и просидел ещё несколько часов, изучая всё, до чего смог добраться. Жир дрейка, железы различных тварей, когти, хитин, физиология. Да, это посещение библиотеки точно было полезным.

Затем кивнул библиотекарю, который даже не шевельнулся за своей конторкой, и вышел в вечерний город.

По дороге обратно заточил нож на купленном камне.

Вечерние данные тварей собрал по дороге через Яму, проходя мимо загонов. Жирный дрейк — пульс шестьдесят два, дыхание двадцать четыре. Стресс к вечеру вырос — били на тренировке, или просто накопилась дневная усталость. Ящерица с гребнем — пульс восемьдесят два, дыхание двадцать. Тоже выше утреннего. Кракелюры — сто двадцать пять, без изменений, вечная паника мелочи.

Я дописал вечерние колонки на хитиновой пластине и посмотрел на таблицу целиком.

У всех тварей пульс к вечеру поднимался: дневная нагрузка, тренировки, удары, шум, стресс. Закономерность, которую я ожидал увидеть, и которая подтвердилась в первый же день.

У Гривошипа — наоборот. Утро: сорок два. Вечер — мне ещё предстояло измерить, но я уже знал, что будет ниже. Потому что единственный зверь в Яме, которого не били, не гоняли и не трогали — мой. Никто не хотел ссориться с Гордеем.

Я пришёл к клетке с миской и ритуалом, который уже стал привычкой для нас обоих: поставить, сесть, дышать ровно и ждать.

Гривошип поднялся и подошёл к миске увереннее, чем утром. Начал лакать, а я сидел рядом и ждал, когда он доест.

Пульс: 38. Частота дыхания: 14.

+5 опыта (Анализ).

Соотношение два и семь к одному. Разница незаметная, но она есть — к вечеру, после дня покоя и кормёжки, дыхательная система расслаблялась быстрее, чем сердечная. Лёгкие приходили в норму первыми — логично для зверя с такой грудной клеткой. Сердце догонит за следующие пару дней, если стресс не вернётся.

Ещё одно: пульс тридцать восемь вечером при моём присутствии.

Разница с утром — в четыре удара, и она означала, что вечерний Рик воспринимался зверем спокойнее, чем утренний. Почему? Утром — шум Ямы, суета, посторонние звуки. Вечером — тишина. Среда влияла на восприятие, и это тоже данные для работы.

Анализ (G). Прогрессия: 65/100.

За этот день шкала перевалила за середину. И я понял, что не смогу использовать эту способность слишком часто. Голова кружилось, в теле накопилась усталость, а при последнем использовании в глазах чуть помутнело.

Физиологическое ограничение. Которое, возможно, пройдёт с ростом моего уровня. Или эволюционного индекса?

Гривошип доел и лёг у решётки. Дыхание ровное, тело расслабленно, и расстояние между нами сократилось ещё — полметра от его морды до моих колен. Между нами — лишь прутья решётки.

Итак…

Наросты защищают нервные узлы.

Через эти узлы идёт и обычный нервный сигнал, и стихийный поток. Повреждение снижает проводимость, а покой восстанавливает. А если прикоснуться к наросту — можно ли почувствовать состояние нерва под ним?

Теория, которую проверить можно было только одним способом.

Начал с малого. Очень медленно опустил правую руку и положил тыльную сторону ладони на прутья решётки — рядом с мордой зверя, в двадцати сантиметрах от его носа. Если Гривошип дёрнется или ощетинится — рука отлетит назад за долю секунды.

Зверь скосил глаз на мою руку. Ноздри дрогнули — втянул запах. Моя кожа, пот, хитиновая мука, кровь от разделки. Знакомый набор. Знакомый человек.

Не дёрнулся. Не ощетинился. Шипы остались опущенными, дыхание ровным, тело расслабленным.

Пульс: 38.

Стабильно. Моя рука рядом с его мордой — и пульс не поднялся ни на один удар. Три дня назад этот зверь порвал бы мне кисть одним щелчком челюстей. Сегодня — обнюхал и закрыл глаза. Да, магических тварей укрощать гораздо быстрее.

Я подождал ещё минуту — считал дыхание, следил за ушами, за хвостом и мышцами плеч. Всё спокойно.

Это окно может захлопнуться в любую секунду — гарантий с хищниками не бывает.

Я медленно протянул руку между прутьями. Открытой ладонью, пальцы расслаблены, каждый сантиметр — осознанный. Потянулся к ближайшему наросту на загривке.

Пальцы коснулись лишь кончиками.

И в эту долю секунды Гривошип открыл глаза.

Резко. Без перехода. Жёлтый глаз уставился мне в лицо с расстояния ладони. В этом взгляде была холодная, расчётливая оценка: «Ты трогаешь моё уязвимое место. Я могу откусить тебе руку быстрее, чем ты моргнёшь. Почему бы мне этого не сделать?»

Я замер. Не отдёрнул руку — это спровоцировало бы бросок. Удержался, чтобы не надавить сильнее — это была бы агрессия. Просто держал контакт, позволяя ему чувствовать тепло моей ладони и отсутствие угрозы.

Моё сердце пропустило удар, но я заставил себя дышать ровно. Это был тест. Он проверял: дрогну ли я? Запахнет ли от меня страхом?

Я выдержал.

Гривошип медленно, демонстративно медленно моргнул и снова опустил веки.

Нарост был тёплым. Под гладкой костяной пластиной ощущалась ровная пульсация, но вовсе не биение сердца. Оно стучало на тридцати восьми ударах в минуту, а эта пульсация была медленнее — раз в три-четыре секунды — накатывала и откатывалась.

Поток. Стихийная энергия, идущая по нервам под костяной защитой. Сможет ли анализ показывать и её данные?

Гривошип вдруг полностью замер.

Пульс: 36.

Упал ниже базового спокойствия, ниже всего, что я фиксировал. Расслабление, которое было глубже покоя. Состояние, в которое зверь входил при контакте с чем-то, что его тело воспринимало как правильное.

Шип под моими пальцами дрогнул и чуть сместился вниз. Канал раскрылся на волосок, и пульсация под пальцами стала отчётливее.

Я убрал руку. Медленно, по миллиметру.

Гривошип выдохнул. Жёлтые глаза полностью закрылись.

Да он уснул! Прямо при мне! Как зверь, который чувствует себя в безопасности.

Анализ пальпацией +35.

Анализ (G): прогрессия завершена. Новый параметр разблокирован: «температура тела».

Получено опыта: 15.

Получен уровень 3.

Система реагировала на результат, и прикосновение к наросту.

Я тут же проверил новый параметр.

Температура тела: 37.4.

У земного волка нормальная температура колеблется между тридцатью восемью и тридцатью девятью. У Гривошипа — тридцать семь и четыре, чуть ниже. Тело экономит ресурсы — через пару дней нормальной кормёжки должна подняться. Если не поднимется — проблема глубже, чем стресс, и нужно будет искать скрытое воспаление или внутреннюю травму.

Анализ (G). Прогрессия: 0/150.

Шкала обнулилась, но потолок поднялся.

Я встал, забрал пустую миску и тихо ушёл по тёмному коридору.

Кара сидела на тюфяке, обхватив колени. Ждала.

— Где был?

— У Гривошипа.

— До полуночи?

— Работа.

Она хотела что-то сказать — я видел, как набрала воздуха и остановилась. Легла и отвернулась к стене. Рефлекс, который она приучала себя терпеть: давать пространство, которое я потребовал. Это получалось у неё тяжелее любой работы в Яме.

Через несколько минут дыхание Кары выровнялось, и я остался один с потолком и мыслями.

Система, значит. «Анализ» ранга G — пульс, дыхание, температура. Три параметра. Когда-нибудь этот навык превратится в полноценный рентген, который покажет мне всё, что я хочу видеть. Нужно только расти.

Гривошип уже ест при мне, шип опустился на миллиметр при прикосновении. Нервная проводимость восстанавливается.

Однако мои амбиции лежали на самом дне, под всеми цифрами и фактами. Впрочем, если зверь будет стоять на лапах, есть при людях и слушаться базовых команд — это доказательство. Его можно положить перед Гордеем и сказать: мой метод работает. Считайте монеты.

А если доказательство убедит — можно будет говорить о другом. О расширении и доступе. О том, что «стажёр с экспериментальной методикой» — это правда, которая приносит деньги.

Я уже проваливался в сон, когда в коридоре раздались шаги.

Они затихли у нашей двери.

Кто-то стоял там и слушал. Я перестал дышать, рука сама потянулась под тюфяк, нащупывая рукоять заточенного ножа.

Дверь не открылась. Шаги удалились.

Дарен? Клановый, который был унижен. Или кто-то из его дружков.

Я разжал пальцы на рукояти. Мог ли клановец не простить унижения на арене? Если я облажаюсь с Гривошипом, то попытаются сожрать меня раньше, чем Гордей.

Нужно больше информации, потенциальные союзники.

Память подсказала того самого деда, который рассказал мне про Пустого. Завтра же найду его.

Глава 9

Я нашёл старика у дрейковых загонов, где он вилами ворошил подстилку, работая размеренно и неторопливо. Звери в ближних клетках при его приближении вели себя иначе, чем при других подсобниках — молчали, провожали взглядом, но не скалились и не бросались на решётку.

Я не стал лезть с разговорами. Просто встал у соседней клетки, где дрейк бился боком о решётку, пытаясь расчесать зудящий бок, и молча плеснул из своего ведра раствор прямо на шкуру зверя, в место расчеса.

Щёлочь в слабой концентрации прижгла грибок. Дрейк зашипел, дёрнулся, но почти сразу затих и блаженно привалился к прутьям. Зуд ушёл.

Старик, наблюдавший за этим краем глаза, оперся на вилы.

— Рискуешь, — проскрипел он. — Если Гордей увидит, что тратишь моющее на зверей — вычтет.

— Да жалко тварюгу, — бросил я, не оборачиваясь. — Жирный, с хромотой, в углу... Переносит вес на правую при каждом третьем шаге. Если артрит запустить, он перестанет вставать через неделю. Тогда точно спишут.

Старик помолчал, оценивая.

— А ты что-то знаешь. Артрит, — сказал он наконец. — С прошлой зимы. Он спит у стены, там вода стекает по камню. Перевести бы в сухую клетку — да кому какое дело.

Один ответ — и он стоил всех моих наблюдений. Я видел хромоту, но не знал причину, а дед знал, потому что провёл в этих загонах больше лет, чем я прожил в обоих телах.

Хорошо, что я его приметил. Он знал Яму как собственные руки.

— А Кракелюры, — продолжил я, не давая паузе затянуться. — Их в одной клетке с десяток. Пульс под сто двадцать — вечный стресс. Есть смысл рассаживать, или они стайные и поодиночке дохнут быстрее?

Дед хмыкнул.

— Стайные. Рассадишь — перестанут жрать и сдохнут через неделю. Им друг на друге сидеть — как нам дышать. Только клетки маловаты, вот и нервничают. Раньше были побольше, но Гордей ужал — экономит.

Мы работали рядом, и разговор тёк между ударами вил и скрежетом скребка. Дед отвечал скупо, но каждый ответ попадал в точку. Он знал, какой зверь спит у сырой стены, какой не ест по вторникам, у какого аллергия на хитиновую муку в корме. Знания, которых нет ни в одном справочнике, потому что они существовали только в голове человека, который двадцать лет ходил мимо этих клеток каждый день.

Я решился.

— Притворщик, — сказал я. — В угловой клетке. Расскажешь, что за зверь?

Старик замер. Вилы остановились на полпути, и несколько секунд он стоял неподвижно, глядя в стену загона перед собой, будто решал — говорить или нет.

— Привезли месяц назад с вылазки, — сказал он наконец, и голос его стал осторожнее. — Никто не берётся ломать. Три укротителя пробовали — все трое вышли бледные и больше не заходили. Гордей держит на всякий случай, вдруг найдётся покупатель-смельчак.

Он помолчал и добавил совсем тихо, будто сам себе:

— Я к нему не подхожу. Он никогда не спит.

То самое, что я видел с первого дня — абсолютный контроль, зверь, который притворяется спящим, но не отключает уши.

Вопросы множились, как мухи над мусорной кучей, и каждый жужжал громче предыдущего.

Мы продолжали работать. За это время познакомились — старика звали Танис.

Ближе к обеду нас отправили таскать мешки с хитиновой мукой из кормовой в склад нижнего яруса. От муки першило в горле.

Мимо прошёл подсобник с тачкой и свалил в мусорную кучу ворох шкур и костей — отходы от утренней разделки. Сверху лежала рваная серая шкурка с клочками тусклой шерсти.

Танис бросил на неё взгляд и поморщился.

— Опять шакалью дрянь притащили. С окраины натаскают дохлятины, а нам — убирай.

Я промолчал. Тащил мешок и слушал.

— Пепельные шакалы, — дед закряхтел, перехватывая свой мешок поудобнее. — Мусор. Падальщики с окраин. Даже дети таких не берут — стыдно. Плодятся как крысы, жрут отходы, воняют.

— Что, настолько бесполезные? Это странно, — протянул я. — Все твари Раскола в чём-то хороши, разве нет?

Пока дед тянул мешок, на его лице мелькнуло сомнение.

— Знаешь... мой наставник рассказывал, что раньше шакалов побаивались. Мол, когда-то давно они были другими. Стражами, а не падальщиками. Но это было до Великого Прилива. Тысячи лет назад. С тех пор выродились.

Танис бросил мешок на место и отряхнул ладони.

— Не забивай голову, парень. Байки стариков хуже шакальей шкуры — ни на что не годятся.

Я поставил свой мешок рядом и ничего не сказал. Но слова деда зацепились за что-то внутри меня и остались висеть.

Стражи, которые деградировали? Южане во многом заблуждались, это уже выяснили. Поэтому зерно упало в почву, и я не знал, что из него вырастет — просто запомнил. Профессиональный рефлекс.

После обеда зашёл в мастерскую за бракованным хитином — официально, по договору с Гордеем. Мастер, здоровый мужик с ожогами на руках, молча достал из-под верстака ящик с обрезками. Пластины разных размеров, с трещинами и сколами, кривые — брак по меркам мастерской.

По моим меркам — сырьё. Я отобрал десяток подходящих, сложил в мешок и по дороге к загонам подобрал ещё: тонкую хитиновую пластину, которую дрейк сбросил ночью, и пару обломанных когтей из мусорной кучи. Всё в мешок, вечером в каморке разберу.

Мой сектор на этот день примыкал к тренировочной площадке, и сегодня я смотрел глазами человека, который начинал понимать, как устроена иерархия этого мира.

На площадке работали клановые ученики. Те, что проходили обучение в Питомнике на индивидуальных условиях — не работники Ямы.

У каждого — форма с символикой: цвет, характерный знак на груди. Снаряжение новое, подогнанное по фигуре, хитиновые нагрудники без трещин и сколов.

Звери перед ними — отборные, здоровые и ухоженные. Наставники-укротители, среди которых был и Шип, работали с каждым индивидуально.

Один клановый тренировал молодую мантикору — метод жёсткий, плеть и цепь, но грамотнее, чем у Дарена. Бил точно, без истерики, с паузами между ударами, давая зверю время обработать сигнал.

Профессионал, который знал, сколько давить и когда остановиться. Мантикора подчинялась — ложилась, прижимала уши, убирала жало. Метод грубый, результат — «тракторный», как я его назвал, но рабочий. Этот мужик понимал, что делает, и делал это хорошо в рамках той системы, которую знал.

Рядом, на соседней площадке — бесклановые ученики, работники Ямы. Другая картина. Звери — мелкие дрейки, нервные кракелюры, тварь с гребнем, которая кидалась на каждый звук. Наставник один на десятерых, который орал издалека. От его криков звери дёргались сильнее, чем от плети.

А мы — подсобники — вообще в стороне.

Дед прошёл мимо, увидел, куда я смотрю, и бросил на ходу, негромко:

— Семь кланов, семь территорий, семь хвостов. Кто не в клане — тот грязь под сапогом. Мы с тобой — грязь, парень. Не смотри туда, прими судьбу.

Я ничего принимать не собирался. Но промолчал, потому что слова без результатов — шум.

Шип даже успевал работать с тварью — средних размеров дрейком, который мотал головой и пытался вывернуться из ошейника.

Укротитель держал плеть в правой руке и бил точно, с правильным ритмом и дистанцией. Левая рука висела вдоль тела, и при каждом замахе правой — левая чуть дёргалась. Дрожь была видна даже отсюда, но Шип привык к ней и встроил в свою технику так, что непосвящённый не заметил бы. Дрейк перед ним лёг — подчинился и прижал голову к камню. Рабочий результат, чистое исполнение.

Профессионал с проблемой, которая медленно его убивала.

Ближе к концу смены, когда я скрёб пол у последнего загона, бесклановый ученик — из тех, кто компенсирует отсутствие таланта громким голосом — бросил в мою сторону через площадку:

— Эй, подсобник! Мою клетку первой почисти. И побыстрее — от тебя воняет хуже, чем от зверей.

Я даже не успел отреагировать.

Кара, которая несла ведро рядом, с лязгом поставила его на камень и развернулась к ученику. Плечи назад, подбородок вверх, кулаки сжаты — боевая стойка.

Я перехватил её за локоть:

— Спокойно. Не лезь на ученика.

Она вырвала руку, и в глазах полыхнуло знакомое бешенство:

— Он тебя оскорбил!

— Что с тобой? Знаешь ведь, что за это будет. Он просто шум. Не трать на него время.

Кара стояла и тяжело дышала, грудная клетка ходила ходуном. Борьба длилась секунды три. Девушка отступила, подхватила ведро и пошла дальше, не оглядываясь. Похоже, устала бороться с братом, который перестал давать себя защищать?

После смены я возвращался от Гривошипа через площадку. Рабочий день закончился. В углу, на каменном блоке у стены, сидел Шип.

Жевал свою вечную травинку и смотрел в темноту. Левая рука лежала на колене, и без работы тремор был отчётливо виден. Пальцы подрагивали мелкой дрожью. Укротитель не прятал руку — просто не знал, что на него кто-то смотрит.

Я прошёл мимо. Замедлил шаг на долю секунды, но не остановился и не повернул голову.

Шип заметил. Поднял взгляд:

— Чего?

— Ничего.

— Тогда вали.

Я лишь негромко бросил через плечо, будто проронил случайную мысль:

— Скорпикор ужалил? В левую руку?

За спиной повисла тишина. Даже травинка перестала двигаться. Шип замер, потому что понимал, что именно я произнёс вслух.

Зерно посеяно — посмотрим, что вырастет.

К клетке Гривошипа пришёл уже в сумерках, когда Яма затихла. Уже привычный набор — рубленая печень, кровь с водой, щепотка шипастой травы. Заточенный нож резал чище, и фарш получился однороднее, почти как паста. Мелочь, но зверю легче глотать, а мне спокойнее за его челюсть.

Гривошип ждал.

Когда мои шаги зазвучали в коридоре, он поднял голову и встал на лапы.

Сам, без раскачки! Впервые за эти дни он стоял при моём приближении, а не подползал на брюхе.

Я поставил миску у прутьев, и Гривошип шагнул к ней. Опустил голову и начал лакать. Стоя!

Потянулся к системе.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Пульс: 40. Частота дыхания: 14.

Температура: 37.8.

Температура поднялась. Все три показателя двигались в правильном направлении: пульс вниз, дыхание вниз, температура вверх к норме. Тело перестало экономить ресурсы и начинало выходить на рабочий режим, как двигатель, который прогрелся после долгого простоя на морозе.

+5 опыта (Анализ).

Гривошип доел и остался стоять у решётки. Морду не опустил — держал голову ровно, на уровне моих рук, и жёлтые глаза смотрели на меня с... ожиданием. Смертоносная тварь знала, что после еды я сажусь рядом и иногда протягиваю руку. Он привык к ритуалу и принял его как часть своего нового распорядка.

Я медленно опустил руку и положил тыльную сторону ладони на прутья. Гривошип привычно обнюхал, втянул воздух и отвернул морду. У-у-у-ух, зубастая тварь. Но для него — знакомый запах, знакомый человек, ничего нового. Я протянул руку между прутьями — к правому наросту на загривке.

Пальцы легли на гладкую кость. Поток отозвался сразу. Идущий по нервам, он расширялся по миллиметру, пропуская больше с каждым днём покоя.

Пульсация ровная. Я убрал руку и переместился к левому наросту — осторожно, давая зверю время почувствовать прикосновение и принять его. Этот почему-то прохладнее и жёстче. Пульсация под пальцами слабее и прерывистее, как будто сигнал проходил через повреждённый провод.

Левая сторона восстанавливалась медленнее. Почему — удар плетью пришёлся по левой? Или левый нарост крупнее и нерву нужно больше времени, чтобы пробиться через воспалённую ткань? Точного ответа у меня пока не было.

Шипы на загривке опустились ещё немного. Вчера они торчали под углом градусов в двадцать, сегодня — ближе к пятнадцати. Маленькая разница, которая означала большой сдвиг. Каналы раскрывались, нервная проводимость восстанавливалась, и зверь двигался свободнее.

Татуировки на моих предплечьях теплели при каждом прикосновении — с каждым разом чуть сильнее. Система молчала об этом, и я не знал, что именно происходило.

Гривошип выдохнул. Жёлтые глаза закрылись.

Получено опыта: 10. Получен уровень 4.

Анализ обновлён: добавлен параметр «мышечный тонус (общий)».